Часть 19. Обыкновенное "навсегда"

Его нет.

    Для верности я снова заглядываю на кухню, потом в ванну. В пустой комнате даже отбрасываю одеяло на всклоченной кровати.

    Антона нигде нет.

    На часах только 6:52.

    Где-то у меня внутри все еще скрученный вчера узел начинает наматывать на себя новые витки из моих истрепанных нервов, да так, что я буквально слышу мерзкий скрежет в ушах.

    Рюкзака тоже нет, как и кроссовок с курткой. Хотя все остальные вещи на месте, вплоть до нижнего белья и тетрадей. Значит, он просто ушел в школу. Не сбежал, а просто ушел чуть раньше. Немного раньше, чем обычно. На час раньше, чем обычно, блять.

    И все это для того, чтобы только не встречаться со мной.

    Определенно, такого поганого утра у меня не было довольно давно.

    И кстати, с днем рождения меня.

***

    Дорога на работу сегодня ничем не отличается от дороги в другие дни. Когда-то в детстве я помню, что в день рождения даже воздух казался чуточку слаще. С самого утра я просыпался заряженный таким невероятным позитивом и энергией, постоянно ждал чуда, отвечал на поздравления и весело щурился на весеннем солнышке. Казалось, что весь этот день и целый мир вокруг – только для меня одного. Приятное, такое согревающее чувство детской непосредственности и смешной наивности. Дома всегда ждали угощения, а потом подарки, родственники и неизменные подтягивания за уши. Вот и вымахал под метр девяносто. Спасибо подтягиваниям, не иначе.

    Сегодня же солнышка нет и в помине. Как и позитивного настроения. Сейчас, стоя в переполненной маршрутке, прижатый всеми частями тела к холодному поручню я вообще в шаге от отмены предстоящего празднества, словно капризный ребенок, который, не получив желаемого, теперь ненавидит весь мир. Никакой приятной непосредственности и наивности. Больше всего сейчас мне хочется вернуться домой и остаться одному, подумать, как следует, проанализировать. Пожалеть себя бедного или все-таки доконать переживаниями.

    Решить, что же делать дальше.

    Первым, что я почувствовал утром, когда проснулся, была боль в пояснице. Позже, перед зеркалом, там был обнаружен приличных размеров синяк. И теперь этот синяк отзывается болью каждый раз, когда кто-то из пассажиров задевает его, напоминая мне о вчерашнем вечере.

«нам не следует»

«не так...»

Сознание опасно трещит под сумасшедшей яркой волной воспоминаний о руках Антона на моей груди. По телу мелкими импульсами расходятся его шепот и сбивчивое дыхание в шею, подогревая и разгоняя кровь, незаметно растворяясь в ней. Слишком много всего – касаний, пограничных поцелуев, объятий, которые, кажется, отпечатались на коже.

    «я же вижу – ты хочешь»

«и я хочу»

На языке мерзкий привкус. Едкий, солоноватый, терпкий. Хочется запить водой, словно горькую таблетку, вот только это не лекарство вовсе. Привкус горечи и позднего разочарования.

    В себе.

    В Антоне.

    В том, что я уже успел самонадеянно нафантазировать себе.

    не надейся на большую и светлую любовь с ним

    Даже думать не хочется, что Шеминов мог оказаться прав. Что Антон, действительно, мог сломаться. Это было бы неудивительно, ведь давление слишком велико, а он еще так хрупок. Тем более, Шастун еще не знает о предательстве Выграновского – того, ради которого он и пошел на весь кошмар. Ради которого из последних сил терпел жуткие вещи и издевательства.

Ради которого он чуть не умер.

Стискиваю зубы до противного скрежета, а перед глазами – его улыбка. Мне никуда не деться от него. Теперь уже нет.

Я слишком в нем.

Голос Антона, дрожащий от страсти и нетерпения до сих пор колет ржавыми иголками по обостренным до предела рецепторам. Колет - и не дает вздохнуть, распрямиться и начать, наконец, думать связно. С ним всегда так. Всегда на полутонах, на рывках, на острых, как бритва, лезвиях. Идти по самой кромке, царапая ноги в кровь и говорить, что совсем не больно. С самой первой нашей встречи я понял, что случай серьезный, но, оказывается, я слишком переоценил свои силы тогда. Шастун оказался практически нерешаемой задачей для меня. Как те самые задания в сборнике ЕГЭ. Он всегда был на пару шагов впереди, а я только догонял, без конца натыкаясь и натыкаясь на новые препятствия. Нас все время кружило в каком-то бешеном вихре, где лиц и глаз не рассмотреть. Можно только зажмуриться и нестись по течению, молясь, чтобы очередное столкновение не стало фатальным.

    так и не отблагодарил

    Хочется засмеяться хрипло и сжать виски до хруста, лишь бы выветрить эти слова из головы. Но вместо смеха из груди вырывается надрывный скулеж.

Какая изощренная, грубая ирония, сука.

Это было бы даже забавно, если бы сейчас не ломало до хруста ребер. Два месяца исправно жить под одной крышей, пытаться обходить друг друга, не касаться. Даже случайно. Изображать дружбу, запрещать себе даже думать, пытать себя бесконечными сомнениями и балансировать на скользких гранях морали. Прятать глаза, отворачиваться при виде обнаженной полоски кожи, чтобы потом просто почти трахнуться по пьянке на кухонном столе.

Как прозаично.

Не замечать искр между нами, старательно избегать опасных тем только для того, чтобы одна из них неожиданно всплыла на поверхность, когда мы уже почти утонули в собственном океане.

Или болоте.

Откуда ни посмотри, а увязли оба уже прилично. До дна не достать, и зацепиться не за что.

    Маршрутку резко бросает вперед на светофоре, и я хорошенько, чувствительно прикладываюсь лбом к поручню. Еще одна ирония. Или знак свыше, что пора, наверное, дать самому себе передышку. В конце концов, Антон мог просто неудачно выразиться. И никакого криминала, который я сам себе надумал, в его словах и нет. И он не собирался так расплачиваться со мной, не хотел «благодарить» меня своим телом. Это все Стас. Урод, поселивший внутри меня мерзкий, колючий, ядовитый сорняк, который теперь укоренился, разросся, плющом обвил чувствительные нервные окончания и постепенно начинает отравлять органы. Цедит отраву по капле, строго дозирует, чтобы не прикончить сразу, а растянуть, заставить помучиться, разломать медленно и растоптать обломки. Шеминов прекрасно знал, что говорил тогда. Знал, как его слова подействуют на меня. Знал, потому что действительно неплохо разбирается в психологии и людях, как бы я не ненавидел его. Он прочитал меня безошибочно и метко попал в цель.

    не надейся на большую и светлую любовь с ним

    А я ведь действительно надеюсь.

    Пускай и не на любовь.

    Но на нечто очень на нее похожее.

    Как бы я не хотел его вчера, как бы сейчас не разламывало тело от неудовлетворенного желания, я чувствую, что это не просто похоть. Не просто мимолетное влечение. Если бы Антон сам не подошел вчера, то я просто бы ушел спать. Ни за что не стал бы принуждать его, пытаться соблазнить или даже просто целовать. Потому что мы уже выше этого. На том уровне, где одно касание скажет больше, чем весь вчерашний водоворот. Секс не даст этого. Ничто больше не даст. Только эта особенная близость, когда без слов. И хотя я все еще хочу его до покалывания в кончиках пальцев, я готов ждать. Лишь бы только все это не оказалось напрасно. Лишь бы я только не ошибся в нем. Ведь он тоже смотрит на меня. И в этих взглядах только слепой не увидит ответной симпатии.

    он все знает

    Просто не может не знать.

Не может не чувствовать, что я весь – его.

Без остатка.

    И я готов рискнуть снова, лишь бы мои опасения не подтвердились. Нужно просто немного времени. И один разговор с Антоном, чтобы все прояснить. Расставить уже все точки, рассказать ему все. Распутать этот клубок, который продолжает и продолжает сворачиваться, наматывать новые и новые витки из колючей проволоки, хриплого дыхания в шею и обижающих пальцев на коже.

Мы почти задохнулись.

Я давно уже дышу через раз, лишь изредка пуская кислород в легкие. Вчерашний вечер мог бы продолжиться, мы не остановились бы. Уже нет. Потому что оба хотели одного и того же.

И я с радостью наступил бы на собственное горло и бесконечные бесполезные принципы и нормы морали, лишь бы задохнуться в нем.

Но это ебаное «отблагодарить» так и лупит по коже оголенным проводом. Искрит, не переставая, как кремлевская, сука, елка в новогоднюю ночь, всеми цветами переливается и мерцает.

Он не мог так со мной.

Я - не они. Не Шеминов, не Макаров, не Выграновский. Не остальные, о которых я не знаю, и не хочу ничего знать. И Шастун не проститутка, не игрушка за баснословные суммы для богатых извращенцев. Он – живой. И он сможет перешагнуть через все это, сможет оправиться, вырасти, пойти дальше и зажить нормальной человеческой, взрослой жизнью.

Вопрос только – со мной ли?

Вот она – надежда. Та еще стерва, конечно.

Все запуталось. Как и я сам – в собственных чувствах, в бесконечных переплетениях сомнений, опасений и нравственных переживаний, которые сам же и подпитываю, сам же взращиваю в себе, а потом тщетно пытаюсь вдохнуть сквозь них. Даже сейчас меня штормит, качает на волнах и нещадно бьет от берега к берегу, когда на одном из них Антон, а на другом – пустота и хриплое «нельзя» на выдохе в острую ключицу.

    Знаю сейчас только одно.

    Отказаться от него я не смогу. Что бы вчера ни произошло, мы точно сможем это прояснить.

    С работы меня отпускают неожиданно быстро и гораздо раньше, чем я ожидал. Вместо двух часов, я вышел из больницы в полдень, несказанно обрадованный дополнительным свободным временем. Зато теперь смогу не торопясь привести себя в порядок и точно приехать в кафе заранее. Пока бегу на остановку, забираюсь в пустой автобус и, в кои-то веки, еду сидя, голова приятно свободная и легкая. Утреннее напряжение, наконец, сходит на нет, и теперь, когда виски не сжимает колючим терновым венком, с облегчением понимаю, что все решаемо.

    Нам просто нужно поговорить.

    Квартира внезапно оказывается незапертой. Пока осторожно перешагиваю через порог и прислушиваюсь, в голове мелькает тысяча сюжетов про грабителей и домушников, прямо сейчас переворачивающих квартиру вверх дном. Благо, что и брать у меня особенно нечего. Настораживающая тишина в прихожей постепенно перерастает в какой-то странный гул, в котором я, только заглянув в гостиную, узнаю знакомые звуки переполненного стадиона.

    - Знаешь, а ведь уже почти вызвал полицию.

    Антон сидит прямо на полу, все еще в школьной одежде. Рядом валяется наспех сброшенная куртка и кроссовки, а по телевизору идет трансляция футбольного матча.

    - Смотрю, ты едва успел на игру?

    Шастун явно теряется, мечется взглядом по комнате и поджимает колени к груди. Столь раннего моего возвращения он точно не ожидал, и теперь отчаянно не знает, что сказать. Неловкость после вчерашнего расправляет крылья с новой силой, и по побледневшему лицу Антона я понимаю, что он думает о том же.

    - Я ушел с трех уроков.

    Похоже, стоило, наверное, все-таки задуматься о подработке. Ибо прогулы-то точно не сулят успешной сдачи ЕГЭ.

    - А экзамены?

    - Это же финал Лиги Чемпионов. И Барселона.

    Ну, конечно. Приходится настойчиво напомнить себе, что я не вправе начитывать ему морали и правила. Мы живем вместе, и мы на равных с ним. Я сам так сказал, и мои нравоучения сейчас явно некстати. Тем более что Антон смущен настолько, что на щеках даже играет едва заметный розовый румянец.

Надо же, какой стеснительный юноша. Не он ли умолял вчера о продолжении и вжимал меня в стол всем телом?

Стоя в дверях, я буквально ощущаю исходящее от Шастуна напряжение. Оно отсвечивает в воздухе, чуть переливается, проходится по мне короткими волнами, неприятно щекочет натянутые в струны нервы и неосторожно ударяет по ним с каждым его загнанным взглядом.

    Точно таким же, как в первые дни здесь.

    Мы вернулись в начало.

    - Ты обедал?

    - Нет, - он отчаянно старается не пропустить игру, но, в тоже время, пытается не отвернуться от меня. Стоило бы уйти, но сейчас я упрямо стою на месте. Нам нужно все прояснить.

    - С днем рождения, кстати. Я мог бы поздравить вчера, но...

    вчера, блять

    Охуенное вышло бы поздравление.

    - Спасибо.

    Давай, Шастун.

Перешагивай через себя. Говори со мной, потому что иначе я сам себя загоню непрекращающимися самокопаниями. Точно сойду с ума.

От тебя.

От твоих слов.

От качелей, на которых уже порядком заебался раскачиваться и ждать, когда в очередной раз впечатаюсь в стену, как вчера.

Выжимай из себя долбанные слова, потому что я сказал тебе уже все и даже больше. Я и так каждый раз подстраиваюсь, завожу разговор, снова подстраиваюсь, и в последний момент вновь теряю нить, ведущую к тебе. Так было уже десятки раз, и теперь твоя очередь говорить. Видно, что произошедшее гложет и тебя. Что бы это ни было – случайная оговорка или реальные мысли – это необходимо выяснить.

    В это же время тишину комнаты разрывает звонкий собачий лай. Я едва не подпрыгиваю на месте от неожиданности, а смесь испуга и удивления на моем лице заставляет Антона улыбнуться.

    - Что это, блять, такое?!

    Через секунду из комнаты кубарем выкатывается черно-белый клубок, врезается в Антона и останавливается на месте, раскинув лапы в разные стороны. Вскакивает, отряхивается, смешно выгибая спину, и смотрит на меня огромными карими глазами, высунув плоский розовый язык.

    Ступор отпускает не сразу. Видя мое замешательство, Шастун заметно нервничает, встает на ноги и, кажется, хочет что-то сказать, но в это время щенок снова начинает звонко лаять. Как выясняется, тявкает он на кислотно-зеленый кроссовок Антона, с которым они примерно одного размера.

    - Это что, мой подарок?

    Шастун молча смотрит в пол и выглядит натуральным нашкодившим школьником, которого уличили в курении в туалете. Им он и был на самом деле.

    Господи, ну неужели можно так перевоплощаться? Неужели, это он вчера сидел на столе и раздвигал ноги, так, что я до сих пор весь покрываюсь мурашками от этого воспоминания. Сколько в нем еще этих граней? Каким он еще может быть? Тот самый Билли Миллиган, не иначе.

Школьник, прогуливающий уроки ради футбольного матча и таскающий домой щенят.

Замкнутый, неразговорчивый подросток с явными признаками глубокой психологической травмы.

Сирота, с рождения живущий в приюте, которого хочется пожалеть и накормить.

Развратный до невозможности, красивый дьявол, который едва душу из меня не вынул своими поцелуями.

Кто еще есть внутри? Сейчас он стоит, теребя усеянные металлом пальцы, и пытается подобрать подходящее по ситуации оправдание. Хотя все и так предельно ясно.

    - Я его у школы подобрал, на остановке. Сидел один совсем, замерзал.

    - И ты не смог пройти мимо?

    Он ребенок. Просто ребенок, который любит щенков, футбол и вкусности.

    А еще долгие поцелуи и теплые объятия, лишенные всякого эротизма.

    Чего же ты ждешь от него, Арс?

    - Не смог. Он замерз бы там. Ты... Ты ведь не против?

    Он впервые обращается ко мне на «ты» так уверенно. С первого раза, не перескакивая с выскочившего сначала на автомате «вы».

    Ну как я вообще могу сказать нет? Даже будь у меня аллергия или банальная неприязнь к животным, я не смог бы отказать. С этим его взглядом исподлобья, полным надежды и ожидания, у меня нет шансов.

    - Не против. Но гулять с ним будешь ходить ты.

    Антон вспыхивает так радостно и искренне, словно действительно не ожидал моего согласия. Он быстро кивает, тараторя что-то об ошейнике и шлейке, а телевизор за спиной в это время взрывается громоподобными криками и свистом.

    - Да! Есть! – Шастун, лихо развернувшись на месте, едва не наступает на нового хвостатого жителя и вскидывает руки, - го-о-о-о-л!

    На экране показывают улыбающегося Лео Месси, который бежит, раздавая фанатам воздушные поцелуи и тоже машет руками. Антон секунду гипнотизирует экран, а затем, хлопнув в ладоши, выключает телевизор и разворачивается ко мне.

    - Зачем выключил? Матч же еще не закончен.

    - Да там теперь все ясно. «Ювентус» уже не отыграется, так что смотреть не обязательно.

    Ага. Так я и поверил. Просто совесть, видимо, все-таки берет свое и подсказывает, что говорить со мной, краем глаза смотря футбол, как-то не очень удобно. Он топчется на месте, а щенок вьюном вертится вокруг его ног, будто этим признавая в нем своего нового хозяина.

    - Как ты его назовешь? – вообще, зверек симпатичный. Интересно, что за порода из него вырастет со временем?

    - Э-э-э... Лео! А нет, лучше – Месси! В честь лучшего футболиста планеты.

    Только Шастун может так назвать собаку. Не Тузик, и даже не пресловутый Рекс. Теперь с нами будет жить наш персональный Месси.

    - Может, он тоже снимется в рекламе чипсов?

    Антон смеется, и напряжение, наконец, рассеивается. Он спускает стену вокруг себя, расслабляется, видимо уже позабыв о вчерашнем. Сейчас он подхватывает щенка на руки и торжественно шествует с ним на кухню, вслух рассуждая, чем бы его лучше накормить.

    Моя уверенность дает трещину, но я лишь упорно шагаю за ним. Нельзя так оставлять. Хотя сейчас и очень хочется взять такую необходимую паузу. Пока меня беспощадно гложут сомнения, стоит ли все-таки затевать нелегкий разговор, на полпути в кухню телефон в кармане начинает вибрировать. Звонит Матвиенко, который, не давая мне и слова вставить, начинает сходу сыпать поздравлениями, скользкими шутками и пожеланиями. Говорит, что уже прилетел и сейчас оформляется в гостинице, а потом сразу в кафе. В другое время я сразу же пригласил бы его пожить к себе, но сейчас лишь киваю в трубку. Объясню ему все при встрече. Троим здесь явно не уместиться.

    Пока мы говорим, краем уха слышу шуршание Антона на кухне, и в груди тут же разливается приятное согревающее тепло.

он здесь, со мной

    Знаю, что буду проклинать себя за это позже, но заталкиваю вопросы, терзающие грудь, обратно в горло, царапая нёбо их острыми краями. Знаю, что разговор необходим. Знаю, что не рассосется и не испарится, как бы ни хотелось. Знаю, что сам себя потом изведу. Но сейчас фальшивое «потом» так заманчиво. Оно манит и обещает прекрасный вечер в отличной компании. В конце концов, у меня день рождения. Сегодня я буду праздновать.

Ну а остальное – позже.

    Пока я наскоро принимаю душ, Антон все еще возится с Месси. Он даже успевает сбегать с ним на улицу, где щенок добросовестно делает все свои дела, так что теперь его можно будет спокойно оставить дома, не боясь по приходу обнаружить неприятный сюрприз. Однако всю обувь и провода было решено убрать с пола, так как один кроссовок и шнур телефона уже пострадали от его еще пока маленьких зубов. В зоне повышенной опасности остались подушки и дверной коврик, но пока Месси не проявлял к ним никакого интереса. За неимением специальных мисок Антон налил ему воды прямо в одну из стеклянных салатниц, упорно игнорируя мой озадаченный, полный жалости к хрупкой посуде взгляд. Остальные тарелки оказались слишком плоскими, а Шастун клятвенно пообещал все устранить собственноручно в случае аварии.

    - Ты готов? Я вызываю такси.

    Вся расслабленность с Антона слетает, и он будто разом леденеет от моих слов. Глазами хлопает по-детски, ежится неуютно и мечется взглядом по сторонам, тщетно ища, за что бы зацепиться в комнате.

    - Мне, наверное, не стоит...

    - Что?

    Нет, Шастун. Давай только без драмы. Свою-то я уже задвинул подальше.

    - Не стоит ехать. Там будут твои друзья, и ты...

    - Ты тоже мой друг, - приходится прервать его довольно бесцеремонно и резко, - и потом, Позова ты знаешь. С Матвиенко познакомишься, он прикольный и точно понравится тебе, я уверен. Журавлев как раз твоя компания, а не моя. Ну а остальных я и сам сегодня буду только узнавать, так что как раз вместе и познакомимся.

    Вместе.

    Это слово приторно отдает совместными вечерами, теплыми завтраками и ленивым сексом по выходным. Походами по магазинам, спорами о всякой ерунде, долгими прогулками и вином по вечерам. Взаимностью. Нежностью.

любовью

Мы почти в нем, в этом таком заманчивом слове, где светло и уютно, но никак не можем перешагнуть последний рубеж. Топчемся у черты, мнемся, целуемся, кусаем кожу, оставляя отметины, но не двигаемся.

Это слово-капкан. Скажи его чуть больше раз, чем нужно, и затянет. Не отпустит ни за что. Потому хочется всего этого до ломоты, до дрожи. Хочется – и глупо врать самому себе. Потому что все бы отдал, ради банального «долго и счастливо».

Сегодня же день рождения, так почему бы не загадать желание?

Обыкновенного навсегда, пожалуйста.

Вот только сказка немного не та, да и прекрасный принц - совсем не принц. Всего лишь мальчишка с невозможно красивыми глазами. Сирота, попавший под колеса бешеного неуправляемого поезда и ставший жертвой хитрых интриг бессердечных ублюдков.

не та сказка

    - Собирайся. Я хочу, чтобы ты был там.

    - А как ты объяснишь мое присутствие? Что Позову скажешь? И остальным? Что ты просто забрал меня из приюта? И что теперь мы живем вместе?

    Ебаное слово.

    Вопрос, надо признать, вполне резонный. И если Матвиенко может и не будет ничего спрашивать, как всегда безошибочно прочитав все у меня на лице, то вот с Димкой могут возникнуть определенные сложности. Сказать ему всю правду нельзя, но Антон прав, и наше совместное прибытие, действительно, станет подозрительным. Интересно, как Шеминов обставил исчезновение Шастуна из детского дома? Инопланетяне похитили? Или еще одно усыновление?

    - Я скажу, что ты мой друг. Пускай я больше не работаю в детском доме, но видеться же нам не запрещено? Я же могу помогать другу в трудной ситуации? Дружить и хорошо общаться нам никто не запрещает. Тем более, разница в возрасте не так уж и велика. Уверен, других объяснений не понадобится. Не переживай, Дима – хороший человек. Он не станет наседать и требовать объяснений.

    Я и сам отчаянно надеюсь на это.

    - У меня постоянно трудные ситуации. А вы...ты мне всегда помогаешь.

    - Потому что ты дорог мне.

    Глаза Антона округляются, а сам он напрягается и замирает. Опять мы на очередной тонкой ледяной кромке, которая уже жалобно трещит под нашими ногами, грозя вот-вот обрушиться. По спине пробегает холодок, словно предупреждая, и заставляет меня неосознанно дернуть плечами.

Он сам начал. Сам спросил, кто он для меня.

    слушай

    - Придется им всем немного соврать, - шаг за шагом приближаюсь к нему, не отводя взгляда и улавливая малейшие детали, вплоть до мимолетного движения бровей и губ, - ты мне не друг. Ты давно уже нечто большее. Давно стал ближе, важнее. Серьезнее. Не знаю когда, но ты так прочно вошел в мою жизнь, что теперь я не представляю ее без тебя, Антон. Не знаю, хорошо это или плохо, и не знаю ненавидеть себя за это или радоваться, что я могу так ... так сильно дорожить одним единственным человеком. Я знаю, ты еще несовершеннолетний, но поверь, для меня главное – это твое спокойствие. И все, чего я хочу, чтобы ты был в безопасности. И если для этого придется спрятать тебя у себя и врать всем напропалую – я сделаю это. Поэтому не волнуйся ни о чем. Собирайся, нам скоро выезжать. Я хочу провести этот вечер с тобой, а сегодня мои желания – закон.

    Останавливаюсь в каких-то несчастных сантиметрах от Антона. Чувствую запах сигарет, так пьяняще всегда действующий на меня, могу рассмотреть тонкие трещины на слегка обветренных губах, крошечную родинку на самом кончике носа. Антон, кажется, даже не дышит. Каменеет с каждым моим словом, словно под гипнозом смотрит прямо в глаза, слегка склонив голову в сторону. Все-таки, он порядочно выше меня. Надо же вырасти такой длинной шпалой, Шастун.

    Он – мой личный наркотик. Сколько бы ни смотрел на него, сколько бы ни касался – все мало.

Нужно еще.

Ближе.

Теснее.

Крепче.

Вот и сейчас стою почти вплотную, но тело настойчиво просит приблизиться еще. Каждый миллиметр между нами кажется гребаной непреодолимой вечностью.

    каждый сантиметр твоего тела

    Эту песню я слышу почти в каждой маршрутке, и теперь она прочно засела в голове. Кажется, вселенная все-таки намекает мне.

    Не успеваю заметить, когда Шастун, наконец, отмирает. Сглатывает, тянет носом воздух. Кончиком языка проходится по губам, и последние здравые мысли с почетным оркестром покидают мою голову, даже не помахав на прощание.

станет километрами между нами

    Знаю, зачем он тянется ко мне. И по всем канонам нужно отстраниться. Ведь то, что произошло вчера, еще стоит между нами. Неопределенность, вопрос, незаконченность. Стоит если не стеной, то вполне себе крепкой оградой. Но Антон, словно не замечает ее с высоты своих двух метром. Тянется вперед, игнорируя препятствия и лихо сшибая все запреты.

    - Антон, - чтобы поднять глаза мне требуется немало сил, - нам нужно собираться.

    - Да, - он выдыхает это мне прямо в губы, и я уверен, что не случайно.

    вдыхай его

    Он снова мажет языком по губам, замирает и, прикрыв глаза на секунду, прислоняется лбом к моему лбу. Хрипло дышит, сжимая пальцы в кулаки, а кольца звенят при соприкосновении друг с другом.

    - То, что я вчера сказал...

    Вот и пуля.

Прямо в голову, до звона в ушах и барабанной дроби в висках. Крошит черепную коробку, отдаваясь внутри гулким эхом и грохотом. Мне хочется вцепиться в него. Лишь бы сохранить рассудок. На ногах устоять. Сейчас нужно выслушать его. Нужно отстраниться, отвернуться, но это гораздо выше моих сил, поэтому лишь молча киваю, погружаясь все глубже.

    - Я... Это совсем не...

    Между нашими губами уже вакуум. Ничего не осталось. Только слова, которые едва ли долетают до меня. Я весь день думал об этом разговоре, но сейчас практически не могу соображать. Мы касаемся только лбами, даже руки на расстоянии. Но этого хватает, чтобы почти сойти с ума

    потому что это она

    та самая близость, когда одни мы

    когда без слов и секса

    Она льется между нами, ласково льнет к каждому, согревая и обволакивая, нежной патокой разливается по пылающей коже, залечивая бесчисленные раны и царапины, медленно проникает внутрь, постепенно гася пламя и оставляя после себя лишь тепло. Обещает, что все обязательно наладится. Разрешится, встанет на свои места. Обещает покой и то самое вместе, до которого мы никак не дотянемся, хотя руки уже изодраны в кровь.

    Вибрация мобильного заставляет меня почти подпрыгнуть на месте от неожиданности. Мгновение нещадно рушится, складывается, словно хрупкий карточный домик, так старательно и долго выстраиваемый нами. Собрать заново уже не получится, и Антон быстро отходит в сторону, тут же обращая внимание на вьющегося вокруг его ног щенка, а я едва могу сообразить, кто же мне, блять, звонит.

    Позов.

    Он, кажется, поздравляет меня и уточняет время в кафе. Ерошу волосы, с удивлением замечая выступившую на висках испарину, и стараюсь отвечать связно и дружелюбно. Электрическое напряжение, разлитое в воздухе между нами, все еще искрит и слабо переливается, периодически покалывая кожу приятными импульсами. Мне отчаянно хочется запустить телефон в стену, развернуть Антона к себе, чтобы продолжить, не отпустить, не дать этой ниточке между нами оборваться. Но лишь спокойно отвечаю на длинные красноречивые Димкины поздравления и благодарю его.

    Пока Антон возится с Месси, я быстро наглаживаю костюм. Серый приталенный пиджак и такого же цвета брюки. Черная футболка, потому что рубашка будет смотреться ну очень уж официально и пафосно. Волосы сегодня поддаются на удивление легко и ложатся на редкость удачно, плавно оседая на лоб. Уже в прихожей вызываю такси, попутно еще раз осматривая себе в зеркале, когда из комнаты появляется Антон. В абсолютно белой толстовке (сколько же их у него?) с капюшоном и карманом «кенгуру» впереди, и черных облегающих джинсах, выгодно подчеркивающих его длинные стройные ноги. Руки сплошь усеяны металлом, начиная от тонких колец заканчивая массивными блестящими браслетами на каждом запястье. Волосы чуть зачесаны, что по сравнению с его повседневным ежиком смотрится почти парадно.

    Красивый.

    Ослепительный.

    Нереальный.

    Он смущается моего слишком пристального и слишком охреневшего взгляда.

    - Ну как?

    Так, что хочется прижать тебя к стене прямо сейчас и послать нахер намечающуюся гулянку.

    - Отлично.

    Мне нельзя с ним пить. Это прямо, блять, главнейшая аксиома сегодняшнего вечера. Ибо даже на трезвую голову сдержать буйный полет фантазии почти не получается. Он весь слишком – красивый, стройный, обаятельный, манящий и запретный одновременно. И в который раз я капитулирую перед ним. Подойди он сейчас – и мы точно останемся дома.