Первая глава

      Век девятнадцатый, железный,  Воистину жестокий век!  Тобою в мрак ночной, беззвездный  Беспечный брошен человек!  В ночь умозрительных понятий,  Матерьялистских малых дел,  Бессильных жалоб и проклятий  Бескровных душ и слабых тел!  С тобой пришли чуме на смену  Нейрастения, скука, сплин,  Век расшибанья лбов о стену  Экономических доктрин,  Конгрессов, банков, федераций,  Застольных спичей, красных слов,  Век акций, рент и облигаций,  И малодейственных умов,  И дарований половинных  (Так справедливей - пополам!),  Век не салонов, а гостиных,  Не Рекамье, - а просто дам...  Век буржуазного богатства  (Растущего незримо зла!).  Под знаком равенства и братства  Здесь зрели темные дела...  А человек? - Он жил безвольно:  Не он - машины, города,  "Жизнь" так бескровно и безбольно  Пытала дух, как никогда...  Но тот, кто двигал, управляя  Марионетками всех стран, -  Тот знал, что делал, насылая  Гуманистический туман:  Там, в сером и гнилом тумане,  Увяла плоть, и дух погас,  И ангел сам священной брани,  Казалось, отлетел от нас:  Там - распри кровные решают  Дипломатическим умом,  Там - пушки новые мешают  Сойтись лицом к лицу с врагом,  Там - вместо храбрости - нахальство,  А вместо подвигов - "психоз",  И вечно ссорится начальство,  И длинный громоздко'й обоз  Воло'чит за собой команда,  Штаб, интендантов, грязь кляня,  Рожком горниста - рог Роланда  И шлем - фуражкой заменя...  Тот век немало проклинали  И не устанут проклинать.  И как избыть его печали?  Он мягко стлал - да жестко спать...    Двадцатый век... Еще бездомней,  Еще страшнее жизни мгла  (Еще чернее и огромней  Тень Люциферова крыла).  Пожары дымные заката  (Пророчества о нашем дне),  Кометы грозной и хвостатой  Ужасный призрак в вышине,  Безжалостный конец Мессины  (Стихийных сил не превозмочь),  И неустанный рев машины,  Кующей гибель день и ночь,  Сознанье страшное обмана  Всех прежних малых дум и вер,  И первый взлет аэроплана  В пустыню неизвестных сфер...  И отвращение от жизни,  И к ней безумная любовь,  И страсть и ненависть к отчизне...  И черная, земная кровь  Сулит нам, раздувая вены,  Все разрушая рубежи,  Неслыханные перемены,  Невиданные мятежи...  Что' ж человек? - За ревом стали,  В огне, в пороховом дыму,  Какие огненные дали  Открылись взору твоему?  О чем - машин немолчный скрежет?  Зачем - пропеллер, воя, режет  Туман холодный - и пустой?    Теперь - за мной, читатель мой,  В столицу севера больную,  На отдаленный финский брег!    Уж осень семьдесят восьмую  Дотягивает старый век.  В Европе спорится работа,  А здесь - по-прежнему в болото  Глядит унылая заря...  Но в половине сентября  В тот год, смотри, как солнца много!  Куда народ вали'т с утра?  И до заставы всю дорогу  Горохом сыплется ура,  И Забалканский, и Сенная  Кишат полицией, толпой,  Крик, давка, ругань площадная...  За самой городской чертой,  Где светится золотоглавый  Новодевичий монастырь,  Заборы, бойни и пустырь  Перед Московскою заставой, -  Стена народу, тьма карет,  Пролетки, дрожки и коляски,  Султаны, кивера и каски,  Царица, двор и высший свет!  И пред растроганной царицей,  В осенней солнечной пыли,  Войска проходят вереницей  От рубежей чужой земли...  Идут, как будто бы с парада.  Иль не оставили следа  Недавний лагерь у Царьграда,  Чужой язык и города?  За ними - снежные Балканы,  Три Плевны, Шипка и Дубняк,  Незаживающие раны,  И хитрый и неслабый враг...  Вон - павловцы, вон - гренадеры  По пыльной мостовой идут;  Их лица строги, груди серы,  Блестит Георгий там и тут,  Разрежены их батальоны,  Но уцелевшие в бою  Теперь под рваные знамена  Склонили голову свою...  Конец тяжелого похода,  Незабываемые дни!  Пришли на родину они,  Они - средь своего народа!  Чем встретит их родной народ?  Сегодня - прошлому забвенье,  Сегодня - тяжкие виденья  Войны - пусть ветер разнесет!  И в час торжественный возврата  Они забыли обо всём:Забыли жизнь и смерть солдатаПод неприятельским огнем,Ночей, для многих - без рассвета,Холодную, немую твердь,Подстерегающую где-то -И настигающую смерть,Болезнь, усталость, боль и голод,Свист пуль, тоскливый вой ядра,Зальдевших ложементов холод,Негреющий огонь костра,И даже - бремя вечной розниСреди штабных и строевых,И (может, горше всех других)Забыли интендантов козни…Иль не забыли, может быть? -Их с хлебом-солью ждут подносы,Им речи будут говорить,На них - цветы и папиросыЛетят из окон всех домов…Да, дело трудное их - свято!Смотри: у каждого солдатаНа штык надет букет цветов!У батальонных командиров -Цветы на седлах, чепраках,В петлицах выцветших мундиров,На конских челках и в руках…Идут, идут… Едва к закатуПридут в казармы: кто - сменятьНа ранах корпию и вату,Кто - нá вечер лететь, пленятьКрасавиц, щеголять крестами,Слова небрежные ронять,Лениво шевеля усамиПеред униженным "штрюком",Играя новым темлякомНа алой ленточке, - как дети…Иль, в самом деле, люди этиТак интересны и умны?За что они вознесеныТак высоко, за что в них вера?В глазах любого офицераСтоят видения войны.На их, обычных прежде, лицахГорят заемные огни.Чужая жизнь свои страницыПеревернула им. ОниВсе крещены огнем и делом;Их речи об одном твердят:Как Белый Генерал на беломКоне, средь вражеских гранат,Стоял, как призрак невредимый,Шутя спокойно над огнем;Как красный столб огня и дымаВзвился над Горным Дубняком;О том, как полковое знамяИз рук убитый не пускал;Как пушку горными тропамиТащить полковник помогал;Как царский конь, храпя, запнулсяПред искалеченным штыком,Царь посмотрел и отвернулся,И заслонил глаза платком…Да, им известны боль и голодС простым солдатом наравне…Того, кто побыл на войне,Порой пронизывает холод -То роковое всё равно,Которое подготовляетЧреду событий мировыхЛишь тем одним, что не мешает…Всё отразится на такихПолубезумною насмешкой…И власть торопится скорейВсех тех, кто перестал быть пешкой,В тур превращать, или в коней…А нам, читатель, не присталоСчитать коней и тур никак,С тобой нас нынче затесалоВ толпу глазеющих зевак,Нас вовсе ликованье этоЗаставило забыть вчера…У нас в глазах пестрит от света,У нас в ушах гремит ура!И многие, забывшись слишком,Ногами штатскими пылят,Подобно уличным мальчишкам,Близ марширующих солдат,И этот чувств прилив мгновенныйЗдесь - в петербургском сентябре!Смотри: глава семьи почтенныйСидит верхом на фонаре!Его давно супруга кличет,Напрасной ярости полна,И, чтоб услышал, зонтик тычет,Куда не след, ему она.Но он и этого не чуетИ, несмотря на общий смех,Сидит, и в ус себе не дует,Каналья, видит лучше всех!..Прошли… В ушах лишь стонет эхо,А всё - не разогнать толпу;Уж с бочкой водовоз проехал,Оставив мокрую тропу,И ванька, тумбу огибая,Напер на барыню - оретУже по этому случáюБегущий подсобить народ(Городовой - свистки дает)…Проследовали экипажи,В казармах сыграна заря -И сам отец семейства дажеПолез послушно с фонаря,Но, расходясь, все ждут чего-то…Да, нынче, в день возврата их,Вся жизнь в столице, как пехота,Гремит по камню мостовых,Идет, идет - нелепым строем,Великолепна и шумна…Пройдет одно - придет другое,Вглядись - уже не та она,И той, мелькнувшей, нет возврата,Ты в ней - как в старой старине…Замедлил бледный луч закатаВ высоком, невзначай, окне.Ты мог бы в том окне приметитьЗа рамой - бледные черты,Ты мог бы некий знак заметить,Которого не знаешь ты,Но ты проходишь - и не взглянешь,Встречаешь - и не узнаешь,Ты за другими в сумрак канешь,Ты за толпой вослед пройдешь.Ступай, прохожий, без вниманья,Свой ус лениво теребя,Пусть встречный человек и зданье -Как все другие - для тебя.Ты занят всякими делами,Тебе, конечно, невдомек,Что вот за этими стенамиИ твой скрываться может рок…(Но, если б ты умом раскинул,Забыв жену и самовар,Со страху ты бы рот разинулИ сел бы прямо на троттуар!)Смеркается. Спустились шторы.Набита комната людьми,И за прикрытыми дверьмиИдут глухие разговоры,И эта сдержанная речьПолна заботы и печали.Огня еще не зажигалиИ вовсе не спешат зажечь.В вечернем мраке тонут лица,Вглядись - увидишь ряд одинТеней неясных, вереницуКаких-то женщин и мужчин.Собранье не многоречиво,И каждый гость, входящий в дверь,Упорным взглядом молчаливоОсматривается, как зверь.Вот кто-то вспыхнул папироской:Средь прочих - женщина сидит:Большой ребячий лоб не скрытПростой и скромною прической,Широкий белый воротникИ платье черное - всё просто,Худая, маленького роста,Голубоокий детский лик,Но, как бы что найдя за далью,Глядит внимательно, в упор,И этот милый, нежный взорГорит отвагой и печалью…Кого-то ждут… Гремит звонок.Неспешно отворяя двери,Гость новый входит на порог:В своих движениях уверенИ статен; мужественный вид;Одет совсем как иностранец,Изысканно; в руке блеститВысокого цилиндра глянец;Едва приметно затемненВзгляд карих глаз сурово-кроткий;Наполеоновской бородкойРот беспокойный обрамлен;Большеголовый, темновласый -Красавец вместе и урод:Тревожный передернут ротМеланхолической гримасой.И сонм собравшихся затих…Два слова, два рукопожатья -И гость к ребенку в черном платьеИдет, минуя остальных…Он смотрит долго и любовно,И крепко руку жмет не раз,И молвит: "Поздравляю васС побегом, Соня… Софья Львовна!Опять - на смертную борьбу!"И вдруг - без видимой причины -На этом странно-белом лбуЛегли глубоко две морщины…Заря погасла. И мужчиныВливают в чашу ром с вином,И пламя синим огонькомПод полной чашей побежало.Над ней кладут крестом кинжалы.Вот пламя ширится - и вдруг,Взбежав над жженкой, задрожалоВ глазах столпившихся вокруг…Огонь, борясь с толпою мраков,Лилово-синий свет бросал,Старинной песни гайдамаковНапев согласный зазвучал,Как будто - свадьба, новоселье,Как будто - всех не ждет гроза, -Такое детское весельеЗажгло суровые глаза…Прошло одно - идет другое,Проходит пестрый ряд картин.Не замедляй, художник: вдвоеЗаплатишь ты за миг одинЧувствительного промедленья,И, если в этот миг тебяГрозит покинуть вдохновенье, -Пеняй на самого себя!Тебе единым на потребуДа будет - пристальность твоя.В те дни под петербургским небомЖивет дворянская семья.Дворяне - все родня друг другу,И приучили их векаГлядеть в лицо другому кругуВсегда немного свысока.Но власть тихонько ускользалаИз их изящных белых рук,И записались в либералыЧестнейшие из царских слуг,А всё в брезгливости природнойМеж волей царской и народнойОни испытывали больНередко от обеих воль.Всё это может показатьсяСмешным и устарелым нам,Но, право, может только хамНад русской жизнью издеваться.Она всегда - меж двух огней.Не всякий может стать героем,И люди лучшие - не скроем -Бессильны часто перед ней,Так неожиданно суроваИ вечных перемен полна;Как вешняя река, онаВнезапно тронуться готова,На льдины льдины громоздитьИ на пути своем крушитьВиновных, как и невиновных,И нечиновных, как чиновных…Так было и с моей семьей:В ней старина еще дышалаИ жить по-новому мешала,Вознаграждая тишинойИ благородством запоздалым(Не так в нем вовсе толку мало,Как думать принято теперь,Когда в любом семействе дверьОткрыта настежь зимней вьюге,И ни малейшего трудаНе стоит изменить супруге,Как муж, лишившийся стыда).И нигилизм здесь был беззлобен,И дух естественных наук(Властей ввергающий в испуг)Здесь был религии подобен."Семейство - вздор, семейство - блажь", -Любили здесь примолвить гневно,А в глубине души - всё та ж"Княгиня Марья Алексевна"…Живая память стариныДолжна была дружить с неверьем -И были все часы полныКаким-то новым "двоеверьем",И заколдован был сей круг:Свои словечки и привычки,Над всем чужим - всегда кавычки,И даже иногда - испуг;А жизнь меж тем кругом менялась,И зашаталось всё кругом,И ветром новое врывалосьВ гостеприимный старый дом:То нигилист в косовороткеПридет и нагло спросит водки,Чтоб возмутить семьи покой(В том видя долг гражданский свой),А то - и гость весьма чиновныйВбежит совсем не хладнокровноС "Народной Волею" в руках -Советоваться впопыхах,Чтó неурядиц всех причиной?Чтó предпринять пред "годовщиной"?Как урезонить молодежь,Опять поднявшую галдеж? -Всем ведомо, что в доме этомИ обласкают, и поймут,И благородным мягким светомВсё осветят и обольют…Жизнь старших близится к закату.(Что ж, как полудня ни жалей,Не остановишь ты с полейПолзущий дым голубоватый).Глава семьи - сороковыхГодов соратник; он поныне,В числе людей передовых,Хранит гражданские святыни,Он с николаевских временСтоит на страже просвещенья,Но в буднях нового движеньяНемного заплутался он…Тургеневская безмятежностьЕму сродни; еще вполнеОн понимает толк в вине,В еде ценить умеет нежность;Язык французский и ПарижЕму своих, пожалуй, ближе(Как всей Европе: поглядишь -И немец грезит о Париже),И - ярый западник во всем -В душе он - старый барин русский,И убеждений склад французскийСо многим не мирится в нем;Он на обедах у БореляБрюжжит не плоше Щедрина:То - недоварены форели,А то - уха им не жирна.Таков закон судьбы железной:Нежданный, как цветок над бездной,Очаг семейный и уют…В семье нечопорно растутТри дочки: старшая томитсяИ над кипсэком мужа ждет,Второй - всегда не лень учиться,Меньшая - скачет и поет,Велит ей нрав живой и страстныйДразнить в гимназии подругИ косоплеткой ярко-краснойВводить начальницу в испуг…Вот подросли: их в гости водят,В карете возят их на бал;Уж кто-то возле окон ходит,Меньшой записку подослалКакой-то юнкер шаловливый -И первых слез так сладок пыл,А старшей - чинной и стыдливой -Внезапно руку предложилВихрастый идеальный малый;Ее готовят под венец…"Смотри, он дочку любит мало, -Ворчит и хмурится отец, -Смотри, не нашего он круга…"И втайне с ним согласна мать,Но ревность к дочке друг от другаОни стараются скрывать…Торопит мать наряд венчальный,Приданое поспешно шьют,И на обряд (обряд печальный)Знакомых и родных зовут…Жених - противник всех обрядов(Когда "страдает так народ").Невеста - точно тех же взглядов:Она - с ним об руку пойдет,Чтоб вместе бросить луч прекрасный,"Луч света в царство темноты"(И лишь венчаться не согласнаБез флер д'оранжа и фаты).Вот - с мыслью о гражданском браке,С челом мрачнее сентября,Нечесаный, в нескладном фракеОн предстоит у алтаря,Вступая в брак "принципиально", -Сей новоявленный жених.Священник старый, либеральный,Рукой дрожащей крестит их,Ему, как жениху, невнятныПроизносимые слова,А у невесты - головаКружится; розовые пятнаПылают на ее щеках,И слезы тают на глазах…Пройдет неловкая минута -Они воротятся в семью,И жизнь, при помощи уюта,В свою вернется колею;Им рано в жизнь; еще не скороЗдоровым горбиться плечам;Не скоро из ребячьих споровС товарищами по ночамОн выйдет, честный, на соломеВ мечтах почиющий жених…В гостеприимном добром домеНайдется комната для них,А разрушение укладаЕму, пожалуй, не к лицу:Семейство просто будет радоЕму, как новому жильцу,Всё обойдется понемногу:Конечно, младшей по нутруНародницей и недотрогойДразнить замужнюю сестру,Второй - краснеть и заступаться,Сестру резоня и уча,А старшей - томно забываться,Склонясь у мужнина плеча;Муж в это время спорит втуне,Вступая в разговор с отцомО соцьялизме, о коммуне,О том, что некто - "подлецом"Отныне должен называтьсяЗа то, что совершил донос…И вечно будет разрешаться"Проклятый и больной вопрос"…Нет, вешний лед круша, не смоетИх жизни быстрая река:Она оставит на покоеИ юношу, и старика -Смотреть, как будет лед носиться,И как ломаться будет лед,И им обоим будет сниться,Что их "народ зовет вперед"…Но эти детские химерыНе помешают наконецКой-как приобрести манеры(От этого не прочь отец),Косоворотку на манишкуСменить, на службу поступить,Произвести на свет мальчишку,Жену законную любить,И, на посту не стоя "славном",Прекрасно исполнять свой долгИ быть чиновником исправным,Без взяток видя в службе толк…Да, этим в жизнь - до смерти рано;Они похожи на ребят:Пока не крикнет мать, - шалят;Они - "не моего романа":Им - всё учиться, да болтать,Да услаждать себя мечтами,Но им навеки не понятьТех, с обреченными глазами:Другая стать, другая кровь -Иная (жалкая) любовь…Так жизнь текла в семье. КачалиИх волны. Вешняя рекаНеслась - темна и широка,И льдины грозно нависали,И вдруг, помедлив, огибалиСию старинную ладью…Но скоро пробил час туманный -И в нашу дружную семьюЯвился незнакомец странный.Встань, выйди пóутру на луг:На бледном небе ястреб кружит,Чертя за кругом плавный круг,Высматривая, где похужеГнездо припрятано в кустах…Вдруг - птичий щебет и движенье…Он слушает… еще мгновенье -Слетает на прямых крылах…Тревожный крик из гнезд соседних,Печальный писк птенцов последних,Пух нежный пó ветру летит -Он жертву бедную когтит…И вновь, взмахнув крылом огромным,Взлетел - чертить за кругом круг,Несытым оком и бездомнымОсматривать пустынный луг…Когда ни взглянешь, - кружит, кружит…Россия-мать, как птица, тужитО детях; но - ее судьба,Чтоб их терзали ястреба.На вечерах у Анны ВревскойБыл общества отборный цвет.Больной и грустный ДостоевскийХодил сюда на склоне летСуровой жизни скрасить бремя,Набраться сведений и силДля "Дневника". (Он в это времяС Победоносцевым дружил).С простертой дланью вдохновенноПолонский здесь читал стихи.Какой-то экс-министр смиренноЗдесь исповедывал грехи.И ректор университетаБывал ботаник здесь Бекетов,И многие профессора,И слуги кисти и пера,И также - слуги царской власти,И недруги ее отчасти,Ну, словом, можно встретить здесьРазличных состояний смесь.В салоне этом без утайки,Под обаянием хозяйки,Славянофил и либералВзаимно руку пожимал(Как, впрочем, водится издавнаУ нас, в России православной:Всем, слава богу, руку жмут).И всех - не столько разговором,Сколь оживленностью и взором, -Хозяйка в несколько минутК себе привлечь могла на диво.Она, действительно, слылаОбворожительно-красивой,И вместе - добрая была.Кто с Анной Павловной был связан, -Всяк помянет ее добром(Пока еще молчать обязанЯзык писателей о том).Вмещал немало молодежиЕе общественный салон:Иные - в убежденьях схожи,Тот - попросту в нее влюблен,Иной - с конспиративным делом…И всем нужна она была,Все приходили к ней, - и смелоОна участие бралаВо всех вопросах без изъятья,Как и в опасных предприятьях…К ней также из семьи моейВсех трех возили дочерей.Средь пожилых людей и чинных,Среди зеленых и невинных -В салоне Вревской был как свойОдин ученый молодой.Непринужденный гость, привычный -Он был со многими на "ты".Его отмечены чертыПечатью не совсем обычной.Раз (он гостиной проходил)Его заметил Достоевский."Кто сей красавец? - он спросилНегромко, наклонившись к Вревской: -Похож на Байрона". - СловцоКрылатое все подхватили,И все на новое лицоСвое вниманье обратили.На сей раз милостив был свет,Обыкновенно - столь упрямый;"Красив, умен" - твердили дамы,Мужчины морщились: "поэт"…Но, если морщатся мужчины,Должно быть, зависть их берет…А чувств прекрасной половиныНикто, сам чорт, не разберет…И дамы были в восхищеньи:"Он - Байрон, значит - демон…" - Что ж?Он впрямь был с гордым лордом схожЛица надменным выраженьемИ чем-то, что хочу назватьТяжелым пламенем печали.(Вообще, в нем странность замечали -И всем хотелось замечать).Пожалуй, не было, к несчастью,В нем только воли этой… ОнОдной какой-то тайной страстью,Должно быть, с лордом был сравнен:Потомок поздний поколений,В которых жил мятежный пылНечеловеческих стремлений, -На Байрона он походил,Как брат болезненный на братаЗдорового порой похож:Тот самый отсвет красноватый,И выраженье власти то ж,И то же порыванье к бездне.Но - тайно околдован духУсталым холодом болезни,И пламень действенный потух,И воли бешеной усильяОтягчены сознаньем.ТакВращает хищник мутный зрак,Больные расправляя крылья."Как интересен, как умен", -За общим хором повторяетМеньшая дочь. И уступаетОтец. И в дом к ним приглашенНаш новоявленный Байрóн.И приглашенье принимает.В семействе принят, как родной,Красивый юноша. ВначалеВ старинном доме над НевойЕго, как гостя, привечали,Но скоро стариков привлекЕго дворянский склад старинный,Обычай вежливый и чинный:Хотя свободен и широкБыл новый лорд в своих воззреньях,Но вежливость он соблюдалИ дамам ручки целовалОн без малейшего презренья.Его блестящему умуПротиворечия прощали,Противоречий этих тьмуПо доброте не замечали,Их затмевал таланта блеск,В глазах какое-то горенье…(Ты слышишь сбитых крыльев треск? -То хищник напрягает зренье…)С людьми его еще тогдаУлыбка юности роднила,Еще в те ранние годаИграть легко и можно было…Он тьмы своей не ведал сам…Он в доме запросто обедалИ часто всех по вечерамЖивой и пламенной беседойПленял. (Хоть он юристом был,Но поэтическим примеромНе брезговал: Констан дружилВ нем с Пушкиным, и Штейн - с Флобером).Свобода, право, идеал -Всё было для него не шуткой,Ему лишь было втайне жутко:Он, утверждая, отрицалИ утверждал он, отрицая.(Всё б - в крайностях бродить уму,А середина золотаяВсё не давалася ему!)Он ненавистное - любовьюИскал порою окружить,Как будто труп хотел налитьЖивой, играющею кровью…"Талант" - твердили все вокруг, -Но, не гордясь (не уступая),Он странно омрачался вдруг…Душа больная, но младая,Страшась себя (она права),Искала утешенья: чýждыЕй становились все слова…(О, пыль словесная! Что нуждыВ тебе? - Утешишь ты едва ль,Едва ли разрешишь ты муки!) -И на покорную рояльВластительно ложились руки,Срывая звуки, как цветы,Безумно, дерзостно и смело,Как женских тряпок лоскутыС готового отдаться тела…Прядь упадала на чело…Он сотрясался в тайной дрожи…(Всё, всё - как в час, когда на ложеДвоих желание сплело…)И там - за бурей музыкальной -Вдруг возникал (как и тогда)Какой-то образ - грустный, дальный,Непостижимый никогда…И крылья белые в лазури,И неземная тишина…Но эта тихая струнаТонула в музыкальной буре…Что ж стало? - Всё, что быть должно:Рукопожатья, разговоры,Потупленные долу взоры…Грядущее отделеноЕдва приметною чертоюОт настоящего… Он сталСвоим в семье. Он красотоюМеньшую дочь очаровал.И царство (царством не владея)Он обещал ей. И емуОна поверила, бледнея…И дом ее родной в тюрьмуОн превратил (хотя нималоС тюрьмой не сходствовал сей дом…).Но чуждо, пусто, дико сталоВсё, прежде милое, кругом -Под этим странным обаяньемСулящих новое речей,Под этим демонским мерцаньемСверлящих пламенем очей…Он - жизнь, он - счастье, он - стихия,Она нашла героя в нем, -И вся семья, и все родныеПретят, мешают ей во всем,И всё ее волненье множит…Она не ведает сама,Что уж кокетничать не может.Она - почти сошла с ума…А он? -Он медлит; сам не знает,Зачем он медлит, для чего?И ведь нимало не прельщаетАрмейский демонизм его…Нет, мой герой довольно тонокИ прозорлив, чтобы не знать,Как бедный мучится ребенок,Что счастие ребенку дать -Теперь - в его единой власти…Нет, нет… но замерли в грудиДоселе пламенные страсти,И кто-то шепчет: погоди…То - ум холодный, ум жестокийВступил в нежданные права…То - муку жизни одинокойПредугадала голова…"Нет, он не любит, он играет, -Твердит она, судьбу кляня, -За что терзает и пугаетОн беззащитную, меня…Он объясненья не торопит,Как будто сам чего-то ждет…"(Смотри: так хищник силы копит:Сейчас - больным крылом взмахнет,На луг опустится бесшумноИ будет пить живую кровьУже от ужаса - безумной,Дрожащей жертвы…) - Вот - любовьТого вампирственного века,Который превратил в калекДостойных званья человека!Будь трижды проклят, жалкий век!Другой жених на этом местеДавно отряс бы прах от ног,Но мой герой был слишком честенИ обмануть ее не мог:Он не гордился нравом странным,И было знать ему дано,Что демоном и Дон-ЖуаномВ тот век вести себя - смешно…Он много знал - себе на горе,Слывя недаром "чудаком"В том дружном человечьем хоре,Который часто мы зовем(Промеж себя) - бараньим стадом…Но - "глас народа - божий глас",И это чаще помнить надо,Хотя бы, например, сейчас:Когда б он был глупей немного(Его ль, однако, в том вина?), -Быть может, лучшую дорогуСебе избрать могла она,И, может быть, с такою нежнойДворянской девушкой связавСвой рок холодный и мятежный, -Герой мой был совсем не прав…Но всё пошло неотвратимоСвоим путем. Уж лист, шурша,Крутился. И неудержимоУ дома старилась душа.Переговоры о БалканахУж дипломаты повели,Войска пришли и спать легли,Нева закуталась в туманах,И штатские пошли дела,И штатские пошли вопросы:Аресты, обыски, доносыИ покушенья - без числа…И книжной крысой настоящейМой Байрон стал средь этой мглы;Он диссертацией блестящейСтяжал отменные хвалыИ принял кафедру в Варшаве…Готовясь лекции читать,Запутанный в гражданском праве,С душой, начавшей уставать, -Он скромно предложил ей руку,Связал ее с своей судьбойИ в даль увез ее с собой,Уже питая в сердце скуку, -Чтобы жена с ним до звездыДелила книжные труды…Прошло два года. Грянул взрывС Екатеринина канала,Россию облаком покрыв.Все издалёка предвещало,Что час свершится роковой,Что выпадет такая карта…И этот века час дневной -Последний - назван первым марта.В семье - печаль. УпраздненаКак будто часть ее большая:Всех веселила дочь меньшая,Но из семьи ушла она,А жить - и путанно, и трудно:То - над Россией дым стоит…Отец, седея, в дым глядит…Тоска! От дочки вести скудны…Вдруг - возвращается она…Что с ней? Как стан прозрачный тонок!Худа, измучена, бледна…И на руках лежит ребенок.