Часть 23. Откровение

На эскизах в ювелирной мастерской оно выглядело изящнее. В реальности же кольцо кажется слегка громоздким, но мне приходится снова напомнить себе, что именно подобный стиль и нравится Антону. В отличие от меня самого. Мне всегда нравилась сдержанная утонченность. Никакой вычурности, никаких нагромождений металла. Классика, немного разбавленная современностью, но все равно остающаяся собой.

Кольцо симпатичная девушка на пункте выдачи убирает в обычный целлофановый пакет. Она подает мне его с милой, дежурной улыбкой, а после столь же любезно протягивает терминал для оплаты картой. Гадать понравится Шастуну или нет – сейчас бессмысленно. Однако полнейшее изобилие у него подобных безделушек определенно выдает в нем если не коллекционера, то точно ценителя. И если среди его экземпляров царит железо, то мой подарок стоит на порядок выше, ведь кольцо полностью изготовлено из серебра. Конечно, влетело оно мне в копеечку, однако перспектива порадовать Антона и подарить ему нечто запоминающееся и долговечное быстро перевесило все доводы об экономии и моих весьма скромных за последнее время доходах

Едва я выхожу на улицу, в глаза тут же бросается яркая вывеска магазина подарков и сувениров. Здраво рассудив, что дарить подарок в целлофане слегка не комильфо, я направляюсь туда. Дверь открывается с приятным переливом колокольчиков над головой, оповещающих о новом посетителе.

- Здравствуйте! – парень за стойкой улыбается мне, словно старый знакомый, даже немного машет рукой и приглашает пройти внутрь, - проходите! У нас точно найдется то, что вы ищете.

- Надеюсь, - в глазах рябит от обилия красок, бесчисленных полок, под завязку набитыми разнообразными игрушками, коробочками, шкатулками, чашками и прочими безделицами, которые, обычно, как раз гордо и именуются сувенирами, отправляясь после покупки почетно пылиться на точно такие же полки в домах их обладателей.

- Ищете что-то конкретное? – парень выходит из-за прилавка, безошибочно улавливая мое намерение все-таки задержаться в магазине, - могу помочь?

- Вообще-то можете, - достаю из кармана шуршащий сверток, с трудом выуживая из него кольцо, и протягиваю его продавцу, - мне нужно упаковать его. Как подарок.

Судя по все той же широченной улыбке парня, проблем с моей просьбой у него не возникнет. Словно сказочный джин он, исчезнув буквально на мгновение, через секунду уже трясет передо мной сразу четырьмя коробочками, двумя обтянутыми мягким бархатом футлярчиками и даже одной маленькой шкатулкой. И все они, как на подбор, оказываются красного или розового цвета.

- Смотрите, выбирайте, пожалуйста! В принципе подойдет любой вариант. Кольца сейчас дарят не только в классических футлярах. Вполне подойдет и замшевый мешочек с вышитой надписью. Если что, можете заказать его у нас. Надпись изготовят, какую скажете. Ее цвет также можно будет выбрать.

Наверное, нужно все-таки сказать ему, что цвет не подходит изначально. Но парень так отчаянно старается, громко расписывая мне бесчисленные преимущества всех этих симпатичных коробочек, что невольно беру в руки одну из них и заинтересованно рассматриваю, невпопад кивая на бесконечные излияния продавца.

- Прекрасный классический вариант. Коробочка на скрытых магнитах. Не раскроется в неподходящий момент и этот «замочек» никогда не сломается.

Бархатная поверхность приятно греет кончики пальцев. Наверное, это даже чересчур. Ведь не предложение же я собрался Антону делать. С такими коробочками нужно вставать на одно колено и действовать далее, по сценарию. Как по писанному. Долго и счастливо. У нас же иная ситуация, и я, еще раз погладив подушечкой большого пальца приятную мягкость крышки, откладываю коробочку в сторону.

- Не нравится? – парень явно разочарован, но вида старается не подавать, все еще не теряя надежды впарить мне хоть что-нибудь, - давайте рассмотрим другие варианты. У вас какой случай?

Запущенный.

Так и хочется ему ответить, ибо это есть правда. Какой у нас случай не скажет, наверное, никто из нас. И куда мы катимся – тоже. Но грузить этого улыбчивого парня собственными проблемами и раздумьями точно не стоит.

- Я хочу сделать подарок. Своему хорошему другу.

- ДругУ? – его брови непроизвольно ползут вверх, - не девушке?

- Не девушке.

Мотаю головой, и он тут же, почти магически, убирает все товары. Словно Василиса Премудрая из старых сказок, едва ли не из рукава извлекает новые мешочки и футляры. На этот раз – темно-зеленого, синего и черного цветов.

- Тогда вам понадобятся такие.

Совсем другое дело. В глаза тут же бросается аккуратная темно-зеленая коробочка. Никакого бархата или замши. Небольшая, легкая и приятная на вид. И кольцо в нее поместится изумительно. И смотреться в ней будет также.

- Давайте его, - еще раз осматриваю футляр на предмет повреждений или брака, но он оказывается идеальным и целым, - подходит.

- Отличный выбор. Ваш друг точно останется доволен, - парень забирает товар у меня из рук и возвращается к кассе, а мои уши почему-то едва не полыхают от слишком сальной двусмысленности, скрывающейся за его последними словами. Остается надеяться, что продолжать эту тему он не станет, и вообще за время работы здесь наслушался еще и не такого.

На часах ровно десять утра, когда я неспешной походкой, гуляя, иду с остановки к дому. Смена сегодня выдалась непростой – половину ночи, не смолкая, выли сирены машин скорой помощи, выезжающих по бесконечным вызовам. В обычные ночи их случается не больше трех, но сегодня город побил все рекорды по звонкам в скорую. Когда же сирены, наконец, смолкли, неожиданно выяснилось, что шлагбаум на выезде внезапно перестал работать. Вызов ремонтника, его сопровождение в виде импровизированного Санчо Панса, потом доклад главному врачу – таким образом, и наступило утро, застав меня взъерошенным, дико уставшим и злющим, аки сам дьявол. В который раз я обещаю себе заняться плотными поисками более подходящей работы. Больничный сторож – отнюдь не предел мечтаний. И потом, какой бы тяжелой ни была работа днем, ночные смены выматывали меня хуже всякого аврала в дневное время. Но, в то же время, внутри неизменно вспыхивает напоминание, что на данный момент в приоритете – стабильность. Антон вот-вот окончит школу. Остро встанет вопрос с экзаменами, поступлением, учебой и обустройством на новом месте. Непонятно почему, но я уже как-то быстро и легко вписал себя во все это. Словно это вдруг аксиомой – мое присутствие в жизни Антона. Выпуск из школы, экзамены, переживания и волнение по поводу баллов, радость при поступлении и горечь неудачи – я странным образом видел себя во всем этом. Присутствовал там, делил с ним все, что доставалось.

Хотел быть рядом.

И глупо отрицать. Я хочу быть с ним. С каждым днем ощущаю это все яснее. Если это не любовь – то другой мне уже не надо. Пусть это чувство будет чем угодно – гипертрофированной заботой, чувством вины перед Антоном неизвестно за что, желание защитить или просто секс. Уже неважно, чем это является на самом деле. Имеет значение лишь то, что дальнейшей жизни без Шастуна я уже не представляю.

Квартира привычно встречает меня легким шлейфом туалетной воды Антона, которой он брызгается перед выходом из дома. Куртку он, видимо, решил сегодня не надевать, отдав предпочтение толстовке. Оно и верно – уже несколько дней апрель радует нас совершенно аномальной для себя погодой и настоящим летним теплом. Сбивая со своего пути все преграды в виде моих тапков и громадных кроссовок Шастуна, ко мне лохматым вихрем несется Месси, выражая такую безграничную радость от моего появления в квартире, будто он провел здесь в одиночестве не два часа, а, как минимум, пару месяцев.

- Привет, мальчик, - опускаюсь на колени, принимая летящий навстречу комок в объятия и подставляя лицо под шершавый теплый язык, - соскучился?

Месси облизывает мне щёки с совершенно сумасшедшей скоростью, а потом так же быстро выпутывается из моих рук, приглашая меня следовать за собой в направлении кухни.

-Только не говори, что Антон забыл покормить тебя.

Вообще-то Шастун относится к своему питомцу довольно ответственно. Но пару раз, безбожно проспав в школу во время моих ночных дежурств, когда некому как следует растормошить его бесчувственное тело в кровати, оставлял-таки несчастного щенка голодным до моего возвращения. Правда в те дни Месси не бежал ко мне из комнаты, а смиренно ждал прямо на пороге квартиры, всем своим обреченным видом и скорбными глазами указывая на жуткую безответственность хозяина, умчавшегося по своим делам и оставившего щенка на произвол судьбы на целых долгих два часа.

Но сегодня обе миски наполнены водой и кормом, который, правда нужно признать, Месси почему-то не жалует. Может похрустеть им ради приличия, но котлетам и жареной картошке он радуется по-настоящему, куда искреннее, чем этим сухим шарикам со вкусом мясного рагу.

- Хочешь чего-то особенного? – в холодильнике оказывается полупустая кастрюля пюре и пара позавчерашних тефтелей, - ну держи.

Он радуется мясному шарику куда меньше, чем я ожидал. Подозрительно обнюхивает его, косится на меня, и с некоторой опаской откусывает от него крохотный кусочек, словно пробуя на вкус.

- Ну, больше мне предложить тебе нечего, - сам-то я теперь буду довольствоваться одной тефтелькой, вместо двух, а наглый пес смеет проигнорировать мое щедрое подаяние и разочарованно удаляется по своим собачьим делам.

Наскоро принимаю душ, стараясь отогнать от себя неприятные мысли о нашем недавнем разговоре в этой самой ванне. Когда стоя под струями воды перед Антоном, я больше всего на свете боялся, что он все-таки ответит на мой дурацкий, и в то же время уже назревший вопрос. Ответит и скажет, что все еще любит этого Выграновского, бесплотной тенью теперь повисшего между нами после той проклятой беседы. Антон промолчал, но от его молчания едва ли стало легче. Но оно хотя бы оставило мне надежду. Надежду на то, что все образуется. Что прошлое, наконец, отступит, разожмет свои крепкие клешни и выпустит Антона, отпустит, даст вздохнуть и дышать полной грудью. Хочет ли этого сам Шастун – непонятно. Но я тогда пообещал и ему, и себе больше не возвращаться к этой зыбкой теме. Во всяком случае – пока.

Сегодня уже шестнадцатое апреля. И уже самое время задуматься о проведении дня рождения Антона, который состоится через три дня. Теперь, когда подарок готов и покорно ждет своего часа, надежно упрятанный в недрах постельного белья, нужно подумать, как и где мы отметим совершеннолетие Антона. Сам он еще ни единым словом не обмолвился об этом. Я и о дате-то знаю только лишь благодаря документам, которые видел в детском доме. Антон же никоим своим видом не показывает приближение своего праздника, словно его нет вовсе. Оно, в принципе, и понятно, в виду нашего весьма сдержанного материального положения и отсутствия у него собственного заработка, которым он мне продолжает периодически докучать. Заветная идея подработки никуда не делась. Просто затаилась, но не выдохлась. И стоит теперь в телевизоре мелькнуть рекламе о работе курьером или чем-то подобным, он непременно цеплялся за нее. Но я был непреклонен, продолжая доблестно и, надо признать, успешно отстаивать первостепенную важность образования и подготовки к экзаменам, которые оформлялись на горизонте все отчетливее и яснее.

Об этом, определенно, нужно поговорить с ним, когда он вернется из школы. Произойдет это примерно часа через четыре. Как раз есть время отоспаться после тяжелой и нервной ночи. Решив отказаться от картошки и тефтель, быстро делаю себе пару бутербродов и горячий кофе. Приятно обжигающий напиток расслабляет, и веки ощутимо тяжелеют с каждой секундой. И кто только придумал, что кофе бодрит и придает сил? После него тело, абсолютно расформированное и сдувшееся, словно шар, едва может доковылять до заветной постели. Намеренно не ложусь на диван. Телевизор смотреть не хочу, да и вообще он мне сейчас будет только мешать. И к тому же на диване уже прочно обосновался Месси, который настойчиво игнорируя купленный специально для него матрац, предпочитал ночью спать с нами.

***

- В кафе?

Антон слегка озадачен моим предложением и слегка сбит с толку. Не то чтобы эта тема была ему неприятна, но при ее упоминании он, до этого наперебой рассказывающий о предстоящем пробном экзамене, замолкает и странно зажимается.

- Ну да. Что скажешь? Там же, где были. И народ тот же соберем. Ребята явно сработались между собой.

- Я заметил. Журавль, кстати, начал к Оксанке подкатывать. Сам мне писал, что хочет ее в киношку пригласить.

- Мы соединяем сердца. Видишь, такие посиделки только на пользу всем.

Шастун молчит и сильнее прижимается ко мне со спины, пока я быстро разогреваю для него обед. Щекочет губами затылок, касается линии роста волос, ведет носом выше, зарываясь лицом в густой «ежик» на макушке и заставляет меня сжиматься и вздрагивать от слишком приятных ощущений и толпы мурашек, бегающих по спине туда и обратно.

- Накладно это выйдет. Пиздец как.

Щелкаю кнопку на чайнике, убавляю газ и поворачиваюсь к нему, прямо в кольце длинных рук. Привычно слегка задираю подбородок вверх, чтобы суметь заглянуть в глаза и нежно обнимаю за талию. Желание внутри уже нарастает. Антон шумно выдыхает через нос, когда я легко толкаюсь бедрами вперед, а потом сам подается навстречу, вжимаясь и потираясь пахом о мое бедро. Руками спускаюсь к пояснице, очерчиваю косые мышцы на талии, пробегаюсь пальцами по животу и останавливаюсь на тазовых косточках, слегка надавливая и сжимая их.

- Это же твой день рождения. Его нужно отметить, как полагается.

- Блять, Арс... Я ведь...

- Антон, - приходится прервать его, потому что прекрасно понимаю, какие именно доводы последуют за его этим виноватым «накладно», - не думай об этом. Мы же не на яхте праздновать будем. Всего-то просто посидим в кафе. Тебе не обязательно считать каждую копейку проживания со мной. Я уже говорил об этом миллион раз.

- Говорил, - покорный выдох прямо мне в губы, - но я не могу, блин, об этом не думать. Сам прикинь – мало того, что кормишь. Так еще и днюху справлять. В кафе, блять! Я не подохерел ли, спрашивается?! Не дурак же. Понимаю, что не шикуем. И одному тебе горбатить на двоих не очень-то. Так что...

- Прекрати. Мы говорили об этом уже. Сколько еще нужно повторить, что ты мне не в тягость? Да каждый день с тобой, Антон, стоит тысячи ночных дежурств. Неужели ты думаешь, что мне нужна какая-то расплата от тебя или что-то подобное? Я просто хочу сделать тебе приятное. И твой день рождения как нельзя лучше располагает к этому. Что в этом такого?

- Это можно, - его голос становится ниже на пару тонов, а ладони спускаются вниз по моей спине, - я про приятное. И ты можешь это сделать прямо сейчас. Может только каким-нибудь другим способом...

Он мурлычет совсем по-кошачьи, так же мягко и глубоко, чувственно покусывая мочку моего уха, и пальцами орудуя в районе паха. Обед ожидаемо откладывается. Противостоять ему не выходит, хотя, честно признаться, я попытался. Каждый его выдох в шею и хриплый шепот, заставляющий колени подгибаться, а тело – податливо плавиться, не оставляют мне никаких шансов. Он сам ведет процессом, от начала и до конца. Раздевает меня, окидывая таким взглядом, от которого кровь разгоняется в какие-то доли секунды, скользит ладонями по линиям ключиц, гладит плечи и руки, ласково разминая мышцы пальцами. Стягивает с себя бессменную толстовку, сверкает совершенно шальными глазами и садится на столешницу, притягивая меня к себе за резинку домашних шортов.

***

- Я ж говорил, - он дышит мне в плечо тяжело и прерывисто, все еще цепляясь за мою спину кончиками обжигающих пальцев, - пиздец, как приятно.

Только Шастун может описать ослепительный, долгий оргазм так, что несмотря на ломоту в теле и остаточную судорогу в ногах, я смеюсь. Дыхание вырывается рвано, смешивается между нами, пока я, пытаясь собрать себя в кучу, стараюсь хотя бы отлепиться от Антона. Он держит меня неожиданно крепко, щекочет кожу выдохами и что-то неразборчиво шепчет.

- Что? – в голове все еще шумит, поэтому сосредоточиться не выходит.

- Говорю, как теперь садиться за ебучие уроки? Спать хочется, что пиздец!

В доказательство своих слов он широко зевает и тычется лицом мне в грудь.

- И на что ты такой матершинник?

Приходится отстранить его от себя под недовольное бурчание. Собственной несчастной футболкой тщательно стираю с себя и Антона липкую холодную сперму, бросая на него редкие взгляды исподлобья. Слишком разомлевший, Шастун почти киселем растекается на кухонном столе, склоняя голову в бок. Глаза у него предательски закрываются, а дыхание постепенно выравнивается. Когда я заканчиваю, он ловит мою руку и тянет к своей груди.

- Поделай еще так.

- Как?

- Ну, вот как сейчас. Только без мокрой футболки. Ладошкой.

Остается только хмыкнуть, сорвать с его приоткрытых губ легкий поцелуй и продолжить импровизированный массаж. Лечь на стол полностью Шастуну мешает только стоящая за ним ваза с печеньем и собственные два метра, которые ну никак не поместятся на крохотный столик, иначе он давно расплылся бы по нему с блаженной улыбкой, играющей сейчас на его лице.

- Кайф какой...

Кожа под пальцами теплая и очень гладкая. Абсолютно безволосая грудь, без единой родинки, которыми сплошь усыпана моя собственная грудь и плечи. Антон же походит на куклу – аккуратную, ровную, тонкую и изящную. Его хочется рассматривать, трогать, но предельно осторожно, касаться изгибов длинной шеи, пробегаться кончиками пальцев по линиям ключиц, таким острым и хрупким на вид. Почти по-девичьи тонкая талия, но крепость мышц на животе и стройных боках не оставляет места ни женственности и присущей девушкам мягкости. Тело Антона похоже на струну – несмотря на внешнюю хрупкость и тонкость, оно невероятно крепкое и сильное. Я знаю это по себе, когда едва не задыхаюсь в его объятиях. Когда перестаю шевелиться, стоит ему только сильнее прижать меня к стене, отрезая пути к отступлению. Когда он властно разворачивает меня к себе, целуя требовательно и глубоко.

- Арс...

- М?

Антон уже полулежит, свесив ноги и опершись на локти за спиной. Запрокидывает голову назад, открывая моему взгляду длинную шею в пересечении тонких голубых вен и переплетении мышц. Он весь, полностью, настоящий эстетический оргазм. И глядя сейчас на Шастуна, такого расслабленного, притягательного, довольного и открытого - чувствую, что получаю его сполна, наслаждаясь ослепительной утонченностью и красотой его тела. Уже не подростка, а молодого привлекательного мужчины.

- Может, ну его?

- Кого? – собственные мысли тягучим медом разливаются по отяжелевшей голове и соображать становится вдруг невероятно сложно. Похоже, Антон прав. Сейчас мы оба просто завалимся спать.

- Кафе.

Он поднимает голову, смотрит серьезно и прямо, лениво покусывая нижнюю губу.

- Антон...

- Нет, погоди. Я хотел тебе кое-что другое предложить.

- Что же?

Он поднимается с локтей, разминает затекшие руки. Садится удобнее, ерзая по уже начавшему опасно шататься столу. Обнимает меня за шею, облизывает пересохшие губы и говорит доверительно тихо.

- Давай вдвоем отметим?

Что плещется в его глазах – непонятно. Они так близко, что я могу с точностью назвать все оттенки, переливающиеся сейчас внутри этих бездонных океанов в дневном свете кухни.

- Антош, да хватит уже...

- Нет, серьезно. Давай отметим вместе, одни. Вдвоем с тобой.

Что он хочет сказать этой неожиданной просьбой? Ему все еще неловко от того, что он не сможет заплатить? Или он просто, действительно, хочет отметить праздник наедине? Видимо это сомнение отобразилось на моем лице слишком ясно, потому что он, прочитав его безошибочно, как впрочем, и всегда, тут же продолжает.

- Это уже не про деньги, не подумай. Я, правда, хочу провести этот день с тобой. Погода заебись, я прогноз на выходные смотрел – так же тепло будет. Можно на природу выбраться.

Он говорит, а картинки, строящиеся из его слов, уже хороводом мелькают у меня перед глазами. Солнечный день, пикник, вкусная еда и мы вдвоем где-нибудь далеко от города.

- Ну что? Согласен?

- А ты как думаешь?

***

Погода подыгрывает нам, как и предсказывал Шастун. Девятнадцатое апреля выпадает на исключительно солнечный и теплый денек, без единого облака на небосводе, совершенно безветренный и тихий. И к тому же – это суббота. Мои-то рабочие смены от дня недели не зависят, а вот Антона выходные очень даже порадовали. Я заранее поменялся на работе, подгадав так, чтобы у меня были свободны оба дня. Закупив без малого целую тонну продуктов, мы встали перед новой проблемой. Куда именно ехать не знал никто из нас. Вооружившись гаджетом, Шастун за полчаса выстроил нужный маршрут, по которому мы, после двух часов на электричке, предположительно окажемся в отдаленном дачном поселке.

- Ну а уж там найдем, куда идти! Там и речка, судя по карте, имеется.

- Не купаться же ты собрался?

Пока я сосредоточенно упаковываю провизию в большую дорожную сумку, Шастун торопливо собирает Месси. Щенка без разговоров было решено взять с собой. Как будто почуяв предстоящую прогулку, он, беспрестанно виляя хвостом, по пятам следовал за Антоном, словно боясь, что хозяин может про него забыть.

    Дорога пролетела довольно незаметно, если не учитывать, что в электричке образовалась небольшая давка. Как оказалось, воспользоваться отличной погодой решили не только мы, а еще около триллиона дачников, которые, словно сговорившись, все ломанулись в один несчастный поезд, подзавязку нагруженные бесчисленными громадными корзинками с рассадой, рюкзаками и удочками.

    - Не так уж все и плохо, - едва не размазанные по стенке тамбура мы стоим плотно прижатые друг к другу несметным количеством недовольных тел, а Месси, напуганный такой массой народа, покорно затихает в руках Антона, - зато никаких пробок.

    Шастун говорит это с такой широкой улыбкой, которая ну никак не вяжется с ситуацией и накалившейся вокруг обстановкой, при которой откуда-то из вагона уже слышится ругань. Несмотря на это, я улыбаюсь ему в ответ, свободной рукой с трудом нащупывая его пальцы.

    После выхода из душного адища, под гордым названием электропоезд, мы, словно два потерянных миньона с собакой, некоторое время недоуменно крутим головами по сторонам в тщетных попытках сообразить, в какую именно сторону двигаться. Связь, вполне ожидаемо, здесь оказывается нестабильной, и через пару попыток включить навигатор, интернет просто тихо уходит в туман. На наше счастье в самой деревне оказывается достаточно многолюдно, поэтому после нескольких расспросов случайных прохожих и еще получаса ходьбы в заданном направлении, мы все-таки выходим к реке.

    - Красота! – раскидывая длиннющие руки в стороны, Антон жмурится на солнце и подставляет лицо под теплые лучи, - бля, как же тут заебись!

    Осмотревшись как следует и придя к выводу, что мы здесь, действительно, одни, я сбрасываю с плеч рюкзак, оставшийся у меня еще с туристического школьного прошлого, и подхожу к Антону, нежно обнимая его со спины.

    - Ну, скажи же, - продолжает он, накрывая мои руки ладонями, - здесь же, определенно, лучше, чем в кафешке?

***

    Нескольких бутылок пива хватает, чтобы меня знатно разморило после трудной дороги и тепла. Лениво развалившись на покрывале, я, с трудом держа глаза открытыми, наблюдаю, как Антон, вдоволь потоптавшись на берегу, осторожно пробует воду кончиком пальца. Месси, до этого волчком вертевшийся вокруг нас и оббегавший всю округу по несколько раз, теперь тоже лежит рядом со мной, уставший и сытый, подставив лохматое пузико под ласковые лучи.

    - Ну, нахуй! – решительно заявляет Антон, возвращаясь и открывая еще одну бутылку.

    - Холодная? – на всякий случай уточняю я, хотя и без того ясно, что недели тепла недостаточно, чтобы согреть воду как следует, тем более, в речном течении.

    - Пиздец, какая.

    Антон делает глубокий глоток и тянется к карману толстовки, извлекая оттуда помятую пачку сигарет.

    - А так хорошо бы сейчас окунуться.

    - Помню, однажды мы так же с пацанами в школе искупались. Тогда такая же жара стояла в апреле. Вот мне тогда досталось дома! Думал, мама прибьет меня на месте, когда она узнала.

    Такая история, действительно, имела место. И сейчас, даже в такую несвойственную апрелю жару, купание кажется мне абсолютно дикой затеей. Однако раньше я был отчаянным малым и любил временами испытывать нервы и терпение родителей на прочность.

    - А где она сейчас?

    - Кто?

    - Твоя мама? И отец?

    Вопрос не ранит уже достаточно порядочный срок. Наверное, потому что долгих прощаний и слез у нас практически не было. Все случилось так быстро, что я едва помню те жуткие полгода. Просто в один момент я оказался в пустой квартире, с двумя свидетельствами о смерти в руках и противными увещеваниями каких-то дальних троюродных тетушек и их фальшивыми рыданиями.

    - Их нет. Уже почти четыре года.

    Антон смущается собственного вопроса. Он молчит еще несколько секунд, а потом осторожно добавляет.

    - А что случилось?

    - Онкология. По иронии судьбы у обоих сразу. Сгорели за полгода один за другим без шансов.

    Шастун замолкает. Ему неудобно за эту поднятую тему, да и мне говорить сейчас об этом совсем не хочется. Рана давно переболела и затянулась, напоминая о себе крайне редко. Я никогда не был особенно привязан к родителям, и как бы больно мне тогда не было, я смог это пережить и перешагнуть.

    - Давай не будем об этом.

    - Извини.

    - Ничего. Это осталось в прошлом, и я давно смирился и переболел.

    Разговор почему-то не клеится, но и молчание между нами давно не напрягает. Я отстраненно наблюдаю за Антоном, и неожиданная мысль, пришедшая в голову, вдруг пронзает меня молнией через все тело. Забавно даже, что к этой теме мы не притрагивались с первого дня нашего знакомства.

    - А твои?

    Шастун оборачивается медленно, пронзая меня потерянным пустым взглядом. Сейчас он думает о том же, о чем и я – понять не сложно. Трудно только угадать, хочет ли вообще он развивать эту тему дальше.

    - Я один.

    - Совсем никого нет?

    Он со свистом выпускает из легких воздух, а я неосознанно напрягаюсь. Тема зыбкая и, наверное, стоит еще сто раз подумать, продолжать ли ее вообще. Сколько еще таких между нами? Скользких, неустойчивых участков, которые опасно прогибаются и трещат по всем швам, стоит нам только неосторожно ступить на них? Выграновский, родители, изнасилования, к которым мы тоже никогда больше не возвращались, будущее, которое сейчас в разы туманнее и мутнее прошлого, каким бы оно ни было. Их так много и на каждую нужны тонны терпения, времени и снова терпения. Мы вернемся к ним, обязательно. Но, может быть, не сейчас. Я тут же обещаю себе заткнуться и скорее перевести разговор, но Антон вдруг сам говорит дальше, запинаясь, и мне не остается ничего, только слушать и наблюдать, чтобы лед под нами не треснул.

    - Сам же все знаешь – в детдом я в три месяца попал. Как в документах написано. Подбросили на порог, как котенка полудохлого. Когда осознанно соображать начал – ненавидел всех и вся люто. Потом срослось как-то. Даже интересно стало. Спросил у Петровны, тогда до Шеминова еще она директрисой была. Она закудахтала, папку откуда-то притащила, помню. Сказала, что про отца вообще сведений нет. Мать бросила меня и пропала. Потом выяснилось, что вроде как в колонию загремела, когда мне год исполнился. И вскоре там от туберкулеза умерла. Я, в принципе, догадывался, что в живых ее нет. Потом, через какое-то время, опять спросил. Уже про других родственников. Но Петровна сказала, что нет никакой информации. Обещала в ментовке уточнить. Но так это и замялось постепенно. А потом Шеминов пришел, и начался вообще пиздец тотальный. Там уже не до предков стало.

    История нередкая для детского дома. Даже почти классическая. За полгода работы там я успел начитаться личных дел ребят по самое «не хочу», где были истории в разы страшнее рассказа Антона. Ему просто не повезло. Или, наоборот. Потому что жизнь с такой «матерью» для крохотного малыша обернулась бы для него сущим кошмаром. Если не стала бы трагедией.

    - Я и дня рождения своего точного не знаю. И имени. Петровна сказала, что сведений из роддома о моем рождении нет. Походу дома вылупился. И дату рождения приблизительную поставили. Просто прикинули по моему весу и росту на момент регистрации вроде как.

    Странно, но в его взгляде нет ни капли злобы или грусти. Он говорит об этом на удивление спокойно и ровно. Видимо, тоже переболел давным-давно. В детских домах не любят слабых. Распускать сопли там особенно некогда, особенно учитывая ситуацию Антона. А ему и тосковать-то было не по кому. Ребятам, которые осиротели или которых забирали из семей в осознанном возрасте, приходилось куда тяжелее, ведь они все помнили. И другую, пусть не лучшую жизнь, и родителей, пускай и не самых радивых. Антон же другой жизни не знал от рождения, и только теперь, впервые оказавшись за стенами приюта, начинал понемногу привыкать к ней.

    И ко мне.

    - Раньше думал, вот выпущусь, на работу охуенную устроюсь. Тачку куплю, в кругосветку уеду. А потом уже яснее соображать начал. Трезвее на все смотреть. Особенно после знакомства с Шеминовым. Тогда и понял, что жизнь-то, оказывается, сплошной пиздец. Только и знай, что успевай от себя отгребать. Сейчас уже про кругосветку с тачкой и не думаю. Хату бы получить положенную. И на том бы спасибо.

    Квартира ему, действительно, положена, как выпускнику детского дома. Но отпускать его куда-то мне совсем не хочется.

    - Выделят. Обязаны выделить. Только вот про качество нигде не написано. Никто не гарантирует, что тебе не достанется развалина в столетней хрущевке с протекающим потолком и отсутствием канализации.

    - Да похуй, - Антон метко отправляет бычок в реку, отстраненно наблюдая, как струйка дыма тут же пресекается при контакте с холодной водой, - главное – не обратно в этот гадюшник. Куда угодно, лишь бы не туда.

    - Тебе не обязательно никуда уходить. В моей квартире нам обоим вполне хватит места.

    Говорю это, а внутри все испуганно замирает и сжимается в комок. Что он ответит, как вообще себя поведет – непонятно. Но от его ответа сейчас зависит то, чем мы будем жить дальше.

    - Спасибо, - он странно ежится, словно от порыва ветра, хотя над нами не шевелится ни единой веточки. Смотрит на воду, баюкая в пальцах очередную сигарету, а потом устало растирает ладонями лицо.

    Достаю из кармана заранее приготовленную коробочку и подползаю к нему ближе. Обнимаю за пояс, целую в теплую кожу на шее, тут же покрывающуюся мелкой гусиной кожей, и протягиваю раскрытую ладонь. Антон улыбается, наклоняет голову, подставляя шею под новые поцелуи, и берет подарок.

    - С днем рождения. Когда бы оно ни было.

    - Точно, - он быстро справляется с тонкой лентой, которой красиво перетянута коробочка, секунду рассматривает ее гладкую поверхность и открывает ее.

    - Арс...

    Его полный изумления выдох заставляет меня невольно задержать дыхание. Он неотрывно смотрит на кольцо, которое гордо отсвечивает округлыми серебряными боками на солнце, а я считаю долгие секунды до его реакции.

    - Ты охренел что ли?..

    Шастун поворачивается, сверлит меня удивленным взглядом, и мне с трудом удается протолкнуть в себя глоток воздуха. От волнения все внутри у меня сжимается в тугую пружину, которая почти звенит от напряжения.

    - Не нравится?

    - Издеваешься? Да оно стоит, блять, наверное, как вся твоя зарплата! Нахуя такая роскошь, блин?!

    Он запинается, теряя слова, и путается в собственных мыслях от искреннего изумления. Во всяком случае, я очень надеюсь, что это именно оно. Антон держит коробочку в пальцах, словно величайшую драгоценность на свете, и то и дело возвращается восхищенным взглядом к кольцу.

    - Не думай об этом хотя бы сейчас, ладно? Просто скажи, нравится или нет?

    - Очень, но...

    - Вот и отлично, - беру его ладонь в свою руку и достаю кольцо, пресекая любые дальнейшие попытки к возражению, - значит, я угадал.

    Антон дышать перестает, безмолвно наблюдая за моими действиями. Рассудив, что надеть кольцо на безымянный палец будет слишком уж двусмысленно, я опускаю украшение на мизинец Шастуна. И надо же, оно приходится точно впору, садится как влитое, и я понимаю, что ни на какой другой палец оно просто напросто не налезет. Держу ладонь Антона в своей руке, еще несколько мгновений любуясь и наслаждаясь эстетикой серебра на его длинных пальцах, а потом касаюсь губами чуть шершавой кожи на тыльной стороне.

    - С днем рождения. И знай, что тебе совсем не обязательно куда-то уходить. Я всегда помогу тебе и поддержу, в какой бы ситуации ты не оказался.

    - Спасибо, - его голос странно подрагивает, но глаза смотрят уверенно и прямо, - вообще за все, Арс. Спасибо тебе, правда. Если бы не ты... Хуй знает, как бы все вообще повернулось.

    - В детский дом ты больше не вернешься. Теперь ты совершеннолетний, и Шеминов до тебя не доберется. На следующей неделе я попрошу Позова, он привезет все документы о выпуске. А там, если захочешь, займемся квартирой. Вместе.

    Сердце испуганно заходится мелкой дрожью, стоит только мне договорить. Слова смелые. Даже слишком, наверное. Но мне необходимо было сказать их именно сейчас. Антон теряется, медлит с ответом, отводит глаза и отстраненно прокручивает кольцо на мизинце. Где-то внутри меня все та же скрученная пружина уже начинает опасно подрагивать, заставляя сердце то и дело болезненно сжиматься от каждого нового толчка.

    - Очень красивое, - Шастун гладит подушечкой пальца гладкую поверхность, но почему-то снова замолкает, заставляя меня едва ли не скулить от неопределенности и затянувшегося молчания.

    - Я рад, что тебе понравилось.

Давить на него сейчас совсем не хочется. Ответ терпит. И я потерплю столько, сколько нужно. Я сказал то, что думаю. Теперь его черед. Пусть немного свыкнется с этой мыслью, обдумает, решит сам. В конце концов, насильно заставить его остаться я все равно не смогу. Хотя, в глубине души, я так отчаянно надеюсь на это, что боюсь, что однажды вариант наручников и батареи в комнате станет вполне приемлемым для меня.

Потому что просто не смогу уже отпустить его.

- Я иногда думаю, что было бы, если бы я все-таки пошел в полицию, - голос Антона значительно оседает и приглушается, когда он заговаривает снова, - если бы все-таки сдал Шеминова. Мне поверили бы?

- Не знаю. Думаю, потребовались бы веские доказательства.

- Например?

- Например, полный осмотр врачей после твоего пребывания у Макарова. Следы изнасилования на твоем теле. Это и стало бы для Стаса приговором.

Антон морщится, кивает и замолкает вновь. Чувство вины в его голосе слишком явное, чтобы его не заметить. Прошло время, и сейчас он, наконец, может верно оценить всю жуть ситуации. Пересмотреть то, в чем был замешан. И это, очевидно, все еще сильно пугает его. Настолько, что у него не получается сдержать дрожь в голосе, а пальцы то и дело сжимаются в кулаки.

- Как думаешь, он продолжает это делать?..

Я и сам не раз ловил себя на этой мысли.

- Не знаю. Надеюсь, что нет.

- А я думаю да, - горько добавляет Антон, поджимая и кусая губы, - от такого бабла сложно отказаться.

Все верно. Быть может, Шеминов и прижал хвост на какое-то время, но вряд ли полностью забросил эту грязную затею.

- Ты все еще можешь дать показания, - осторожно замечаю я, но Шастун тут же ощутимо напрягается, - это точно даст повод полиции для проверки. Кто знает, может быть, они найдут другие доказательства. Или свидетелей.

В голове тут же мелькает последнее предостережение Шеминова. Он пригрозил мне, что если Антон сдаст его, то он потянет меня за собой, обвинив в педофилии. Пока я размышляю, стоит ли говорить об этом Шастуну, он вдруг резко оборачивается и мотает головой.

- Нет. Не могу. И не хочу, Арс.

- Ты не...

- Нет, погоди. Можешь меня трусом считать. Можешь ненавидеть за слабость или за что угодно, но все так и есть. Я боюсь возвращаться туда, Арс. Боюсь вообще всю эту хуйню мутить заново. Знаю, сука, что это может с другими повториться. Знаю, но ты даже не представляешь, насколько мне страшно. Я понимаю, что должен бы сдать этого уебка, но никак не могу. Просто... Просто, блять, не могу.

Чувство вины мучает его сильнее, чем я думал. И сейчас это видно невооруженным взглядом. Он может храбриться, материться, как последний сапожник, развратно сверкать глазами и кусать губы, но внутри у него все еще сидит слабый маленький мальчик, который пережил такое, что не каждый взрослый смог бы осилить. Он все еще слаб, все еще сломлен внутри, и поддержка нужна ему сейчас, как никогда. Пускай он не признается в этом открыто, но каждое его слово сейчас и жест буквально молят о помощи. Он не справляется, мучается, терзается внутри.

И боится. Страх все еще пересиливает все другие эмоции, какими бы сильными они не были. И я не могу винить его за это.

Он сглатывает и спешно отворачивается, надеясь, что я не замечу блеска в его глазах. Сдержать слезы получается с трудом, но Антон справляется с собой. Несколько раз шмыгает носом и тянет воздух, пытаясь выровнять сбившееся дыхание.

- Терпила позорный – вот, кто я такой. Грязная, пользованная шлюха, которая теперь старательно под нормального человека маскируется. Не знаю... На твоем месте, я бы себе даже руки не подал. Ты ведь все знаешь, а все равно остаешься рядом. Зачем тебе это все? Ты весь такой правильный, добрый такой, а вынужден со мной...

- Заткнись, Шастун! Просто замолчи, Бога ради.

Сжимаю его ладонь слишком сильно и резко, до боли, почти насильно заставляя его умолкнуть и повернуться. Он стреляет в меня покрасневшими глазами, снова шмыгает и упрямо смыкает губы в тонкую линию. От его слов внутри что-то холодеет, и мне становится почти физически больно от этого слишком мерзкого ощущения. Он не должен так думать. Не должен даже мысли допускать, что может быть мне противен. Как еще ему доказать? Как раскрыть все то, что расцветает в душе, стоит ему только прикоснуться? Он – мой дурман. И я сдаюсь ему, не сопротивляясь и надеясь. Сдаюсь, потому что знаю, что проиграю. Потому что знаю, что не хочу выигрывать. Такие чувства, такие эмоции – совершенно новая ипостась для меня. Неизведанная, чистая, манящая своей необычностью и остротой ощущений. Знал ли я, что смогу однажды т а к влюбиться? Сложить на плаху все, что было у меня до Антона – отношения, работу, самого себя – сложить и ни капли не жалеть о содеянном? Забыть обо всем, что имело значение до него. Просто стереть из памяти, открыть для себя новые горизонты и утонуть в них так, что до сих пор не могу дойти до дна. Я погружаюсь в него, растворяюсь, умираю без воздуха и света, но лишь покорно иду дальше, без страха. Сомнения отброшены и выбор сделан. В тот самый миг, когда он впервые поцеловал меня в лифте. Как бы я ни брыкался, сколько бы ни пытался найти тщетных объяснений и оправданий, было ясно уже тогда – не спастись. Он стал проклятием для меня. Личным, персональным дьяволом. Змием, искушающим и сладким, как сам грех. Все мои метания, все сомнения тлеют, стоит ему лишь потянуться навстречу. Лишь подойти ближе, чем положено. Лишь дотронуться губами до моих губ. Теряюсь тут же, безбожно, в ту же секунду капитулирую позорно и слабо. Видано ли – взрослый мужчина не может противостоять мальчишке! Пускай красивому, пускай манящему, но такому юному. Мне самому от этой мысли не по себе, но организм отказывается повиноваться. Он колдует со мной, ворожит или опаивает чем-нибудь. Или все вместе. Или просто он именно тот, кому я предназначен. Никогда не верил во всю эту хрень, но Шастун разрушил уже не один мой привычный уклад, так почему бы не сломать и этот? Иначе как вообще объяснить эту тягу к нему? Как объяснить эту сумасшедшую любовь, когда на все готов, лишь бы быть еще ближе?

Человек бессилен перед своей смертью, а я – перед ним.

- Я люблю тебя. И, надеюсь, теперь ты сможешь, наконец, понять мотивы всех моих поступков. Не знаю, как еще доказать тебе, что ты никогда, никогда, слышишь, не будешь противен мне. Я не отвернусь от тебя ни при каких обстоятельствах. Уже не смогу.

Он хлопает глазами растерянно, удивленно и, кажется, даже немного испуганно. Я, конечно, не надеюсь на признание в ответ, но все же от неожиданного откровения дышать становится ощутимо легче. Давно нужно было сказать ему.

- Я...

- Не отвечай ничего сейчас. Ладно? Я вижу, что ты ошарашен и немного сбит с толку. Просто знай это. Обдумай все, реши сам, что ты хочешь делать дальше. Но знай, что я всегда рядом с тобой. Мне совершенно все равно, что было раньше. Главное – сейчас мы вместе. Я люблю тебя, Антон. И отчаянно надеюсь, что смогу уберечь тебя от повторения всех тех кошмаров.

***

К вечеру мы оба порядочно набираемся. Моменты откровения и грустных воспоминаний плавно отходят на второй план, и, после неопределенной по счету бутылки, мы пьяно хохочем над попыткой Шастуна все-таки окунуться, а потом дружно выуживаем палкой из воды его кроссовок. До станции мы добираемся на автопилотах, благодаря бодренькому Месси, который едва ли не тащит нас на поводке за собой, не позволяя завалиться в ближайшие кусты. Разомлевший от алкоголя, я вообще с трудом ориентируюсь и без того на незнакомой местности. Антон то и дело пытается привести в чувство навигатор, но когда на горизонте маячит долгожданная железнодорожная платформа, мы с радостными криками бросаемся туда. Благо, что вокруг никого не оказывается. К моменту прибытия поезда мы успеваем даже вздремнуть на единственной узенькой скамеечке на платформе, доцеловаться до искр перед глазами и боли в губах, наиграться с Месси, который был бодрее и свежее нас обоих, и даже почти решить остаться здесь на ночлег. Но гудок подходящего поезда тут же пресекает наполеоновские планы. Вагон оказывается на удивление полупустым. Забившись в самый отдаленный угол, мы падаем на сидение. Шастун прижимает меня к стене всем телом, пьяно бормочет что-то себе под нос, и пальцами норовит забраться под резинку моих спортивных штанов. Сопротивляюсь вяло, из последних сил отталкивая от себя его руку, старательно игнорируя возмущенное мычание в шею. Подошедшая кондукторша, окинув нас откровенно подозрительным взглядом, протягивает нам билеты и сквозь зубы желает приятного пути, спеша поскорее отойти на безопасное расстояние.

- Походу, она нас спалила, - глубокомысленно выдает Антон, тычась носом мне прямо в ухо.

Гением тут быть, определенно, не нужно.

- Походу да, - бурчу я в ответ, бесславно проигрывая битву со сном, который наваливается на меня все сильнее, под ритмичное постукивание колес поезда и уютную качку вагона.

К тому моменту, как мы добираемся домой, Антон успевает купить еще по бутылке пива, оправдываясь тем, что у него сегодня праздник и ему можно делать вообще, что захочется. Вернув растерянный в электричке алкогольный градус, мы с трудом вваливаемся в несчастный лифт, едва не забыв на площадке уже уставшего Месси, что удивительно, при его, казалось бы, неиссякаемой энергии. Шастун многообещающе ухмыляется и смело шагает навстречу. Потом мы несколько раз игнорируем открывающиеся по прибытии на нужный этаж двери, потому что руки Антона уже творят под моей футболкой что-то невообразимое.

- Сейчас еще и соседи спалят, - только и могу выдохнуть я, едва не захлебываясь в накрывающем меня лавиной наслаждении.

Антон тихо фыркает, отстраняется и выходит на площадку. Щенок уже сидит у двери, всем своим видом показывая, как сильно он хочет домой. Ключ, скотина, поддается не сразу, и краем хмельного сознания я успеваю даже удивиться, как мы вообще не потеряли его сегодня, учитывая наше плачевное состояние. В прихожей Антон на ходу сбрасывает с себя кроссовки, один из которых все еще мокрый насквозь, и блаженно потягивается всем телом. Я же, до предела заведенный поцелуями в лифте, только и успеваю скинуть обувь и пьяной, но все же стрелой метнуться к нему, на ходу толкая в спальню. Шастун подчиняется, нахально ухмыляясь, и, мгновенно перехватывая инициативу благодаря разнице в росте, прижимает меня к стене и оставляет на моей шее влажную дорожку из поцелуев. Обводит пальцами контуры лица и губ, холодя кожу серебром на мизинце. Я вздрагиваю от этого прикосновения и сильнее подаюсь бедрами навстречу. Накрываю ладонью пах Антона, и с наслаждением впитываю в себя собственное имя, сорвавшееся с его распахнутых губ.

- А-а-а-р-р-р-с...

Его стон проходится по моей коже теплым выдохом. Волной проносится по плечу, оседает на разгоряченном теле и отдается в сознании многотысячным эхо. Он пьян, но от этого его обаяние только усиливается. Мой тоже хмельной разум капитулирует, и я уже даже не пытаюсь думать, не стараюсь анализировать или соображать. Плыву по мягкому течению, которое ласкает меня через штаны сильной ладонью, и обнимаю за плечи, исступленно выцеловывая каждый открытый сантиметр кожи.

Антон медлит. Не торопится, снимая с меня одежду. Толкает к стене, заставляя лопатками прижаться к ней вплотную, опускается на колени и перед моими глазами тут же рвутся тысячи петард. Мне смотреть вниз нельзя, но глаза опускаются сами, и я безнадежно теряюсь в его откровенно-развязном взгляде и таких правильных, смелых движениях. Сверкая глазами, Шастун стягивает с меня штаны, но оставляет трусы на месте. Осторожно тянет штаны со щиколоток, убирает их в сторону и ведет ладонями вверх по ногам, не отрывая от меня взгляда. Ласкает кончиками пальцев, сжимает, оглаживает каждую мышцу

и с м о т р и т

Я кончить готов от одного только его взгляда.

Силой заставляю себя глаза отвести, голову вверх поднять, лишь бы разорвать контакт. Иначе надолго меня точно не хватит. Поднимаю глаз к потолку, но в ту же секунду разряд тока едва не подкашивает колени. Воздух вокруг заканчивается так внезапно, что мне приходится рот распахнуть и как рыбе, выброшенной на берег, хватать губами спасительный кислород. Стена оказывается под рукой невероятно кстати – и прежде чем посмотреть вниз я, как следует, опираюсь ладонью о прохладную поверхность.

Антон целует меня прямо через ткань. Касается губами, трется щекой и почти невесомо ласкает пальцами. Словно на вкус пробует, осторожничает, не спешит. Обводит губами по всему основанию, чуть сжимает пальцами и вдруг, стрельнув глазами на меня, совершенно бесстыдно и развратно проводит по всей длине языком. Тонкая ткань трусов намокает и липнет к коже, уже не скрывая под собой абсолютно ничего. А Шастун, откровенно наслаждаясь процессом, моим абсолютным подчинением и неконтролируемой слабостью перед ним, повторяет все заново.

Как я не теряю сознание – загадка для меня. Из горла вырывается не то стон, не то крик, но удержаться на ногах получается лишь благодаря надежной стене рядом. Его язык, даже через ткань, обжигающий настолько, что тонкая кожа почти плавится под ним. Вместе с тем, что осталось от моих бедных мозгов. Антон снова ведет языком по всей длине, гладит ладонями мои бедра и сжимает ягодицы, прижимает меня ближе к своему лицу и глухо стонет, прямо в пах. Я без сил балансирую где-то на границе сознания от сногсшибательных ощущений и совершенно невыносимого вида, открывающегося мне сверху. Сердце колотится так гулко и быстро в районе горла, раненой птицей трепыхается в бесплотных попытках освободиться из этих сладких тисков, гонит кровь с немыслимой скоростью по пылающему телу и вот-вот перегорит от слишком ярких эмоций. Зарываюсь пальцами в волосы Антона, чуть оттягиваю их, путаюсь в коротких пшеничных прядях и стараюсь удержать собственное сознание на плаву.

Когда он стягивает с меня трусы, силы покидают окончательно. Я понимаю, что большего напряжения уже не выдержу. Антон же, словно решив добить меня окончательно, все так же не спеша, ведет ладонью по всей длине до основания, чуть смыкая пальцы, несколько раз проводит вверх и вниз, а потом, видимо, насладившись моим полностью потерянным и отключившимся видом, нежно касается губами головки.

Тут колени уже подкашиваются. Тело простреливает мощнейшим разрядом тока, а сердце все-таки не выдерживает. Замирает в груди, пока я, с трудом вообще оставаясь в сознании и разуме, тяжело опускаюсь на кровать. Тихо посмеиваясь, Антон что-то говорит мне, но его слова долетают до меня лишь непонятными обрывками. Я его уже не слышу. Как и самого себя. Шастун улыбается, разводит мои ноги шире, давит мне на плечи и заставляет лечь на кровать. Не подчиниться или взять контроль в свои руки нет никаких шансов, поэтому просто делаю, как он хочет. Простынь под спиной приятно-прохладная и такая гладкая. Успеваю насладиться ее мягкостью лишь толику секунды, пока губы Антона не вышибают из меня все остатки чего бы то ни было. Он двигается медленно, смыкает губы плотно, а внутри так горячо, что та самая простынь нещадно комкается у меня в кулаках, и, наверное, даже рвется в них. Потому что то, что он со мной делает, выше всего. Это не похоже ни на Пашу, ни на Алену. Ни на кого вообще. Я люблю его, и он сейчас доводит меня до того самого пика, до которого уже не довести никому. Мысли рассыпаются, тают под натиском наслаждения, которое обжигающей патокой течет по венам и артериям. Думать не получается, как ни старайся. Остается лишь собственное тело, которое словно деревенеет. Системы замыкает, и они перегорают одна за другой, оставляя меня в кромешной темноте. Власти у меня над самим собой уже нет, но Антон лишь глухо стонет, берет глубже – и очередной барьер трещит по швам.

меня нет здесь

И ничего уже нет. Только его губы, такие правильные, ласковые и горячие. Только его руки и пальцы, умелыми и смелыми движениями доводящие до безумия. Его стоны, глухие, но такие сладкие. Мир вертится вокруг нас, кружится с такой бешеной скоростью, вихрем клубится и нас за собой тянет. Силы покидают меня, когда Шастун, чуть смыкая губы, задевает головку зубами. Меня едва не подбрасывает от этого. С непонятно откуда взявшейся волей, я поднимаюсь и сажусь на кровати. Тяну Антона вверх и впиваюсь обветренными и сухими губами в его. Мой стон сплетается с его выдохом, а пальцы уже тянут вверх непослушную безразмерную футболку. Мне хочется коснуться его, дотронуться везде, и руки сами собой начинают лихорадочную гонку по желанному телу. Шастун навстречу с готовностью подается, льнет к груди, целует шею и ласкает языком. Руками по спине блуждает, царапает, цепляется за плечи и вдруг, раздвинув ноги, садится мне на колени, обхватывая мои бедра своими ногами. Прислоняется лбом ко лбу, дышит тяжело и глубоко, обнимает за шею и двигается навстречу. Ткань его джинсов твердая, но эта сумасшедшая твердость, соприкасаясь с моей обнаженной кожей, лишь усиливает и без того безумные ощущения.

- Какой же ты, блять, сейчас красивый... - Антон выдыхает мне прямо в губы, цепляет зубами нижнюю и чуть оттягивает, - красивый...

Обхватывает меня пальцами, начиная движение, а я тщетно пытаюсь нащупать ширинку на его джинсах. Молния поддается не сразу. Когда я уже почти готов сломать несчастный замок, он сдается и плавно скользит вниз. Расстегиваю пуговицу и ныряю ладонью внутрь. Шастун и сам уже на пределе. Обхватываю его член прямо сквозь ткань боксеров, сжимаю и с удовольствием наблюдаю, как уже Антона выгибает под моими касаниями. Это заводит еще сильнее, и я повторяю движение, смыкаю пальцы чуть сильнее, ласкаю горячую кожу и наслаждаюсь открывающимся мне видом. Антон откидывает голову назад, прогибается в спине, стонет совершенно бесстыдно и громко, толкается вперед и млеет, стоит мне только начать ладонью новое движение. Хочется почувствовать его всего, но джинсы на нем мешают коснуться полностью.

- Снимай... - меня хватает только на одно слово, но Антон подчиняется. Скользит с моих коленей, сбрасывает одежду и снова возвращается ко мне.

- Так лучше? - его слова горячим дыханием отпечатываются на коже, но тут же бьются, словно хрупкое стекло, когда он своими длинными пальцами, обхватывает сразу два члена. Мы задыхаемся в ощущениях, теряемся, тщетно пытаясь глотнуть кислорода. Между нами не остается ничего, кроме вакуума, переплетающихся стонов и просьб не останавливаться.

- Лучше... - внутри меня словно на части рвет. Мне кричать хочется, громко, чтобы все услышали. Чтобы он понял, что так мне только с ним и больше ни с кем, - я люблю тебя...люблю тебя...

Сердце удары пропускает и замирает, когда он убирает ладонь. Целует меня, вдруг так нежно и ласково, тянет к себе за затылок, зарываясь пальцами в мои волосы. Приподнимается на коленях, ерзает и сам направляет мой член в себя, опускаясь осторожно и медленно. Стон вырывается из меня вместе с хрипом, когда я чувствую эту тесноту и тепло. Глажу руками его бедра, колени, сжимаю в ладонях тонкие лодыжки, наслаждаясь их хрупкостью и изящностью. Шастун замирает, привыкает к ощущениям, но лишь на секунду. Продолжает движение, насаживается снова и опускается уже полностью, на всю длину.

- Антон...

Внутри него так горячо, что язык начинает заплетаться. Слова не формируются, а перед глазами все плывет слишком ярко и быстро. Губами чувствую губы, а под руками тело Антона вновь начинает движение. Он выгибает спину, поднимается и опускается обратно, все так же губительно медленно. Стонет в голос, жмется навстречу, стараясь быть еще ближе, теснее и безумнее. Обвиваю его за пояс, подстраиваюсь под ритм и ловлю губами каждый его хрип и стон. На груди и висках выступает мелкая испарина, и я чувствую, что Антон тоже горит. Его спина под моими пальцами становится влажной, а движения ускоряются и делаются резче. Ныряю лицом ему в шею, сцеловывая соленые капли и пьянею от каждой из них.

- ...люблю тебя...ты слышишь...я люблю...тебя...

Слова вырываются из меня с каждым новым толчком и рассеиваются в загустевшем воздухе, который стал почти осязаемым. Теперь уже я перехватываю инициативу. Подхватываю его, задаю темп, вбиваюсь в его тело размеренно и быстро, с каждым разом углубляя толчки. Антон извивается в моих руках, уже почти кричит. Его губы сохнут от стонов, а по плечам уже струится пот. Толкаюсь снова и снова, еще сильнее и глубже, не останавливаюсь. Чуть отстраняю его от себя, вхожу под другим углом, и Антона мгновенно сотрясает дрожь от новых дурманящих ощущений. Он цепляется за меня почти отчаянно, в буквальном смысле держится за плечи, чтобы не упасть, подстраивается под ритм и сам насаживается сильнее.

- Антон...

еще толчок

стон

выдох в ключицу и соленый пот на губах

- люблю...

вдох

- я люблю тебя...

Оргазм накрывает меня долгожданной и яркой лавиной, сметающей все на своем пути. Тело прошивают тысячи электрических разрядов, оседая покалыванием в кончиках пальцев. Разум отключается окончательно, и момент разрядки, моей и Антона, полностью выпадает из памяти, оставляя после себя лишь приятную судорогу, сотрясающую тело и слабость в ногах. Шастун оседает в моих руках. Обмякает, падает на меня, обнимая за шею. Пытается выровнять дыхание и мелко дрожит в моих руках.

- Посмотри на меня, - приподнимаю его лицо ладонями и ловлю почти полностью расфокусированный, помутневший взгляд, - Антон, я люблю тебя. Ты слышишь? Люблю. И хочу, чтобы ты остался со мной. Тебе не нужно никуда уходить. Останься со мной. Ты теперь все для меня. И без тебя я уже не смогу.

Он тянет носом воздух, мажет кончиком языка по пересушенным губам и на мгновение теряется с ответом.

Отпускать его от себя не хочется. Антон так близко, так правильно касается грудью моей груди, ласкает дыханием и пальцами выводит неясные символы на плечах. Это наша черта, за которой уже не будет недомолвок, стеснения, неловкости и сомнений. Сейчас мы на том самом рубеже, после которого - или вместе, или уже никак. На полутонах выехать не получится, и мы оба понимаем это. Слишком переплелись, слишком запутались между собой. Мораль, приличия, постоянные «нельзя» и другие бесконечные запреты, из-за которых тяга друг к другу только усиливалась и крепла. Мы молчали, предпочитали не думать, баюкали внутри все вопросы и недосказанности, из-за которых временами едва не сводило ноги от страха. Сейчас все на ладони, прямо перед нами. Я открылся полностью – ничего в тени не осталось. Да и тени тоже давно нет. Внутри меня сейчас только солнце, которое мое, собственное, зеленоглазое и такое ослепительно сияющее, что временами смотреть на него даже больно. И перед этим солнцем я раскрываю все свои оставшиеся немногочисленные карты.

- Не отвечай ничего. Просто знай это, ладно?

Антон мягко кивает. Молча перебирает пальцами волосы у меня на затылке, смотрит нежно и задумчиво, клонит голову в бок. Касается щеки, виска, поправляет мою давно сбившуюся челку аккуратным движением и склоняется к лицу. Близко, почти касаясь губами губ, но не целует. Смешивает дыхание, жалкие миллиметры между нами кроит без страха, сглатывает шумно и замирает.

- Я тоже.

Его шепот проходится по коже почти осязаемым касанием. Я каменею вслед за Антоном, даже дышать перестаю, впитываю его в себя всего, по капле.

мне остаться здесь нужно

утра уже не надо

остановите, блять, вселенную

Потому что его слова на коже бы выжечь. На венах отпечатать и разнести вместе с кровью. Лишь бы в себе оставить, спрятать так глубоко и надежно, чтобы навсегда. Чтобы потом возвращаться к ним, перечитывать, переслушивать без конца.

сохранить

- Тоже тебя люблю.