5. Первый раз

Рон удивленно на нее уставился; его руки безвольно повисли.

Гермиона, тут же пожалев о своей поспешности, неловко прикрылась. Секунды так громко тикали в ее голове, пока она ожидала ответа.

— Так... ты... эмм... — начала она. — Готов?

Он сглотнул.— Я просто... — проговорил он хриплым голосом. — Просто не знаю, что делать... понимаешь. Не знаю, как быть с моими... моими руками.

Она скорчила гримасу.— Ты меня спрашиваешь?

— Нет, я просто... — он рассмеялся. — Вау, Гермиона. Только взгляни на себя.

Он сделал шаг к ней и взял ее руки в свои.— Только взгляни на себя, — повторил он.

Она улыбнулась, и ее щеки мгновенно покрылись румянцем.— Разденься, Уизли.

Он поспешно послушался и принялся стягивать свою футболку. Гермиона обвела взглядом острые изгибы его худого таза. Его обычная неуклюжесть все еще присутствовала, но в какой-то момент его тело показалось ей гибким, изящным. Она видела, как чуть заметно напряглись мышцы его рук, когда он снял брюки, нетерпеливо дернув их вниз и открыв ее взору свидетельство своего возбуждения. Гермиона чуть наклонила голову, оценивая его; не то чтобы она была экспертом по части мужской анатомии (что, конечно, значило, что она вообще не была с ней знакома), но она догадывалась, что он был немаленьким. Его кожа, тронутая лишь россыпью веснушек на груди, была молочного оттенка.

Он быстро снял боксеры, ногой отбрасывая их в сторону, и встал в твердую, внушительную позу, привыкая к своей наготе. А потом запустил пальцы в свои густые рыжие волосы и робко ей улыбнулся.

— Так... что теперь?

Она испустила вздох, который сдерживала до сих пор, в предвкушении ожидая, когда он к ней подойдет. Приблизившись к его кровати, она медленно опустилась на нее и, подогнув под себя колени, чуть наклонилась.— Иди сюда, — мягко позвала она.

Он бросился к ней, повторяя все ее движения, пока они оба не оказались в его постели. Они сидели на коленях, повернувшись друг к другу лицом, но при этом не касаясь.

Вот и все, подумала она. Вот оно и происходит.

Потеряв терпение, она подалась вперед и накрыла его губы своими. Он, в свою очередь, схватил ее за плечи, втягивая в неуклюжий, более глубокий поцелуй. Она почувствовала, как его зубы снова стукаются о ее, нарушая их сбитый ритм, и тут же поморщилась и закрыла глаза. Рон сместил ладони с ее плеч на талию, наконец, оказываясь ближе, а потом обхватил ее тело руками и принялся водить ими вдоль ее спины. Его поцелуй был яростным, душащим; она взяла его лицо в ладони, пытаясь его замедлить.

Прикосновение Рона к ее спине всколыхнуло в ней воспоминание о похожем действии ранее этим вечером.

Малфой.

Она задрожала.

Она смотрела на то, как он к ней подходит, со смесью страха и волнения на лице; оба знали, что она сможет защититься, если понадобится, но также знали и то, что он не собирался причинять ей вред. Она отчетливо видела в его пленительных серых глазах какой-то оттенок безумия, который никогда не видела прежде. Он хотел ее внимания, и он его получил. Он хотел быть ближе к ней, и он не оставил ей иного выбора. Он хотел ее, и он взял ее.

Она застонала Рону в рот, раздвигая ноги и елозя под ним самым чувствительным местом. Он охотно послушался и притянул ее к себе за талию с такой силой, что от столь тесного контакта у нее заныла грудная клетка.

Ощущение его дыхания на ее ухе опьяняло; стук его ладони за ее спиной послал мучительную дрожь по ее позвоночнику. Она была зла — она была в ярости. Она почувствовала, как к ее ушам приливает кровь, а сердце колотится как заведенное. Как он смеет?

Она хотела большего.

Она опустила ладонь Рона ниже, накрывая ей самую отзывчивую часть ее тела и направляя его своей собственной рукой. Когда он, судя по всему, понял и принялся медленно ласкать чувствительную область подушечкой большого пальца, она выдохнула ему в рот.— Там, — задохнулась она.

Она не знала, как так вышло, что его ладонь оказалась на изгибе ее бедра. Она не знала, заметил ли он напряжение, что сковало ее поясницу. Но его прикосновение уничтожало ее, обжигало ее — так, что она не знала, сможет ли вообще когда-нибудь забыть, где были его руки. Она ощущала его в ...она ощущала его везде.

Она отстранилась от Рона и легла на спину. Она не знала, что хуже: то, что она делала, или то, о чем она думала, пока это делала. Он тут же устроился сверху, и она сунула руку между его ног, беря в ладонь всю его длину. Она знала достаточно о том, как это делается; ощутив каплю жидкости на кончике, она инстинктивно принялась водить по нему подушечкой пальца более широкими движениями, в конечном итоге обхватывая его рукой и водя ею вверх и вниз. Он громко застонал.

Она положила руки ему на грудь в некой попытке защититься, но звук кольца, стукнувшегося о парту, заставил ее вздрогнуть, и она опустила их ниже. И тут же ощутила волну возбуждения, что прошило ее тело, стоило ей почувствовать затвердевший рельеф его пресса под своими ладонями.

— Сейчас, Рон, — выдохнула она. — Сейчас.

Он нервно на нее уставился.— Я не... я не знаю... готов ли я...

Она не знала своего тела или его, но зато остро чувствовала свою нужду и тот огонь, что рос внутри нее. Низ ее живота стягивал жгучий жар, и инстинкт подсказывал ей, что это принесет ей облегчение. Она притянула его ближе.— Все в порядке, — сказала она, ободряюще кивнув.

Он навис над ней, все еще сомневаясь. Она толкнулась к нему бедрами, и его головка оказалась у ее входа. Когда она кивнула во второй раз, он сделал глубокий вздох и медленно в нее вошел. Она резко выдохнула, неподготовленная.

— Я сделал тебе больно? — спросил он, и его глаза расширились от беспокойства.

— Нет-нет, — произнесла она охрипшим голосом. — Продолжай. Прошу, не останавливайся.

Она заглянула ему в лицо и поняла, что он тоже это чувствует. Его глаза потемнели от страсти. Он сильнее обхватил ее тело руками.

Когда это произошло ранее вечером, момент закончился быстро; он отошел от нее, испугавшись этой вспышки между ними. Но сегодня, в ее мыслях...

Он отнял руку с ее бедра и потянулся к ее лицу, обхватывая пальцами ее подбородок и скользя ими вниз по горлу. Заведя руку назад и опустив ее на затылок, он зарылся пальцами в ее волосы, поворачивая ее лицо к себе. Она увидела его ухмылку и услышала его рычание.— Грейнджер.

Зубы Рона скрежетнули о ее губы, и она вскрикнула. Он тут же остановился — прямо посреди толчка — и обратил на нее глаза, в которых застыл ужас.

— Прости. Прости меня, Гермиона...

— Я в порядке! — застонала она. И вскинула бедрами, снова подаваясь ему навстречу и впиваясь ногтями в его спину. — Рон, просто...

Ему не нужно было подсказывать; она видела, что он был близок, и на его лице застыло выражение наслаждения в смеси с напряжением.

— Это... это так приятно, Гермиона, ты такая...

— Заткнись, — выдохнула она, привлекая его лицо к себе и с силой его целуя. Она почувствовала, как он улыбается, и закрыла глаза, сосредотачиваясь.

Он сильнее сжал ее волосы и склонился к ее лицу, прихватывая губами ее нижнюю губу и легонько ее посасывая.

Она захныкала.— Еще, — поторопила она Рона.

Он подхватил ее на руки и резко опустил на парту за ее спиной. Она обвила ногами его бедра, пятками вжимаясь в его спину и притягивая его ближе. Он отпустил ее волосы и принялся рассеянно гладить пальцами ее поясницу, пока она жадно ловила ртом воздух прямо напротив его губ. Она ощутила дрожь, что поползла по позвоночнику, пронизывая все ее тело, как только она...

Глаза Гермионы резко распахнулись, когда Рон вдруг громко зашипел. Она подалась вперед и приникла лбом к его лбу, ощущая, как все внутри сводит судорогой. Осознав, что он кончил, она подавила вздох разочарования и вместо этого проговорила негромко:— О, Рон.

Он рухнул на нее и зарылся лицом в сгиб ее шеи, тяжело дыша. Она ласково похлопала его по спине, успокаивая.

— Это было потрясающе, — заявил он невнятно куда-то ей в горло.

— И правда, — сказала она — и это была не совсем ложь. Она была так близка...

И в следующий миг вдруг осознала, что именно делала, занимаясь любовью со своим лучшим другом. Ее затопило всеобъемлющее чувство вины, омрачая мысли и темным облаком облепляя сознание. Малфой? Опять?

Она подавила стон.

Это было лишь ее воображение. Это был воображаемый Малфой. Она взяла привлекательный образ и превратила его в сексуальную фантазию. И что же в итоге? Она почувствовала его силу, его твердость и его уверенность, его глаза с этой их проникающей серостью и физическое воплощение его невообразимой энергии, и превратила это в фантазию.

Вот и все. Фантазия.

Никто не должен был знать.

***

Драко не мог уснуть. Снова.

Он облажался. Столько всего уже пошло не так. К этому моменту он понял, что у него кишка была тонка для того, чтобы совершить то, что от него требовалось. Так что же теперь?

Да еще и Грейнджер — это какой смелостью надо было обладать, чтобы сравнить его с отцом! В своих повторяющихся кошмарах он часто видел лицо Люциуса — его пустое выражение, которое поглотило его некогда гордую наружность.

В жизни Драко были времена, когда он ничего так сильно не хотел, как быть похожим на своего отца. Его семья всегда была невероятно богата; их многолетний, основанный на долгой традиции статус чистокровных поддерживал их карманы полными, а членов семьи — уважаемыми. Люциус был коллекционером, падким на предметы невероятной значимости — в его кабинете было столько книг, что и не счесть, и все они были редкими и дорогими. Фамильные же реликвии, принадлежавшие его семье, были бесценны и вызывали зависть у всех его гостей. Люциус одевал Нарциссу в лучшие наряды и украшения, и она была красивейшей женщиной в любом месте, куда бы ни попадала. Все, чем владел Люциус, было олицетворением его величия, его элегантности; во многих смыслах Драко ощущал себя частью всего этого. Люциус был гордым, а еще сильным — или так когда-то думал Драко.

Но для того, чтобы показывать свою силу, требуется больше, чем одно только тщеславие и внешнее благополучие. Против своей собственной воли Драко постепенно усваивал этот урок. Готовность Люциуса позволить маниакальному психопату подчинить себе их дом и сделать из его горячо любимой жены и единственного сына слуг было неубедительной демонстрацией малфоевских ценностей, которыми те гордились веками. Определенно не это Малфой ожидал однажды получить в наследство.

Драко всегда гордился тем, что он — Малфой. Когда-то он намеревался поддерживать ценности своей семьи — их чистокровность, их превосходство.

Но теперь он хотел лишь выжить.

Он сморгнул эти окропленные кровью воспоминания и попытался сосредоточиться на чем-нибудь другом.

Он был не таким, как его отец. Он бы никому не позволил вот так просто собой управлять.

Если думаешь, что запугаешь меня, Малфой, — сказала она, — то ты очень сильно ошибаешься.

Грейнджер.

Он фыркнул. Легко ей было считать себя сильной; она была упрямой, сложной, гордой — она слишком привыкла быть самой умной в комнате. Легко ей было говорить. Она родилась на правильной стороне. Она всегда смогла бы найти поддержку и защиту. Ее сторона верила в свою правоту, в свое благородство, в свою нравственность. Его сторона... его сторона убила бы его, соверши он ошибку.

Грейнджер понятия не имела, чего стоило быть сильным. Она едва ли понимала, каково это — быть искусным за пределами книжных страниц. Драко был исключительно талантлив в окклюменции — та стала его отдушиной. Каждая секунда, что он проводил в присутствии Темного Лорда, требовала от него всех его способностей; ему приходилось бороться со страхом, со своей злостью — и, что важнее, с отвращением к тому, кем был Темный Лорд, и с совестью, от которой он когда-то давно отказался.

Лорд Волан-де-Морт был искусным легиллиментом, разумеется. Он увидел бы Драко насквозь, если бы захотел. Но с чего ему было напрягаться? Он ошибочно принимал Драко за такого же слабого и покорного, как его отец.

Драко сделал бы все, что нужно. Он бы защитил свою семью. Он отдал бы свою душу, чтобы это сделать, но нашел бы способ.

Он прикрыл глаза, выискивая в сознании другую мысль — молча пытаясь найти хоть какой-нибудь повод для радости или облегчения.

Грейнджер.

Конечно.

Он привык смотреть на нее через призму своей чистокровности. Он всегда был безразличен к ее внутреннему миру, а из-за того, что она дружила с Поттером и Уизли, ненавидел ее еще больше. Он не знал, кто был хуже: Поттер, который отверг его без видимой на то причины, чтобы продемонстрировать свое несомненное моральное превосходство — или жалкий, бездарный Уизли, который ее не заслуживал.

Он отмахнулся от их самодовольных рож, что тут же всплыли в сознании; эти мысли ему тоже не нравились.

Грейнджер.

Он как-то раз заставил ее улыбнуться. Он увидел это на ее лице — в тот самый момент, когда она смотрела на то, как он уходит, а он как дурак обернулся, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Ее глаза... они были теплыми. Золотистыми.

Он заснул, и какие-то несколько драгоценных секунд в его сознании все еще шелестела призрачная тень этой улыбки.