глава 9

Маринетт рухнула на кровать, чувствуя, как дрожь в руках передается тонкому стеклу бокала. Она сделала большой, почти жадный глоток вина, надеясь, что богатые, смелые вкусы смогут заглушить металлический привкус страха на языке. Но это не помогло. Ничто не помогало.

Её комната, когда-то бывшая идеальным воплощением её готической эстетики — укрытием, где царили её правила, — теперь давила на неё. Тени, отбрасываемые подсвечниками, казались слишком живыми и зловещими. Плакаты на стенах, прежде вдохновлявшие, теперь выглядели как насмешка. Везде ей мерещились образы из её бесконечных ночных исследований: вампиры, древние кланы, кровавые ритуалы, вечная ложь.

Её темно-синие волосы каскадом ниспадали на бледное лицо, резко контрастируя с чёрной, бесформенной футболкой и штанами. Она провела рукой по лицу, пытаясь стереть напряжение, но оно въелось в неё.

«Не могу рисовать. Не могу читать. Не могу думать ни о чём, кроме этого»

Мысли кружились у нее в голове, навязчивые и беспощадные.

Её взгляд, помимо её воли, снова и снова цеплялся за люк, ведущий на балкон. Но теперь это была не тоска по герою, не романтическое ожидание. Это был холодный, сжимающий сердце страх, шепчущий навязчивую мысль: «А вдруг это Адриан? Вдруг он сейчас там, за стеклом, следит за мной? Дышит? Ждёт? А если он сейчас слышит мои мысли?»

Она сжала виски́ пальцами, пытаясь выдавить эти образы. Бесполезно.

Телефон на тумбочке казался единственным спасательным кругом в этом море паранойи. Единственным каналом связи с тем миром, который ещё казался нормальным. Схватив его, она с силой, граничащей с отчаянием, вбила сообщение. Не тому парню из университета, не подруге. Единственному, кто всё ещё ассоциировался с силой, защитой и... простотой.

Вы: Нужна компания. Приходи.

Никаких смайликов. Никаких намёков на флирт. Просто код. Код для «Я не справляюсь». Код для «Спаси меня от моих мыслей. Напомни мне, что есть кто-то настоящий.»

Она с силой отставила бокал, чуть не расплескав рубиновую жидкость, и откинулась на подушки. Её взгляд прилип к окну, но она уже не видела огней Парижа. Она видела только тьму и свои страхи, отражённые в стекле.

В это время в своей комнате Адриан отвлёкся от работы. Зажужжал его второй, старый телефон. Тот, что он использовал только для неё. Тот, что связывал его с ней как Кот Нуар.

Обычно его сердце замирало от радостного предвкушения, увидев её имя. Но сейчас оно сжалось в тревожный, холодный комок. Сообщение было слишком лаконичным. Слишком безжизненным. В нём не было её обычной дерзости.

Он быстро ответил, инстинкты героя и что-то более глубокое, личное, заставляя его торопиться.

Нуар: Буду через 5 минут.

Он даже не попытался шутить. Что-то было не так.

Сердце Маринетт не замерло от сладкого восторга, а ёкнуло от кратковременного облегчения. Ответ пришёл быстро. Значит, он жив. Он на связи. Он реален.

Но почти сразу же ледяная волна страха накрыла это крошечное облегчение.

«А кого именно я жду? — пронеслось в голове. — Героя в костюме? Или часть того самого мира, который меня так пугает? Он ведь тоже скрывается. У него тоже есть маска. Где граница?»

Пока шли минуты, её мысли неслись в адской карусели. Она представляла его улыбку, но за ней видела оскал. Она ждала его прикосновений, но боялась, что они будут холодны как лёд. Она думала о его верности, но задавалась вопросом: а что, если его преданность — лишь часть долгой игры?

Звук мягкого, почти невесомого удара о перила балкона заставил её вздрогнуть, словно от внезапного выстрела. Сердце заколотилось где-то в горле. Дверца бесшумно открылась, и в комнату, словно сама тень, вошёл он.

— Мари, — его голос был низким и, как всегда, обладал той соблазнительной бархатистостью, что сводила её с ума. Но сегодня в нём слышалась лёгкая, едва уловимая настороженность. — я надеюсь, что не прерываю ничего важного.

Он приблизился, и его зоркие, изумрудные глаза сразу же отметили неестественную бледность её кожи, тени под глазами, напряжённую, скованную позу. Он видел, как её пальцы бессознательно вцепились в край одеяла.

— А ты выглядишь... уставшей. — поправил он себя, мягко опускаясь на край дивана рядом с ней, но сохраняя дистанцию. — Итак, о чём думаешь, Мари? Хочешь отпраздновать конец ещё одного скучного университетского дня с героем?

Маринетт заставила себя издать короткий, неестественно громкий смешок. Звук вышел нервным и надтреснутым.

— Не с кем выпить, — сказала она, с заметной дрожью в руках протягивая ему второй бокал и наливая вина. — а ты всегда свободен. И готов прийти.

Кот Нуар принял бокал, его пальцы на мгновение коснулись её — она дёрнулась, будто от лёгкого удара током, едва не расплескав вино.

— Ну, кто-то же должен охранять улицы Парижа от унылых ночей, не так ли? — попытался он поддеть её, но его ухмылка не дотягивала до глаз, оставаясь лишь напряжённой игрой мышц. — К тому же, мне просто повезло быть твоим личным ангелом-хранителем. Итак, какие планы на вечер?

Его глаза изучали её, пытаясь разгадать причину её странного поведения. Но Маринетт не могла выдержать его пристальный взгляд. Её глаза бегали по его лицу, выискивая малейшие несоответствия, подтверждения её безумия: не слишком ли идеальная, бледная кожа? Не слишком ли острые клыки? Не было ли в его движениях чего-то звериного, слишком отточенного? Не напоминает ли он ей всё больше и больше Адриана?

— Вообще-то, я планировала поручить тебе взять на себя обязанности опекуна, герой, — выдавила она, стараясь вернуть своему голосу привычную язвительность, но получилось фальшиво и горько. — моя ночь кажется... действительно пустой без твоего присутствия.

Кот склонил голову набок, изображая лёгкую обиду, но во взгляде читалась только тревога.

— Хранитель, говоришь? А кто за Парижем следить будет? Я-то думал, что я всего лишь твое развлечение на вечер, — съязвил он, но тон его был скорее вопросительным, проверяющим.

Он решился на свою обычную тактику — придвинулся чуть ближе, пытаясь сократить дистанцию, вернуть их в привычное русло лёгкого флирта. Но Маринетт инстинктивно отпрянула, её спина упёрлась в изголовье кровати. Он замер, его брови чуть приподнялись от удивления.

— Мари, — его голос потерял всю игривость, став мягким и серьёзным. — с тобой всё в порядке? Ты какая-то... нервная. Напряжённая.

Этот вопрос, произнесённый с искренней, неподдельной заботой, стал последней каплей. Маска, которую она с таким трудом пыталась удержать всю эту вечную неделю, треснула по швам.

— Перестань! — её голос сорвался на неожиданно громкий, почти истеричный крик, и она сама испугалась этой резкости. Она закрыла лицо руками, а потом снова взглянула на него, и в её синих глазах бушевала настоящая буря. — Просто... перестань так на меня смотреть! Перестань притворяться, что всё в порядке!

Кот Нуар отставил свой нетронутый бокал, его поза выражала полную готовность к действию, но не к тому, которого она ожидала — не к объятиям, а к обороне от невидимого врага.

— Мари, что происходит? Опять ужастиков насмотрелась?

И её прорвало. Слова, сдерживаемые страхом и одиночеством, хлынули водопадом, сбивчивым и отчаянным.

— Я не могу... я не могу больше, Кот! — она сжала виски́, словно пытаясь выдавить оттуда навязчивые образы. — Я читала... я не могу перестать читать эти ужасные, отвратительные вещи! О вампирах! Не о тех романтичных, из книжек, а о настоящих!

Она подняла на него полный ужаса взгляд.

— Об их жестоких, древних законах! О кланах, которые веками воюют друг с другом, устраивая бойни, которые списывают на бандитские разборки! О том, как они могут веками скрываться среди нас, притворяясь... нормальными! — её голос дрожал. — Они могут выглядеть как кто угодно, Кот! Как твой сосед, как коллега по работе, как друг... как тот, кого ты, кажется, знаешь... любишь... И ты никогда не узнаешь, никогда не увидишь разницы, пока не станет слишком поздно! Пока они не решат, что ты им больше не нужен... или слишком опасен!

Нуар застыл. В его глазах мелькнуло нечто неуловимое — вспышка паники? ужаса? — но он тут же погасил её, заставив своё лицо стать маской спокойствия. Слишком быстро.

— Маринетт... — он начал мягко, протягивая к ней руку, но она снова отшатнулась. Он опустил руку. — Это же просто сказки. Легенды. Страшилки, которые люди придумали, чтобы объяснить зло в мире. Ты не должна забивать этим голову.

— Неправда! — она хлопнула ладонью по дивану, её тело напряглось. — Это не сказки! Это... правда! У них есть свои правила, свои территории, свои методы маскировки! Ты не видел, что я видела! Архивы, старые газеты, необъяснимые исчезновения... Всё сходится!

Она видела его замешательство, его неспособность встретить её взгляд прямо. Он смотрел куда-то мимо, на стену, и его пальцы нервно теребили край его пояса.

— И самое ужасное... — её голос упал до шёпота, полного леденящего душу осознания. — самое ужасное, что иногда... иногда мне кажется, что я не знаю вообще никого. Что все, абсолютно все носят маски. И я сойду с ума, пытаясь отличить правду от лжи!

Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым и невыносимым. Напряжение достигло своего пика. Она видела, как он пытается найти слова, подобрать ключ, чтобы успокоить её, но все его попытки были тщетны, потому что он не мог сказать правду. И она это видела в его глазах. Видела ту самую ложь, которую так боялась обнаружить.

Она не могла больше выносить этот взгляд, полный секретов. Не могла выносить эту пропасть, которая росла между ними с каждой секундой, наполненная невысказанным.

— Хорошо, — прошептал он, его голос был хриплым. — и из-за кого у тебя такие переживания?

Маринетт отвернулась, снова пряча лицо в тени.

— Просто... Адриан, — начала она нерешительно, обвиняя саму себя за это недоверие к другу, за то, что рассказывает всё. — он в последнее время странно себя ведёт. Угрюмый, отстранённый..

Кот Нуар внутренне сжался. Он поджал губы, заставляя себя сохранять сочувственное выражение лица, хотя слышал очередной рассказ о самом себе.

— Может, у него просто стресс из-за учёбы или что-то ещё? — предложил он самый логичный и безопасный вариант.

Маринетт покачала головой, явно уверенная.

— Нет, дело не только в этом. Он... скрытный. Как будто чего-то мне не рассказывает.

Кот нервно прокашлялся и наклонился вперёд, уперев локтями в колени, пытаясь придать своему голосу игривые нотки.

— Думаешь, это из-за девочки? — поддразнил он с вымученной ухмылкой.

Маринетт закатила глаза, игриво пнув его пяткой в колено. Этот жест был таким знакомым, таким привычным, что на мгновение показалось, будто всё вернулось на круги своя.

— Нет, уверяю тебя. Он только недавно с Кагами расстался. Он бы точно рассказал мне, если бы у него появилась девушка, — Маринетт прервалась, резко задумавшись. Через секунду она продолжила: — наверное...

Она замолчала, её взгляд снова блуждал в окне, погруженная в мысли.

— Так «наверное» или «точно»? — спросил Кот, подталкивая ее к ответу. Он взял бокал и сделал небольшой глоток, наблюдая за взглядом Маринетт, пытаясь понять, куда ведут её подозрения.

— Я просто хочу, чтобы он открылся мне. Мы хорошие друзья, но в последнее время между нами словно стена.

Выражение лица Нуара смягчилось, его глаза наполнились пониманием, которое было отнюдь не притворным. Рука Маринетт сжалась.

— Дело не только в этом, — продолжила она, и в её голосе зазвучала сталь. — я узнала... кое-что о нём в интернете. То, чего он никогда не рассказывал мне напрямую.

Глаза Кота Нуара расширились от неподдельного удивления, брови обеспокоенно нахмурились.

— Например? — протяжно спросил он мягким, но проницательным тоном.

Маринетт опустила взгляд, плечи поникли в знак поражения.

— Что-то о его прошлом, о его семье... Как будто он скрывает от меня целые куски своей жизни. — она помолчала, глубоко вздохнула и медленно выдохнула. — И самое ужасное, что я начинаю подозревать, что это ещё не всё. Может, он мне чего-то не рассказывает, потому что не может, потому что это слишком опасно.

Глаза Кота Нуара сузились, он крепче сжал бокал, а после он сделал глоток, пытаясь выиграть секунду, чтобы соврать.

— Опасно? Что ты имеешь в виду? — пытался вести себя он безразлично, пока подливал вино себе и ей в бокал.

Губы Маринетт сжались.

— Не знаю, — призналась она почти шёпотом. — но чем больше я узнаю, тем яснее понимаю, как мало я знаю его.

Лицо Нуара помрачнело, глаза нервно забегали по комнате, словно ища путь к побегу. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить Маринетт ободряющей улыбкой.

— Эй-эй, давай не будем торопиться с выводами. — сказал он напряжённым голосом. — Может, всё это просто ложь и слухи в интернете. Адриан хороший парень, Мари. Он бы не стал скрывать от тебя что-то столь важное без причины.

Глаза девушки вспыхнули раздраженностью, лицо исказилось в гримасе.

— Ты думаешь, я такая наивная, Кот? — резко спросила она, повышая голос. — Конечно, это не всё ложь! Но даже если половина правды... Как он мог скрыть это от меня? Что это за дружба? — она ударила кулаком по колену. — Я думала, мы лучше! Я думала, он мне доверяет!

Кот Нуар вскинул руку перед собой, его глаза расширились от тревоги.

— Ладно, ладно, успокойся! Я не хотел...

— Ты не хотел? — перебила его Маринетт, не понимая его реакции.

Кот Нуар обвел взглядом комнату, ища способ увести разговор от этой темы. Он решил сосредоточиться на более рациональном, менее взрывоопасном вопросе.

— Адриан — нормальный парень, Маринетт. И вы общаетесь всего два месяца, помнишь? — сказал он, пытаясь внести немного логики в жаркий спор.

Взгляд Маринетт стал ярче, рука сжалась от негодования.

— Дело не в этом! — резко сказала она, повышая голос. — Даже если он нормальный, даже если мы знакомы совсем недолго... разве это не делает его секреты ещё более подозрительными? Почему он что-то от меня скрывает, если мы должны быть друзьями? — её руки слегка дрожали, когда она сжимала бокал с вином. — Ты не помогаешь, Кот.

Нуар неловко заерзал на диване, понимая, что только усугубляет ситуацию. Он решил отступить, снова пытаясь оправдать действия самого себя.

— Слушай, Маринетт, может быть, Адриан осторожничает? — сказал он, пытаясь говорить разумно. — Может, он не привык делиться личным, особенно после столь долгого одиночества. Дело не в том, что он тебе не доверяет, просто ему пришлось научиться защищать себя.

Глаза Маринетт вспыхнули яростью, а голос сорвался на крик.

— Защитить себя от чего? От меня? От нашей дружбы? Это чушь, Кот!

— От всего! — почти выкрикнул он в ответ, его собственное терпение начало лопаться. — Может, у него есть враги! Может, его прошлое не такое радужное, как тебе кажется!

В нём боролись два чувства: животный страх разоблачения и мучительное желание дать ей то, чего она так отчаянно требовала — правду. С Кагами всё было проще. Она не копала так глубоко, не требовала вскрыть все пласты его души. Их отношения были как изящный танец, где оба партнера знали шаги и держали дистанцию. Маринетт же ворвалась в его жизнь ураганом, с её готическим стилем, жадным интересом к тёмным тайнам и этой невероятной, пугающей способностью видеть насквозь. Она дарила ту эмоциональную близость, о которой он даже не смел мечтать, и именно поэтому быть с ней было так опасно.

— Маринетт, ты сама только что говорила о вампирах, о тайнах! Как ты можешь с одной стороны видеть заговор в каждой тени, а с другой — требовать, чтобы человек вывалил тебе всю свою душу за два месяца знакомства?!

Он замолчал, тяжело дыша, осознав, что зашёл слишком далеко. Маринетт смотрела на него с широко раскрытыми глазами, в которых читался не просто гнев, а нечто худшее — озарение.

— И при чём тут вампиры? — прошептала она. — Я говорила о них в общем. А ты... ты сразу связал это с Адрианом. Почему?

— Я не связывал! — попытался он отступить, но было поздно. — Я просто к тому, что мир полон тайн, и не все они...

— Замолчи, — перебила она его, её голос был тихим, но ледяным. — просто замолчи.

Но он не мог. Он видел, как она ускользает, как её доверие к нему тает на глазах.

— Нет, Мари, послушай меня. Ты строишь теории на основе слухов из интернета! Ты не можешь просто взять и решить, что твой друг — это какой-то... монстр из легенд только потому, что он не рассказывает тебе о своих предках! Это же абсурд! Адриан — живой человек, у него есть свои причины, свои страхи...

Он продолжал бы свой монолог, пытаясь словом залатать дыру, которую сам же и пробил, но она не слушала. Её взгляд был остекленевшим, отстранённым. Она не могла больше этого выносить. Его оправдания, его защита Адриана, его попытки обесценить её страх — всё это сливалось в один оглушительный гул.

И тогда, чтобы заставить его замолчать, чтобы остановить этот водоворот лжи и полуправд, чтобы хоть на секунду вернуть тот простой мир, где он был просто героем в костюме, а она — просто девушкой, влюблённой в него, а не одержимой параноидальными догадками о своём лучшем друге, она снова сделала единственное, что пришло ей в голову.

Она рванулась вперёд и с силой прижалась губами к его губам, заглушая его слова своим отчаянием.

Когда они оторвались, между ними повисла оглушительная тишина. Она была тяжелее любого крика, неловче любой ссоры. Их флирт, игривое поддразнивания, которое всегда присутствовало во время их встреч, испарилось без следа, обнажив голую, необработанную правду её страха и его лжи.

Маринетт медленно опустилась напротив него, её грудь вздымалась от прерывистого, неровного дыхания. Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к узору на её чёрном одеяле, словно в нём были спрятаны все ответы.

Кот Нуар сидел неподвижно. Его поза героя, всегда такая уверенная, сейчас казалась сломленной. Он смотрел на неё, и в его изумрудных глазах бушевала собственная буря — вины, страха и беспомощности.

Тишина после поцелуя была густой, тяжёлой. Они сидели, всё ещё дыша друг на друга. Глаза Маринетт были широко раскрыты, в них читался шок от её же собственного поступка. В глазах Нуара бушевала буря — облегчение, стыд и всепоглощающий страх.

— Зачем... ты это сделала? — его голос был хриплым шёпотом, обжигающим её кожу.

— Чтобы ты замолчал, — выдохнула она, и это была чистая правда. — чтобы все эти слова, все эти... ужасные догадки... просто исчезли.

Она попыталась отстраниться, но его рука взяла ее запястье, притягивая ближе. Ни одна девушка, даже Кагами в самые редкие моменты нежности, не целовала его с такой силой, смешанной с отчаянием. Поцелуи с ней поцелуи были правильными, предсказуемыми.

С Маринетт же было похоже на нападение и капитуляцию одновременно. Это было так похоже на саму девушку — обжигающе, пугающе искренне. Она не играла в игры, не строила из себя неприступную леди. Она была живым пламенем, которое могло и согреть, и опалить, и он, замороженный годами одиночества за стеной секретов, тянулся к этому теплу, как мотылёк, прекрасно понимая, что может сгореть.

— И исчезли? — он смотрел на неё с такой мукой, что у неё ёкнуло сердце. — Или стало только хуже?

Она не ответила. Она не могла. Вместо этого её взгляд снова, помимо её воли, упал на его губы, а затем поднялся к глазам, выискивая ту самую ложь, которую только что пыталась стереть.

— Ты дрожишь, — констатировал он, и его большой палец провёл по костяшкам ее ладони, оставляя за собой ледяной след.

— Это от страха, — прошептала она, отведя взгляд. — всегда от страха. Даже сейчас. Особенно сейчас.

— Какой ужасный я герой, — горько усмехнулся он, — если моя принцесса боится меня даже после поцелуя.

— Я не боюсь тебя, Кот, — она подняла глаза, и в них читалась бездонная усталость. — я боюсь той правды, что скрывается за тобой. Я боюсь, что ты — всего лишь ещё одна, самая красивая и самая болезненная маска.

Его пальцы сжали её ладонь.

— А что, если маска — это всё, что у меня есть? — его голос сорвался, в нём впервые зазвучала настоящая, детская уязвимость. — Что, если под ней ничего нет? Ничего, кроме тьмы, которую ты так боишься?

— Не говори так, — она вцепилась пальцами свободной руки в его плечо, пытаясь встряхнуть. — ты настоящий. Ты должен быть настоящим. Иначе... всё будет не так.

Это была её мольба. Признание в том, что он — её якорь, даже будучи её главным кошмаром.

Он издал звук, среднее между стоном и смешком, и снова притянул её к себе, но на этот раз его объятие было не яростным, а отчаянным, почти безнадёжным. Он прижался лицом к её шее, спрятался в её тёмных волнах.

— Мари... — его горячее дыхание обжигало кожу. — я не могу сказать тебе правду. Я не могу! Это убьёт тебя. Или убьёт меня. Или нас обоих.

— А эта ложь не убивает нас сейчас? — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в его плечо. — Посмотри на нас, Кот.

Он молчал. Они сидели так, будто пытаясь впитать боль друг друга, найти в этом разрушении хоть какое-то утешение.

— Останься, — наконец прошептала она, и это была не просьба влюблённой, а мольба тонущего. — просто... останься. Не как герой. Просто будь здесь.

Он медленно оторвался от её шеи.

— Ты же знаешь, я почти всё время здесь, — он мягко коснулся её лица, и на этот раз она не дёрнулась. — даже когда тебе кажется, что меня нет. Даже когда ты боишься, что я — какой-нибудь злодей из твоих ужастиков. Это единственное, в чём ты можешь быть уверена.

Он не стал ничего обещать. Не стал ничего объяснять. Он просто лёг рядом с ней на кровать, оставив дистанцию, но протянув руку, чтобы их пальцы сплелись. Это был хрупкий, отчаянный мост через пропасть, которую они сами и вырыли.

Маринетт смотрела на их сплетённые пальцы — её бледные и дрожащие, его в чёрной перчатке, скрывающей всё. Она всё так же ничего не знала. Её страхи никуда не ушли. Но в тишине комнаты, под прикрытием этой ужасной, прекрасной лжи, под именем Кот Нуар, она на мгновение закрыла глаза и позволила себе просто дышать.

Он был её кошмаром. Он был её спасением. И в этой ночи не было различия между этими понятиями. Было только хрупкое, отчаянное перемирие, купленное ценой поцелуя, который ничего не исправил, но дал им силы пережить ещё несколько часов.

Тишина растянулась, став не просто отсутствием звука, а отдельным элементом комнаты. Она была наполнена гулом отступившей адреналиновой бури, стуком двух сердец, бившихся вразнобой, и тяжестью невысказанного, которое теперь висело между ними еще плотнее.

Пальцы Маринетт все еще были вцеплены в ткань его костюма, словно она боялась, что он рассыплется в прах, если она отпустит. Нуар не двигался, его дыхание постепенно выравнивалось, но напряжение в его плечах никуда не ушло.

— Я... не хотела, чтобы это было так, — прошептала она, наконец разжимая пальцы и отводя взгляд. Ее щеки горели от стыда и осознания собственной отчаянной дерзости.

Он медленно, будто боясь спугнуть и так хрупкое равновесие, поднес руку к ее подбородку и мягко заставил ее посмотреть на себя.

— Как? — его голос был низким и все еще хриплым. — Как ты хотела? Нежнее? Романтичнее? При свечах? — он хмыкнул.

В его глазах не было насмешки. Был лишь болезненный интерес и та же усталость, что и у нее.

— Нет, — она покачала головой, и ее темно-синие волосы рассыпались по плечам. — Я не знаю. Просто... не как атака. Не как способ заткнуть тебя.

— Иногда именно так и получаются самые честные поцелуи, Мари, — он горько усмехнулся. — когда в них нет места для красивого вранья.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Он был прав. В той ярости, в том отчаянии не было ни капли притворства.

— Мне страшно, Кот, — призналась она, и на этот раз ее голос не дрожал, а был плоским, обесточенным. — Мне страшно, что я сейчас посмотрю на тебя и увижу не тебя. А кого-то другого.

Он закрыл глаза на мгновение, словно принимая удар.

— А кого ты боишься увидеть? — спросил он тихо, почти не дыша. — Его? Адриана?

Назвав имя вслух, он словно переступил какую-то невидимую черту. Маринетт почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки.

— Я не знаю. Может быть. — она сглотнула. — Или кого-то похуже. Существо из тех книг. Существо, которое... живет вечно и не знает, что такое настоящая боль.

Он резко вдохнул, и его рука сжала ее пальцы с такой силой, что стало больно.

— Не говори так, — его голос внезапно стал жестким. — никогда не думай, что я не знаю, что такое боль. Эта маска, — он свободной рукой указал на свое лицо. — не защищает от нее. Она лишь заставляет держать все внутри. До тех пор, пока не придет такая же отчаявшаяся девушка и не взорвет все твои защиты одним-единственным поцелуем!

Он снова притянул ее к себе, но на этот порыв был лишен ярости. Это было жестом необходимости, потребностью в подтверждении собственной реальности.

— Я могу чувствовать, Маринетт. Я чувствую все. Твой страх: он для меня как яд. А твоя боль... — он замолчал, прижимаясь губами к ее виску. — твоя боль отзывается во мне эхом. Разве монстр так может?

— Мне страшно, потому что я не знаю, кто ты, — призналась она, её голос дрогнул. — если бы ты был просто монстром, всё было бы проще. Я могла бы воткнуть в тебя кол, или убежать. Но ты мой друг. Ты тот, кто приходит, когда мне плохо. Как я могу бояться тебя и так сильно нуждаться в тебе одновременно?

Он не ответил сразу. Вместо этого он перевернул их, нависая над ней, заслоняя собой свет луны от окна. Его тень накрыла её, и это должно было быть пугающим, но почему-то было... безопасно.

— Тогда, может, перестанешь пытаться понять, кто я, — предложил он, его глаза пристально изучали каждую черту её лица. — и начни просто доверять тому, что ты чувствуешь. Ты чувствуешь, что я хочу тебе зла?

— Нет, — она выдохнула, не в силах солгать.

— Ты чувствуешь, что я когда-нибудь причинил бы тебе боль?

— Нет.

— Ты чувствуешь, что сейчас, в эту секунду, я с тобой честен?

Маринетт замолчала, вглядываясь в его глаза. Она видела в них боль, усталость, страх и ту самую огненную искру, которая всегда заставляла её верить в него. Ту искру, которая не могла быть подделкой.

— Да, — наконец сказала она. — Сейчас — да.

Лёгкая, печальная улыбка тронула его губы.

— Тогда, может, этого пока достаточно. Хотя бы на одну ночь.

Он снова опустился на подушку, но на этот раз перевернулся на спину и осторожно, нежно притянул её к себе, чтобы она лежала головой на его плече. Маринетт замерла на секунду, её тело напряглось от неожиданности, а затем медленно расслабилось, растворяясь в его тепле. Она слышала стук его сердца — ровный, громкий, совсем человеческий.

— Я всё ещё боюсь завтрашнего дня, — призналась она ему в полумрак, её голос приглушённо звучал у него на груди. — боюсь, что не смогу заговорить с ним так, как хочу.

— Я знаю, — он мягко обнял её, его пальцы принялись рассеянно перебирать её волосы. — и я всё ещё не могу сказать тебе правду. — он сделал паузу. — знаешь, мы как герой и принцесса. Вот герой — часть кошмара, а принцесса боится собственной тени. — он усмехнулся, взъерошив ей волосы. Он говорил это с лёгкой, уставшей нежностью. И в этих словах была своя, горькая правда.

Маринетт закрыла глаза, вдыхая его запах — ночной воздух, ткань костюма и что-то неуловимо знакомое, что всегда ускользало от опознания. Её страх не исчез. Он притих, отступил на второй план, устав от собственной ярости. Но он был там, как холодный камень на дне реки.

Но прямо сейчас, в его объятиях, под мерный стук его сердца, она могла представить, что этот камень — просто камень. А не надгробие для той правды, что рано или поздно должна будет выйти на свет.

Она не ответила, просто позволила себе утонуть в этом объятии. Ее руки обвили его шею, пальцы вцепились в его волосы, такие же мягкие и золотые, как у Адриана. Мысль снова пронзила ее, как раскаленная игла, но на этот раз она не отпрянула. Она прижалась к нему сильнее.

— Докажи, — прошептала она ему в ухо, ее губы почти касались его кожи. — докажи, что ты настоящий.

Он оторвался от нее, его изумрудные глаза горели в полумраке.

— Как? — снова спросил он, и в его голосе слышался вызов.

— Останься до утра, — выдохнула она. Её лоб упёрся в его. — я не хочу оставаться одна с этими мыслями.

Это была ее азартная ставка. Последний тест.

Нуар замер. Она видела, как в его глазах мелькнула паника, быстрый расчет рисков, безжалостная логика его двойной жизни.

— А если солнце меня убьёт? — он сказал это с лёгкой, печальной ухмылкой, но в его глазах читался неподдельный страх.

— Тогда, по крайней мере, я буду знать правду, — она посмотрела на него с вызовом, в котором не было сил, а лишь отчаянная решимость. — или мы оба сгорим. Или ты просто уйдёшь, но это будет конец этой пытке.

Он смотрел на неё с безмерным изумлением, смешанным с болью. Затем кивнул, коротко и резко.

— Хорошо. До утра.

Он лёг обратно, снова притянул её к себе, чтобы она прижалась к его груди. Его руки обвили её, создавая иллюзию защиты. Она чувствовала каждое мышечное напряжение его тела, слышала, как его сердце бьётся в унисон с её — учащённо, тревожно, но всё же ритмично. Оно билось. Это было реально.

— Я не позволю тебе сгореть, Мари, — прошептал он ей в волосы. — ни от солнца, ни от своих страхов.

Она перевернулась к нему лицом. В полумраке его черты были размыты, лишь глаза горели ярко-зелёным огнём.

— А если я попрошу тебя сейчас... снять маску? Показать мне, кто ты на самом деле?

Он замер, его дыхание прервалось.

— Ты знаешь, что я не могу.

— Почему? — её голос дрогнул. — Потому что я увижу монстра? Или потому что увижу человека, которого знаю?

— Потому что тебе не понравится то, что увидишь, — прошептал он, и в его голосе звучала такая боль, что у неё сжалось сердце. — и я не переживу этого.

Она приподнялась на локте, её тёмные волосы падали на его грудь.

— А эта ложь, эта неизвестность... она не хуже ненависти, Кот.

Его рука поднялась, пальцы в перчатке дрожали, когда он коснулся её щеки. Их взгляды встретились — её полный слёз и ярости, его — полный отчаяния и тоски. Это было молчаливое признание. Капитуляция перед правдой, которую они не могли произнести. Их лица с сомнением приблизились друг к другу.

— Маринетт, я...

Он не закончил. Не мог. Вместо слов он позволил своему взгляду сказать всё: всю тоску, всю надежду, весь немой вопрос. Его рука скользнула с её щеки в её волосы, пальцы вперчатке запутались в тёмных прядях.

Она не отшатнулась. Не отвернулась. Её веки медленно сомкнулись, и она бессознательно, почти инстинктивно, потянулась к нему.

Расстояние между ними измерялось теперь не сантиметрами, а биениями сердца. Он почувствовал её тёплое дыхание на своих губах — прерывистое, неуверенное. Это был последний рубеж, последняя возможность отступить. Он видел каждую ресницу, влажную от слёз, каждую веснушку на её коже в лунном свете.

— Прости, — выдохнул он, и это было не прощением за ложь, а за то, что он сейчас сделает. За то, что сломает последние барьеры.

Первый поцелуй был нежным, почти робким. Просто прикосновение губ к губам, вопрос и ответ. Но долго сдерживаемая страсть и отчаяние не терпели нежности.

Второй поцелуй был уже другим. Глубоким, жадным, отчаянным. Её руки вцепились в его плечи, впиваясь в ткань кожаной куртки, пытаясь добраться до кожи, до сути, до правды, скрытой под ней. Он ответил ей с той же яростью, его руки скользнули по её спине, прижимая её так близко, что она чувствовала каждый мускул его тела.

Они целовались так, будто пытались вдохнуть друг в друга жизнь. Будто в этом единении они могли найти спасение от кошмара реальности. Её пальцы запутались в его волосах.

— Я не знаю, кто ты... — она задыхалась, сжав его плечо. — Но, чёрт возьми... ты мне нравишься. Даже если ты уничтожишь меня.

— Я бы предпочёл уничтожить себя, — он прошептал ей в губы перед тем, как снова поцеловать её, долго и глубоко.

В её объятиях, в этой огненной буре, которую они создали вместе, он чувствовал себя более живым, чем когда-либо. С Кагами была тихая гармония, взаимное уважение границ. Но здесь, сейчас, границ не существовало. Маринетт стирала их одним прикосновением, одним взглядом, полным слез и ярости. Она не просто принимала его тёмную, запутанную сторону — она требовала её, сражалась с ней, целовала её. Она давала ему то, о чём он даже не смел мечтать — полное, тотальное принятие всей его сущности, со всеми её демонами и тайнами. И именно поэтому он не мог довериться ей до конца. Потому что если она, увидев всю правду, отвернётся — это уничтожит ту часть него, которая только благодаря ей начала дышать.