Глава 35

Карлотта

Шесть месяцев прошло с того дня, когда моё измученное сердце умолкло, а взамен забилось новое. Шесть месяцев с того мгновения, когда веки сомкнулись под ярким светом операционной, и распахнулись в тишине больничной палаты.

Чувство непривычности пронизывало всё моё существо. Я ощущала себя иначе, будто произошла не только замена органа, но и частичная трансформация личности. Первые недели после операции я провела в стенах клиники, окружённая заботой медицинского персонала. Я не противилась постоянному вниманию врачей, видя в этом источник поддержки и утешения.

Женева, с её неспешным ритмом жизни, и персонал клиники, излучавший искреннюю доброту, располагали к выздоровлению. Моё существование подчинялось строгому, но благотворному распорядку. Каждое утро начиналось с серии медицинских измерений и приёма важных препаратов. Мой кардиолог, импозантный мужчина с серебром благородной седины в волосах и проницательными, умными глазами, еженедельно внимательно анализировал моё состояние и, основываясь на результатах обследований, корректировал дозировку лекарств. Дни был посвящены процедурам и небольшой физической активности. Физиотерапевт, строгая, но справедливая, учила меня специальным упражнениям. — Медленнее, дышите глубже, — говорила она, следя за моими движениями. — Чувствуете, как работает грудная клетка? Мы укрепляем не только мышцы, мы учим сердце работать в правильном ритме. Была последовательность, где я была и с кем находилась. А потом... стало легче. Я была счастлива, в Женеве, в уютном домике на склоне холма, с видом на озеро и заснеженные вершины Альп. Я стояла перед зеркалом в своей комнате, поправляя чёлку. Это было ещё одно моё изменение, но уже после операции. Однажды, гуляя с Джеммой и глядя на своё отражение в витрине бутика, я внезапно зашла в парикмахерскую и на ломаном французском попросила обрезать волосы до плеч и сделать чёлку. Теперь тёмные волнистые волосы обрамляли лицо, а чёлка, чуть неровная, падала на лоб, скрывая часть бледности и делая мои зелёные глаза больше. Я провела пальцами по кончикам волос, всё ещё привыкая к новой лёгкости. — Лотти! Завтрак! — донёсся снизу голос Джеммы. — Савио сжёг уже третью порцию блинчиков, но четвёртая, кажется, съедобна! Я улыбнулась и спустилась вниз. Наш домик был небольшим, но светлым и наполненным жизнью. Повсюду были разбросаны игрушки Катерины, на кухонном столе стоял букет засушенных альпийских цветов, а из камина пахло дымком. — Тётя Лотти красивая! — прокричала Катерина, указывая на мою голову своей ложкой, испачканной йогуртом. — Красивая, — подхватил её Савио, с драматическим видом переворачивая блинчик на сковороде. Он был в своём элементе — фартук с надписью «Шеф-повар», волосы всклокочены. — Как и мои блинчики. Признавайтесь, в Лас-Вегасе таких блинов не ели. — К счастью, — фыркнула Джемма, наливая мне чашку травяного чая. — Готова к сегодняшнему визиту к доктору Леблану? — Конечно, — кивнула я, садясь за стол. Моя рука непроизвольно коснулась запястья, где на тонкой шелковой нити покоился браслет из разноцветных бусин. Я носила его не снимая. Он был моим талисманом, осязаемой нитью, связующей с тем миром и с ним. Тоска по Массимо жила во мне тихой, неизбывной мелодией, подобной отдаленному шуму прибоя. Я любила его. Эта любовь пульсировала во мне, как второе сердце, неугасающая и вечная.

Но я также безумно любила и эту новую жизнь здесь. Во мне всегда жила неутолимая жажда путешествий, стремление к новым открытиям. Прежде эта страсть была неосуществима. Но сейчас, находясь здесь, я познавала мир во всем его многообразии. Швейцария поражала своей красотой. За эти полгода я побывала во многих ее уголках. Савио и Джемма взяли на себя обязанность не только следить за моим выздоровлением, но и дарить мне новые впечатления. И Швейцарией мы не ограничивались.

Однажды Савио непринужденно произнес: — Милан столица моды, нам нужно там побывать. Ни для кого не было секретом его пристрастие к изысканной одежде. Он просто купил билеты на поезд, и спустя несколько часов мы уже любовались миланскими пейзажами. После завтрака я собрала свою сумку — паспорт, медицинская карта, книга — и пошла пешком до клиники. Дорога занимала двадцать минут, и я знала каждый её поворот, каждое дерево. Я не жила там уже несколько месяцев. Я лишь ходила туда, как на работу: на процедуры, на осмотры, на беседы с психологом. В холле клиники меня уже поджидала Жизель. С ней я познакомилась в самый мой первый трудный день, когда я, выписавшись из стационара, пришла в клинику на первую процедуру одна. Я сидела в углу, пытаясь разобраться в расписании на французском, и чувствовала себя совершенно потерянной. Внезапно рядом раздался звонкий голос. — Tu as l'air perdue. T'as besoin d'aide? (с франц. Выглядишь потерянной. Нужна помощь?) Я подняла глаза и увидела девушку с огненно-рыжими волосами и парой костылей. Она улыбалась во весь рот. — Я Жизель, — девушка перешла на английский. — Я тут уже два месяца, могу провести экскурсию. Ты здесь недавно? Я кивнула, слишком ошеломлённая, чтобы говорить. — Отлично! Значит, теперь мы будем страдать вместе, — она весело подмигнула. — Шучу. Здесь на самом деле не так уж и плохо, если знать, где прячут самое вкусное печенье в автомате. С того дня Жизель взяла меня под своё крыло. Она была из Лиона, приехала после сложной операции на колено, и её энергия, казалось, заряжала всё вокруг. Именно она заставила меня впервые выйти из клиники не прямо домой, а прогуляться по набережной. И был ещё один друг. Джино. Его я встретила благодаря Жизель недели через три после нашего с ней знакомства. Она затащила меня на бесплатный студенческий концерт в Консерватории. — Там будет один мой знакомый, — сказала она тогда. — Итальянец. Немного сумасшедший, но милый. Он помешан на искусстве, как ты на своей виолончели. Во время антракта к нам подошёл высокий парень с вьющимися темными волосами и живыми зелеными глазами. — Жизель. Наконец-то, — он обнял её, а потом его взгляд упал на меня. Такой яркий. Рассматривал с ног до головы. — А это кто? — Это Карлотта. Она играет на виолончели и любит сладости, как ненормальная, — я пихнула её плечом. — Это не плохой факт. И не осуждение. Только одни плюсы. Карлотта, это Джино. Он думает, что знает о Караваджо всё. — Я и знаю всё, — возразил он и хмыкнул ей, садясь рядом со мной. — Ты играешь? Это прекрасно. Мне нравится общаться с одоренными людьми. А ты чувствуешь, как виолончель поёт? Не просто играет, а именно поёт? Говорят, её звук больше всего похож на человеческий голос. Я тогда была ошарашена таким прямым вопросом, но он был задан с такой искренностью, что я не смогла удержаться от улыбки. — Иногда... да. — Вот видишь, — он торжествующе посмотрел на Жизель, и она закатила глаза. — А ты говорила, что я буду её смущать. С тех пор Лука стал нашим постоянным спутником. Он мог часами рассказывать о фресках Сикстинской капеллы или о том, как правильно готовить пасту карбонару, жестикулируя так, что чуть не сносил наши кружки со стола. И я была очень рада, что познакомилась с ними. — Ты чертовски красиво выглядишь, моя милая, — обняла меня Жизель сразу, как заметила в холле клиники. — Вишневый цвет тебе идёт. Особенно платье. — Спасибо, — рассмеялась я. — А ты сегодня вся в розовом. Оптимистично. На Жизель был розовый пуховик и такая же розная шапка. Она звонко чмокнула меня в щёку. — Чтобы компенсировать эту серую зиму! После твоего осмотра идём в старый город? Там открылась новая антикварная лавка, говорят, можно найти винтажные ноты. Думаю, о твоей виолончели. — Да, с удовольствием. Приём у доктора Леблана прошёл хорошо. Это было успокаивающе приятно. — Показатели прекрасные, мадемуазель Баззоли, — сказал он, просматривая результаты последних анализов. — Сердце приживается лучше, чем мы могли надеяться. Реабилитацию можно постепенно сокращать. Вы — наша звезда. Выйдя из его кабинета, я встретила Джино. Он поджидал нас, зарывшись в книгу. — Привет, — воскликнул он, увидев меня. — Я не устану говорить, что ты выглядишь как парижская студентка-бунтарка с этой чёлкой. — Спасибо, Джино, — я покраснела. Его открытые, дружеские комплименты всё ещё смущали меня. Джино был итальянцем, приехавшим в Женеву изучать историю искусств. Он был моей противоположностью — жестикулирующий, эмоциональный. Но нас объединяла любовь к музыке и тихим, задумчивым беседам. Вместе с Жизель мы составляли странное трио: розовая, шумная француженка, порывистый итальянец и я — тихая, любительница сладостей. — Что сказал доктор? — спросил он, небрежно задвигая книгу в рюкзак. — Сказал, что я могу постепенно возвращаться к привычному образу жизни. — Превосходно! — воскликнула Жизель, подхватывая нас обоих под руки. — В таком случае, празднуем! Сначала антикварная лавка, а затем горячий шоколад в моей любимой кофейне. И никаких разговоров о болезнях! Только музыка, искусство и пикантные слухи о преподавателе Джино. Он устало вздохнул, но я же невольно рассмеялась. — Знаешь, как это утомляет. — Но он так обворожителен, — нарочито надула губы Жизель. — Я бы всё отдала, лишь бы услышать его голос, обращённый ко мне. — Он старше тебя на десять лет. И он не заговорит с тобой, поскольку ты даже не являешься студенткой. Я студент. А ты нарочно дожидаешься меня после моих занятий. — Потому что я жажду увидеть его. В этом нет ничего предосудительного. Мы провели прекрасный день. В антикварной лавке я действительно нашла пару потрёпанных тетрадей со старинными нотами для виолончели. За горячим шоколадом, густым, как растопленный шоколадный батончик, мы смеялись над историями Джино о его университетских приключениях. — А ты с сестрой и её мужем в эти выходные опять куда-нибудь сорветесь? — спросил Джино, облизывая ложку. — В прошлый раз вы в Париж смотались, как на соседнюю улицу. — Это было невероятно, — улыбнулась я. — Я до сих пор не могу поверить, как это просто. Ты садишься в вагон, а через несколько часов ты в другом мире. В Париже мы просто бродили без цели. Зашли в маленькую булочную на Монмартре, и там пахло свежим хлебом и кофе. Никаких планов, никаких графиков. — А в Милан? — подхватила Жизель. — Ты же говорила, это была ваша вторая поездка. — Да. В первую мы ходили по музеям, а во вторую... — я засмеялась, — во вторую Савио настоял, чтобы мы провели весь день, пробуя разные виды джелато. Он заставил меня съесть пять порций. Говорил, это «культурный обмен». — Пять порций мороженого? — Джино с уважением покачал головой. — Вот это геройство. Мой дед с севера Италии одобрил бы. — А я купила там вот это, — я дотронулась до своего нового шерстяного платья цвета спелой вишни. — Впервые в жизни. Не чёрное. — И правильно, — твердо сказала Жизель. — Чёрный цвет — для похорон и вечеринок готтов. Уютное кафе утопало в мягких звуках тихой мелодии. Телефон полный бесчисленными фотографиями нас троих, словно отражали эхо беззаботного смеха. Все казалось безупречным в своей простоте. За окном медленно кружились снежинки, а от чашек поднимался тонкий, призрачный дымок. Я ощущала себя необычайно живой и будто заново обретенной красивой. Бледность кожи больше не причиняла неудобств. Взгляды, обращенные в мою сторону, не вызывали прежней робости, а напротив, дарили приятное чувство уверенности и принятия. Позже, вернувшись домой, я застала Джемму одну. Савио укладывал спать Катерину. — Как прошёл день? — спросила она, укутывая меня в плед на диване. Огонь в камине завораживал. — Прекрасно, — сказала я и рассказала ей про магазин, про горячий шоколад, про смех. Я показала ей найденные ноты. — Знаешь, я тебя сейчас едва узнаю. В самом лучшем смысле. Прежняя Карлотта... она всегда была такой тихой, такой осторожной. А сейчас... в твоих глазах сияет свет, и ты улыбаешься. Улыбаешься искренне, от всего сердца. И у тебя появились друзья. Мои друзья. Не те, что были друзьями Авроры, а потом стали и моими. Нас не связывало, как это было с Авророй, Алессио, Невио и Массимо, знакомство с которыми было предопределено нашими семьями. Эти друзья были выбраны мной. Они были обычными. Не надо было обсуждать, что происходит в Каморре. — Да. Они... другие. Они не знают, кто я такая. И в каком мире я живу. Им важно только то, что я терпеть не могу корицу или горчицу, которую Джино пытается впихнуть мне в сэндвич. Им неважно, что я с пороком сердца. — Я так рада, — обняла меня Джемма. — Ты заслужила эту простую, нормальную жизнь. Но... — её взгляд упал на браслет на моём запястье. — Но я скучаю по нему, — закончила я за неё. — Иногда, когда мы с ребятами смеёмся, или, когда вижу что-то красивое, я ловлю себя на мысли: «Вот бы он это увидел». И представляю, что бы он сказал. Наверное, что-то вроде: «Эмоциональная реакция на изменение ландшафта вызвана выбросом дофамина». Джемма звонко рассмеялась. — Звучит как он. Но, Лотти... Ты имеешь право быть счастливой и здесь, и сейчас. Эта жизнь, эта свобода... ты заслужила её каждой минутой борьбы в прошлом. Мы вернемся в Лас-Вегас. Но сейчас, именно сейчас, наслаждайся всем этим. Позже, лежа в своей постели, я пролистывала бесконечную ленту новостей на экране телефона. Внимание привлекло новое фото, опубликованное Авророй: она, Сайлас, Николо и Киллиан, запечатленные на фоне пустынной ночной трассы, искренне смеялись. Просматривая другие фотографии, я заметила, что чаще всего она была с Невио. Их лица мелькали на фоне ярких огней Лас-Вегаса, в домашней обстановке или в саду на территории Сесилии. В тишине комнаты было слышно лишь моё ровное дыхание и редкие шумы за окном. Я нащупала браслет на запястье. Прохладные, гладкие бусины. Да, я тосковала по нему. По его спокойствию, по его уму, по тому, как он видел меня насквозь. Эта тоска была частью меня, как шрам на груди. Но когда я закрывала глаза, я видела не только его тёмные глаза. Слышала смех Жизель над моими неуклюжими попытками говорить на французском. Я видела сияющее лицо Джино, когда он заставлял меня пробовать новый сыр. Видела огни Эйфелевой башни и вкус того самого миланского джелато. Я любила Массимо. Так сильно, что само это чувство казалось вселенной, заключенной в моем сердце. Я вернусь в Лас-Вегас. Но сейчас, здесь, каждый миг ощущался как воплощенная мечта. Я боялась даже дышать, чтобы не разрушить эту хрупкую идиллию. Мое здоровье, к счастью, окрепло, и каждый визит к врачам лишь подтверждал это. Разговоры с психологом стали нитью, выводящей меня из лабиринта страхов и сомнений, позволяя видеть мир в новых, ярких красках.

Савио больше не опутывает меня сетью ежеминутной слежки, позволяя свободно дышать и проводить время с друзьями, конечно, предупредив его о своих планах. Моей сестре пришелся по душе этот новый мир, и Савио, кажется, доволен переменами.

Мама спокойна, и в ее голосе я слышу неподдельную радость за меня. Надеюсь, и Диего, несмотря на его чрезмерную беспокойство, тоже рад. В его тоне, пусть и сквозь пелену тревоги, проскальзывает отголосок счастья за меня. Я открываю контакты и нахожу самое важное имя. Гудки тянутся мучительно долго, но в ответ – тишина.

Набираю номер его брата, и он отвечает мгновенно. — Нашлась пропажа, — произносит он, в голосе смешиваются радость и усталость. Мы с Алессио часто разговаривали. Поначалу мною двигала лишь потребность ворошить прошлое: тот дом, тех людей и то, что он у них забрал. Он клялся, что покончил с этим навсегда, но я не верила ни единому его слову. Я пригрозила: если он действительно остановился, прекрасно, но если нет, я расскажу всё Массимо. И это имя было второй, главной причиной, по которой я звонила его брату. — Массимо спит. Алессио сразу понял, что послужило причиной моего звонка. — У вас, должно быть, сейчас разгар дня. — Он почти не спал. Постоянно занят урегулированием последствий. Некоторые из солдат позволили себе вольности в высказываниях. События лета все нам поднагадили. — Вы справитесь, — прошептала я, глядя в окно, где танцевали снежинки. — Ты давно не звонила, — в его голосе прозвучал упрек, заставивший меня прикрыть глаза. — Я почти все время провожу в клинике. И разница во времени же ощутимая. — Конечно, — донесся усмешливый ответ. — Твоя страница в Instagram говорит об обратном. Он, кстати, тоже ее просматривает. — Передавай ему привет, — прошептала я, ощущая, как к горлу подступает комок. — И скажи, что я скучаю. Пожалуйста. — Обязательно. И я знаю, что и он скучает, — его голос стал тише и теплее. — Массимо перезвонит тебе, я уверен, как только проснется. Сердце забилось чаще, и тишина в трубке казалась невыносимо долгой. — Мы сейчас часто собираемся в квартире Невио. Ты же знаешь, что Аврора и он съехались? Это... по-своему отвратительно. Никогда бы не подумал, что они могут быть до ужаса милыми. Смех мой звучал сквозь слезы и Алессио поддержал это смешком. — Мы скучаем по тебе, Карлотта. Возвращайся домой. — Я вернусь, — пообещала я, и голос мой дрогнул. — И передай ему ещё... скажи, что браслет всегда со мной. — Что это, черт возьми, должно означать? — в голосе Алессио прозвучало искреннее недоумение. — Массимо поймёт, — прошептала я, зная, что эти слова отзовутся в нём. Завершив разговор и закрыв глаза, я позволила себе на мгновение отдаться сладко-горькому видению: возвращение в этот знакомый, пропитанный воспоминаниями мир, к людям, любовь к которым, казалось, была впечатана в самую суть моего естества. Лас-Вегас манил не только воспоминаниями, но и обязательствами перед семьей. Решение вернуться, в свою очередь, порождало тревогу о том, как перемены во мне воспримет Массимо. Примет ли он мою новую версию? Отголоски прошлого, словно тени, преследовали меня, напоминая о том, кем я была и кем мне предстоит стать. В этой сложной игре между прошлым и настоящим я пыталась найти баланс, который позволит мне сохранить свою идентичность и одновременно вернуться к своим корням. Ночь окутала своим темным полотном, и в свете ночных огней я чувствовала себя маленькой частью огромного, неизведанного мира. Мира, который я только начинала открывать для себя, и который обещал мне новые возможности и новые вызовы. Я любила Массимо. И я любила быть здесь.

Мне просто нужно больше времени.