Часть 21. Не озвученые признания

Внутри звучит очередной медляк. Дым от многочисленных кальянов заволок все помещение туманной дымкой, и теперь приглушенный свет почти осязаемыми прямыми лучами пронизывает танцпол. Краем глаза выхватываю танцующих Журавля и Оксану. Позовы сидят рядом: Дима уже откровенно дремлет на стуле, а Катя очень оживленно беседует с Матвиенко, который с горящими глазами показывает ей свои работы в телефоне и неторопливо потягивает приличных размеров кальян, возвышающийся на нашем столе.

- Ну, наконец-то! – Сережа активно машет мне рукой, - я уж хотел за тобой идти. Все нормально?

Вышел бы – точно охуел от зрелища.

- Не очень. Слушай, мне что-то совсем херово, - как можно артистичнее изображаю плохое самочувствие, тяжело опускаюсь на стул и, для достоверности, прикашливаю и закатываю глаза, - похоже, мне сегодня уже хватит.

Пускай меня лучше сочтут слабым дохляком, который напился до ручки в собственный день рождения, чем очередной шанс для нас с Антоном будет безвозвратно упущен. Шастун стоит всего этого. Тысячи раз.

- Ты такой бледный, Арсений, - Катя взволнованно качает головой и заботливо дотрагивается рукой до моего лба, - и, кажется, у тебя даже поднялась температура.

Еще как поднялась, Кать. И не только температура. Внутри полыхает настоящий пожар, и если не потушу его - разнесет пол-округи. Сожжет меня изнутри, испепелит, выжжет до основания, потому что все ограничители уже давным-давно перегорели, а каждое касание только подкидывает дров и раздувает пламя еще сильнее. Все, что мне нужно – это уйти отсюда и как можно быстрее.

- Тошнит? Голова не кружится? – мгновенно преобразившись в заботливую тетушку, кудахчет Матвиенко, наливая полный стакан минералки, и протягивает его мне.

- У меня вроде в сумке Аспирин был. Хотя сейчас он тебе вряд ли поможет, - Катя смотрит с таким искренним сочувствием, что обманывать ее становится просто-напросто совестно.

- Подташнивает. И кружит так неслабо. Не надо, видимо, было все подряд пить, - снова закатываю глаза, отворачиваюсь и на этот раз, как назло, встречаясь взглядом с Анной, поглядывающей на меня из-за своего столика с озадаченным, грустным личиком, - о-о-о-о-й, мне, наверное, надо на воздух.

- Слушай, может, домой поедешь? – Серый с опаской поглядывает на весьма достоверную испарину на моих висках, - ты реально какой-то зеленый.

- Нет, ну как я уеду? – разваливаюсь в стуле, тяжело дышу и всем видом изображаю самого больного в мире человека, в лучших традициях Карлсона, - это же моя вечеринка.

- Арс, это уже не твоя вечеринка, - Матвиенко цокает языком, а Катя, перегнувшись через стол, участливо поддакивает ему.

- И правда, поезжай домой. Зачем мучить себя? Ребята все поймут. Да и к тому же, - она с улыбкой оглядывается на вальсирующих Суркову и Журавлева, - им явно уже не до нас. Поезжай, а мы тут сами завершимся.

Хочется расцеловать ей руки, но вместо этого лишь слабо киваю. Поднимаюсь на ноги, пошатываюсь для верности, отдаю Сереже карточку, несмотря на все протесты, и в его сопровождении двигаюсь к выходу.

- Отдай карту Оксане потом. Код ты знаешь. А я на работе у нее заберу.

- Хорошо, хорошо. Не переживай. А кстати, где Антон? Его давно не видно.

Пока я объясняю Матвиенко, что Шастуну уже пора якобы возвращаться в центр, и я как раз завезу его по дороге, вовремя замечаю, что Анна уверенно движется в нашу сторону.

- Ладно, Сереж. Спасибо, что приехал. И спаси меня, - короткий кивок в сторону надвигающейся девушки и Матвиенко тут же расцветает.

На улице машина уже ждет нас. Антон топчется рядом, докуривая сигарету. Увидев меня, он молча забирается на заднее сиденье, а я сажусь рядом. Мы трогаемся с места под слишком громкую и динамичную музыку, которая долбит из динамиков и заставляет водителя, молодого парня с комплекцией Шварценеггера, покачивать головой в такт, совершенно не обращая на нас ни малейшего внимания. Антон ерзает на сиденье, то и дело бросая на меня заинтересованные взгляды. Перебирает пальцами браслеты, смотрит на мою руку, на которой покоится его подарок и трет ладони между собой.

- Что наплел? – он наклоняется, чтобы сквозь музыку я смог услышать его.

- Сказал, что плохо себя чувствую. Перебрал. Бывает.

- И они поверили? – он смотрит с удивлением и усмешкой, - как-то это неправдоподобно звучит. И выглядит. Ты вполне нормальный.

- Я приложил все свои актерские способности, будь уверен. Они сами выпроводили меня.

- Понятно, - он мнется, и я буквально чувствую исходящее от него волнение и почти электрическое напряжение. Он хочет что-то сказать, но, похоже, никак не решится начать. Облизывает губы, бросает мимолетные взгляды в окно и рассматривает свои кроссовки.

- Не громко, мужики? – подает голос водитель, чуть повернувшись к нам, - могу убавить, если что.

- Нет, нет. Все нормально, - знал бы он, что громкая музыка заботит нас сейчас меньше всего.

- Я не это имел в виду.

Ну, наконец-то.

Антон придвигается ближе, на какой-то миллиметр, говорит так, чтобы я точно его расслышал и смотрит в глаза, отчаянно стараясь увидеть внутри меня что-то, чего мне и самому-то не отыскать уже никогда.

Ответов.

Что же между нами?

- Я не собирался вчера благодарить тебя...этим.

Он бьет меня, даже не касаясь и пальцем. Просто выворачивает наизнанку, шинкует в мелкую мель, и мне невыносимо тошно от воспоминаний вчерашнего проклятого вечера.

проебались

Оба и по-крупному.

Но разговор неизбежен. И, к тому же, целовать Антона прямо в машине - не самая удачная затея, учитывая размер мышц нашего водилы, поэтому время, определенно, стоит занять беседой. Тем более, тема для нее весьма и весьма наболевшая за последние сутки.

- Я знаю.

Не верит. Смотрит – и душу медленно из меня выкручивает, вырывает с корнем, ныряет внутрь, лишь бы увидеть, узнать, прочувствовать до конца. Он сейчас передо мной настоящий. Измученный сомнениями и метаниями, точно так же, как и я сам. Словно в отражение собственное смотрю. Антон рядом со мной, тоже кружится в этом бесконечном водовороте из переживаний, морали и нескончаемых вопросов и запретов. Топчется на месте, отчаянно не зная, как сделать следующий шаг и стоит ли вообще шагать дальше. Не остановиться ли, не вернуться? Впервые вижу это сейчас так четко в его грустном, растерянном взгляде. Он не знает, куда себя деть от этой смеси растерянности и смущения, и каждое слово дается ему неимоверно тяжело.

он боится

Осознание этого едва не подкашивает.

Антон боится.

Он не двигается, но всем своим существом тянется ко мне. В глаза заглядывает, ищет. Боится, что оттолкну. Что не стану слушать. Вышвырну и дверь перед ним захлопну. Не знает точно, что ему делать – прощения просить или выйти из машины. Боится, что не пойму. Что не захочу понимать.

Что-то внутри бьется звонко. Разлетается на мелкие, острые осколки, рассыпается в пыль и забивает легкие, что не вздохнуть. Нервы или их жалкие остатки натянуты слишком туго. Одно неосторожное движение – и всем рецепторам кранты. Ибо обострены и воспалены до крайности, до точки, до гребаного предела, когда назад уже хода нет.

- То, что ты вчера сказал...

- Нет, подожди, - он перебивает меня, запинается, слова даются ему с огромным трудом, но я лишь молюсь про себя, чтобы он не замолчал, - я... мне нужно...

- Антон...

- Я даже не думал, что ты мои слова таким образом воспримешь. Даже представить не мог. Просто ляпнул, не подумав. А ты...

Снова запинка. Его дыхание рвется, теряется между нами, он весь словно сжимается в комок, ссутулившись, отводит взгляд и поджимает губы. Бормочет, глядя себе под ноги, но вполне отчетливо и ясно.

- Мне хорошо с тобой.

выстрел

Антон никогда не промахивается. А сейчас я к тому же слишком близко для промаха.

- И я не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо.

Мы все еще едем? Или уже остановились? Для верности оглядываюсь за окно, но мир вокруг словно прекращает свое движение. Все замирает между нами, густеет, повисает в воздухе, беспомощно болтаясь на слишком тонких, истертых нитях, грозясь вот-вот сорваться.

- Я никогда не подумаю плохо о тебе, Антон.

Хочется поцеловать его. Коснуться раскрытой ладони, лежащей на сидении. Обнять до хруста ребер, зарыться носом в пропитанную сигаретным дымом одежду до чертовой остановки уже ненужного сердца.

- Не знаю, что стало со мной, если бы не ты, - я постепенно растворяюсь в его тихом голосе и от его слов пьянею быстрее, чем от всего выпитого за вечер, - ты столько сделал для меня. Столько раз просто рядом был. Разговаривал и слушал. И мне действительно хочется отблагодарить тебя. Как бы это ни звучало, но это так. А вместо благодарности я могу лишь сидеть у тебя на шее и дарить на день рождения дурацкие браслеты.

Он с досадой кивает на мою руку, украшенную его сегодняшним подарком.

- Ничего он не дурацкий, - становится по-настоящему обидно за браслет. Тем более для меня он в разы ценнее дорогущих часов Матвиенко. Не в обиду Серому, - кстати, где ты его купил?

- Я не покупал.

Мне нужна всего секунда, чтобы смениться с лица. А Шастуну - еще половина, чтобы усмехнуться в ответ на мой ошарашенный взгляд.

- Не бойся, я не украл его.

- Тогда откуда..?

- Он мой. Один из моих.

Антон наклоняется и шепчет так доверительно и горячо.

- Но самый любимый.

Он весь сейчас – живой. Я не видел его таким никогда. И только сейчас понимаю, как жестоко обманывался, когда считал, что изучил его, раскрыл, прочитал. Только сейчас он передо мной настоящий, чувственный, искренний и такой красивый.

- Спасибо тебе, - его пальцы находят мою ладонь, чуть сжимают, пробегаются кончиками по коже и замирают в касании, - за все.

Становится невыносимо тесно в довольно просторном салоне. Нам мало места, потому что обломки разрушающейся между нами стены занимают почти все пространство. Они и меня бы погребли под собой, но я, кажется, отрастил-таки столь желанные в детстве крылья, и теперь парю где-то высоко и недосягаемо.

Признаться ему сейчас – и снести одним ударом все, подчистую. Даже дыма не останется, рассеется по ветру и прогонит смог. Однако я молчу, берегу слова внутри, пока машину трясет на подъезде к дому, а водитель уже посматривает на нас в зеркало заднего вида, словно напоминая о своем присутствии.

До лифта мы добираемся в молчании, даже на достаточно почтительном друг от друга расстоянии. Как будто все уже сказано, и теперь лишние слова могут только все испортить, как было вчера. Когда двери расходятся в стороны, Антон входит внутрь первым. У меня в памяти вспыхивает неоновая яркая картинка. Мелькает коротко, но так живо, что невольно ныряю в воспоминание, когда точно так же мы входили в этот самый лифт. Когда я сорвался к нему среди ночи, после одного единственного звонка.

«простите, что разбудил вас»

Когда я почти ничего не знал об Антоне.

«объясни, что же случилось»

Когда еще не знал, чем обернется тот звонок и наше ночное рандеву из парка до моей квартиры.

«я не за этим вам позвонил»

«а зачем тогда?»

«я не могу вам сказать»

Даже не догадывался об ужасе, творящемся вокруг Антона и меня самого.

«меня опять хотят взять под опеку»

Я всего лишь испытывал симпатию, только начинал осознавать масштаб собственных чувств и эмоций к этому нескладному, худому, высоченному мальчишке, который едва не захлебнулся в слишком бурном течении.

«и что здесь такого?»

Еще не знал, что течение накроет и меня.

«всё»

Еще не знал, что утону.

Когда лифт начинает движение, Шастун шагает навстречу. Отсвечивает потемневшими, бездонными глазами, губит, без надежды на спасение, но я и не надеюсь. Падаю в его объятия, уже изученным движением ныряя носом в воротник его толстовки. Сейчас жар уже отпускает, и желание отходит на второй план, уступая место той самой близости и щемящей нежности. Антон обнимает крепко, обвивает своими длинными руками, прижимает к себе, словно хочет защитить, оградить от всего на свете. Странная ирония, ведь это я, кажется, кичился его защитой и мнил себя супергероем, спасающим его от гребаного, бессердечного мира. Но сейчас отпускаю все и лишь блаженно таю в его руках, словно хрупкая свеча на слишком сильном огне. Мы так близко, что, кажется, я даже сердце его слышу. Размеренное, гулкое, горячее, живое. Цепляюсь за мягкую белую ткань, и только сейчас замечаю, что Шастун оставил в кафе куртку.

- Прикинь, я куртку забыл в кафешке, - шепчет Антон мне в макушку.

И кто после этого скажет, что телепатии не существует?

- Матвиенко все заберет, не переживай. Он ответственный. Даже когда пьяный.

Его смех проходится по волосам легким дыханием, шевеля и приятно щекоча их.

остаться бы здесь

ехать в лифте до самого неба

Двери распахиваются, но мы не двигаемся с места. Свет слепит, но я лишь прячу привыкшие к темноте глаза на груди Антона, а он крепче смыкает руки на моей спине. Дежавю накрывает неслабое, и не меня одного.

- Как прошлый раз.

Приходится все-таки запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Антон нежно улыбается, глядя на меня сверху вниз, и мажет кончиком языка по губам.

- Я еле дотащил тогда тебя до квартиры. Уже подумывал бросить прямо в подъезде.

- Что же не бросил?

Такой открытый сейчас. Меня от него, от всего него, в тугую, болезненную пружину сворачивает. Она трещит, гнется, ноет, но если распахнется сейчас – пламя наружу вырвется. Его запах – сигареты, алкоголь – накрывает, топит, окунает в самую бездну прямо вниз головой, чтобы наверняка. Последние мысли убивает, останавливает кровь и тормозит пульс.

- Никогда не брошу.

В этом поцелуе – все.

Осознание – мой – добивает.

И возрождает к жизни снова, когда мы буквально вваливаемся в квартиру, спотыкаясь обо все углы и косяки. Ногой захлопывая дверь, я не замечаю, когда Антон успевает стянуть с меня пиджак. Он перехватывает инициативу, ведет меня в сторону комнаты и, путаясь в руках, пытается снять футболку. Толкает в стену, дразнящим языком проходясь по шее и выбивая из меня глухие стоны. Медленно, плавно оглаживает живот, грудь, пробегается кончиками пальцев по ремню, задевает тазовые косточки и у меня едва не подгибаются колени. Тянусь к его губам, кусая и терзая каждую из них, влажно и тягуче, смакуя каждый сантиметр нежной кожи.

- Блять, - вдруг шипит Шастун, чуть не подпрыгнув на месте, а я, сквозь заволоченное сознание ощущаю, как к ногам жмется что-то мягкое и теплое, - Месси!

Ах, да. Я совсем забыл о нашем новом сожителе, как и Антон, по всей видимости, судя по его откровенно удивленному и даже немного испуганному лицу.

- Придется его накормить, - он нехотя отстраняется, наклоняется, чтобы взять щенка на руки и уходит с ним на кухню.

Понятия не имею, чем он будет потчевать питомца, но слышу, как хлопает дверца холодильника, какое-то шуршание и торопливые шаги обратно.

- Отдал ему всю колбасу, - он смеется, мазнув губами по моей щеке, переплетает пальцы, и я чувствую прикосновение каждого из его бесчисленных колец.

- Придется нам завтра довольствоваться сыром, - веду ладонями по его рукам, вверх, оглаживая, наслаждаясь прохладой ровной кожи, сжимаю плечи и перемешиваю наше дыхание, пьянея с каждым новым глотком воздуха.

Шастун, наконец, стягивает с меня футболку. Комкает ее, почти со злостью отбрасывая в сторону. Кончиками пальцев проходится по моей груди, гладит, сжимает, останавливается и целует. У меня перед глазами фейерверки рвутся, отсвечивая в глазах разноцветными бликами, а в штанах становится совсем невыносимо горячо. Вселенная замирает, оставляя нас наедине, а я почти захлебываюсь, почти задыхаюсь от переизбытка, от желания, от всего того, что делает со мной Антон своим губами и руками. Остается только вжаться сильнее в стену и хватать губами загустевший воздух, который почти кипит вокруг нас. Он проникает внутрь, обжигает легкие и смешивается с моим собственным внутренним вулканом.

не останавливайся

Шепоту так и не удается выйти из груди. Он вырывается с гортанным хрипом, когда Шастун, мазнув языком по слишком чувствительному соску, прихватывает его зубами и одновременно тянется к ремню на брюках.

- Такой красивый...

Его шепот оседает на коже внизу живота. И только сейчас осознаю, что он уже стоит на коленях, а его губы в слишком опасной близости от моей ширинки.

- Антон, - с трудом справившись с онемевшими конечностями, я поднимаю его за локти и тяну вверх, - нет...

- Почему? – глаза у него словно два омута, заволоченные таким густым туманом, что зелени уже нет и в помине, - разве ты не хочешь?

хочу

- Не... не сейчас, - язык предательски не слушается, пока Антон своими руками очерчивает, гладит и сжимает. Трогает невыносимо, невозможно приятно, улыбается и так безумно правильно двигает кистью по молнии на моих брюках.

- Не так... - разум покидает меня, - не сейчас.

Не он должен сейчас на коленях стоять, а я. Выцеловывать его имя на его же коже, умолять, просить о большем. Но все, что я могу в данный момент – глухо стонать сквозь сомкнутые зубы и молиться, чтобы не сойти с ума от слишком бешенных ощущений.

Антон послушно поднимается, выдыхая мне прямо в лицо. Большим пальцем вычерчивает контур моих губ и шепчет, опаляя обжигающим дыханием.

- Как скажешь.

Пользуясь секундной заминкой, стягиваю с него толстовку, а за ней и футболку под ней. Антон теряется на мгновение, словно смущенный, скользит помутненным взглядом по моему лицу, а я не могу оторвать от него глаз. Он замирает, пропускает вдох, кажется, даже немного краснеет.

мой

Где взять сил, чтобы вздохнуть?

Я растворяюсь, на атомы рассыпаюсь от него.

Человек не может быть таким красивым.

Тянусь к нему, жмусь изо всех сил. Целую в губы, касаюсь кожи на шее, спускаюсь к груди, языком вычерчивая на груди Антона не озвученные признания. Шастун под моими руками плавится, выгибается навстречу, подается вперед и каждый его стон отдается во мне тысячным эхом. Эмоций сейчас слишком много. Они переполняют, вьются внутри сумасшедшим вихрем, рвут в клочья оставшиеся в живых нервные клетки. Хочется закричать, выстонать их, поделиться, отдать хоть часть, чтобы Антон тоже почувствовал. Чтобы он знал, что творится сейчас внутри.

Когда он неожиданно дергает меня к себе, я едва удерживаюсь на ногах. Я давно сполз бы на колени, если бы не был крепко зажат между стеной и телом Шастуна. Он кусает свои пухлые губы, целует меня, долго и глубоко, стонет прямо в поцелуй и трется о мои бедра так заманчиво и многообещающе.

разрывает

- Пойдем...

Выровнять дыхание не получается, потому что пальцы Антона уже играют с пряжкой моего ремня. Нужно успеть дойти до кровати, иначе тело скоро просто откажет мне в повиновении.

- Прямо здесь, - шепчет Антон в поцелуй, - давай прямо здесь.

- Нет, - остается только удивиться собственному неожиданно твердому тону, - пойдем в комнату.

Антон подчиняется.

И это подчинение сносит крышу еще быстрее, чем все развязные пошлости и стоны.

В комнате Шастун снова тянется к моим брюкам, но на этот раз я останавливаю его. Перехватываю инициативу, веду в поцелуе и мягко давлю на его плечи, заставляя отступить назад. С совершенно невыносимой полуулыбкой Антон вновь подчиняется, мягко пятится, пока не врезается в кровать. Он опускается на нее, не сводя с меня взгляда из-под ресниц, а потом вдруг резко тянет на себя. Не успеваю сориентироваться - и в следующую секунду уже полностью лежу на нем, прикасаясь, кажется, каждой клеточкой изнывающего тела.

близко

так близко

давно желанно

- Антон, - контуры его лица в темноте видны нечетко, но я по памяти провожу пальцем по щекам, лбу, касаюсь родинки на кончике носа и задерживаюсь на губах, - ты...

- Только молчи, - ему хватает сил на усмешку и легкий толчок бедрами вверх, навстречу мне, - даже не вздумай сейчас начать рассуждения о морали.

Мораль сейчас и впрямь некстати. Да и в голове уже давно не осталось ни одной здравой цельной мысли.

- Тогда оставим их до завтра.

- Просто поверь, - Антон говорит отчетливо и тихо, глядя прямо в глаза и держа мое лицо в своих ладонях, - это искренне. Это не благодарность, не расплата и не что-то еще, что ты надумал себе вчера. Я хочу тебя. Это правда и больше ничего нет.

он – моя смерть

Я давно смирился с ней. Сам пригласил в дом, открыл двери настежь. И сейчас готов покорно умирать за каждое из его слов.

Двигаю бедрами, медленно, неторопливо, касаясь пахом красноречивой выпуклости на джинсах Антона, и этого хватает, чтобы самоуверенность тут же исчезла с его лица. Антон воздухом давится, толкается вверх, глаза закатывает и стонет так сладко и хрипло. Патокой тягучей плавится, выгибается и жадно хватает ртом воздух, когда я накрываю ладонью ширинку его джинсов. Дышит тяжело, сипло, рвано и глубоко. На каждое мое движение отзывается, отдается без остатка, льнет ласковым котенком, жмурится и откидывает назад голову.

- Арс...

    Стон срывается с моих губ непроизвольно, от одного только звука моего имени его сбивчивым шепотом. Он притягивает меня ближе, сильнее, безмолвно умоляя о продолжении. Пробирается руками под ремень, умудряясь тонкими ладонями добраться до ягодиц, не расстегивая пряжки. Сжимает, тянет к себе, заставляя прижаться пахом к паху, вплотную, до сладкой, ноющей боли и искр перед глазами.

    мало

    Мне мало его. Мало всего. И всегда будет. Даже сквозь помутненное сознание я успеваю испугаться. Всего на секунду, но страх все же успевает кольнуть.

    я уже не смогу без него

    не смогу существовать

    просто не смогу дышать

    он нуженнуженнужен

    Видимо воспаленный разум выталкивает эти слова наружу, потому что Антон вдруг замирает, всматривается в меня своими потемневшими глазами и ловит мой взгляд.

    - И ты мне. Очень нужен.

    Я улыбаюсь в ответ на его улыбку. Он целует меня неожиданно нежно, ласково, почти невесомо. Слабо дрожит в моих руках и мне остается только гадать от волнения это или от желания. Он тянется к своей ширинке, расстегивает ее, целует меня снова и приподнимает бедра вверх. Стягиваю с него джинсы, чувствуя, как безбожно палит огнем щеки, окидываю взглядом ровные, длинные ноги, касаюсь кожи на бедрах и поднимаю голову, встречась с затуманенным взглядом.

    мой

    Он смотрит на меня. Тоже смущен, тоже на грани, и это меня немного успокаивает. Следит за движениями, жадно рассматривает сантиметр за сантиметром, спускается глазами вниз к животу, и тихо посмеивается, пока я путаюсь немеющими пальцами в собственных брюках. Антон неловко, торопливо помогает мне, вскользь дотрагиваясь новых участков оголяющейся кожи, и каждое его касание выстрелом пронзает почти насквозь, навылет, без шансов. Он снова толкается вперед, заставляя меня охнуть от нетерпения, приподнимается, кладет руки на ягодицы и аккуратно, будто несмело, тянет вниз последние полоски ткани между нами.

    Меня изнутри ломает по частям. Пытку эту выносить больше нет никаких сил, и когда Антон накрывает мой член теплой ладонью, я теряю последние остатки самоконтроля. Рыча, подминаю его под себя, глажу, целую, кусаю и почти вылизываю манящее тело, оставляя неосторожные засосы и синяки. Шастун стонет мне в плечо, впиваясь короткими ногтями в спину, вжимается бедрами и так правильно двигает ладонью, что перед глазами у меня все плывет и переворачивается. Вращает кистью, сжимает, ласкает неспешными, почти ленивыми движениями. Словно в самом сладком дурмане я нахожу его губы, распахнутые и влажные, изучаю каждую из них, проникаю языком и тону, тону

    т о н у

    На вытянутых руках нависаю над ним, любуюсь, запоминаю, впитываю в себя все, что могу рассмотреть в полумраке. Его выдохи, стоны, тепло его тела подо мной.

    всё

    Антон облизывает губы, дышит так тяжело и прерывисто, что грудная клетка ходит ходуном. Целую острые ключицы, спускаюсь к впалому животу, обвожу ореол пупка и останавливаюсь в жалких сантиметрах, когда Антон вдруг каменеет, пропускает выдохи, а потом неожиданно тянет меня вверх.

    - Не сейчас.

    - Почему?

    - Не надо. Сам же сказал.

    - Но я...

- Я хочу тебя. Сейчас.

    Я киваю и веду ладонью вниз по его груди. Он мечется взглядом по моему лицу. Неуверенно ерзает, прикрывает глаза и дышит сквозь зубы. Пытается перевернуться на живот, но я останавливаю его в последний момент.

    - Нет. Я хочу тебя видеть.

    - Но это...

    - Пожалуйста.

потому что люблю

    Антон соглашается, ложится обратно и разводит ноги шире. Я снова мягко целую его, неспешно пробегаясь пальцами по животу и, наконец, могу коснуться его. Шастуна в струну вытягивает, выгибает под моими касаниями. Он стонет глухо и так сладко, не сдерживая себя и не стесняясь, что мне кажется, что я могу кончить только от одного его вида сейчас. До ярких вспышек зажмуриваю глаза, пытаясь справиться с собой, хоть немного унять дрожь. Хочется больше, резче и горячее. Хочется так, что не замечаю боли, когда Антон неосторожно царапает спину одним из колец. Двигаю рукой вверх-вниз быстрее, то сжимая, то разжимая пальцы, и чувствую знакомые пульсации внизу живота. Жадно впитываю каждый всхлип, каждый стон Антона.

    Мне нужен он весь.

    Когда я веду ладонью ниже, Антона ощутимо подбрасывает вверх. Он жмется ко мне, прячет лицо, утыкаясь в шею, а я, как могу, стараюсь не причинить боли.

    - Не останавливайся.

    Он сам двигается навстречу, насаживается на пальцы, жмурится, губы закусывает и кивает на мои обеспокоенные взгляды. Я держусь из непонятно каких сил, пытаюсь действовать аккуратно и нежно, сцеловывая каждый новый стон и просьбу продолжать. Мне уже нужно быстрее. Внутри так палит, что кожа скоро плавиться начнет. Просто не выдержит напряжения и жара. Когда Антон немного отстраняется, сглатывает и заглядывает в глаза, показывая, что готов, меня трясет от нетерпения. Он разводит ноги еще шире, обхватывает меня за шею и первый толчок вырывает сдавленные стоны у нас обоих. Пытаюсь двигаться аккуратно, как можно бережнее и нежнее, но теснота и огонь внутри Шастуна срывают тормоза один за одним. Прислоняюсь лбом к его лбу, смешивая дыхание, слушаю его шепот и постепенно ускоряю толчки. Антон ужом извивается, выгибается, льнет, растекается, и я готов бесконечно смотреть на его дрожащие прикрытые ресницы и распахнутые алые губы. Его руки лихорадочно блуждают по моей спине, оглаживают каждую напряженную мышцу, цепляются, отчаянно умоляя быть ближе

    быстрее

    еще сильнее

    - Люблю...люблю...

    Не успеваю за собственными словами. Последнее так и не срывается с губ. Тонет в новом, чувственном поцелуе, тает в горячем дыхании, рассыпается в переплетающемся шепоте и гаснет в глубоких толчках. Антон стонет в голос, гортанно и надрывно, запрокидывает голову, жадно цепляется за мои плечи, едва ловя губами очередной вдох. Постепенно ускоряя движение, завожу его руки вверх, сцепляя их у него над головой и переплетая пальцы. Шастун, чувствуя нарастающий темп, сильнее насаживается навстречу, крепче сжимает ногами мои бедра и, высвободив ладонь, опускается рукой к собственному члену.

    Меня уже нет здесь. Перед глазами все плывет настолько сильно, что разобрать, где реальность, а где мои бесчисленные сны и фантазии об Антоне уже невозможно. Остается только сдаться, отдаться ощущениям, сильнее и резче толкаясь в податливое, теплое тело, вслушиваться в рваное дыхание и ловить каждое слово, срывающееся с пересохших губ.

    Антон подходит к черте первым. Вскрикивает, распахивает глаза, выгибается немыслимой дугой. Меня накрывает тут же, следом. Судорога сводит тело приятной ломотой, и с последним толчком я прижимаюсь к сухим губам Антона, выстанывая в них все, что так долго держал внутри под замком.

    - Не отдам...больше не отдам тебя...

    Силы оставляют, и я падаю на Шастуна, постепенно теряя последние связи с реальностью. Антон обнимает меня, гладит по спине и касается губами испарины на виске. Дыхание вырывается сбивчиво, толчками выходит из горящей груди и приятно оседает на пылающей коже ласковой прохладой. Мы молчим, но это молчание – самое дорогое и самое откровенное. Будто говорим друг с другом без слов, сцепляя пальцы, слушая выдохи и теряясь в ленивом полумраке комнаты. Антон сжимает мое запястье, тянет его к себе, и нежно, невыразимо чувственно и мягко целует тонкую кожу на внутренней стороне, где переплетается синеватая паутина вен и сейчас почти не слышен пульс. Касается губами долго, словно вслушивается, а я замираю, растворяюсь в этом мгновении, по швам расхожусь окончательно и исчезаю, тону в нем

    от любви

    от слабости

    от теплоты

    от страха

    Потому что теперь точно не смогу без него.

    Уже наверняка.