Элис

Воздух в комнате застыл. Он был густым и тяжёлым, им было трудно дышать, вернее, делать вид, что я дышу. Я стояла, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и впивалась пальцами в резные дубовые панели, чувствуя, как под ногтями крошится старый лак. Я искала точку опоры, что-то реальное, что удержало бы меня от падения в бездну, что разверзлась у меня под ногами.

«Приручи ее. Окончательно. Безраздельно.»

Слова. Всего лишь слова, подслушанные моим внутренним оком, когда я в страхе искала в ближайших вероятностях исход этого разговора с Аро. Но они вонзились в меня не как слова, а как раскалённые иглы, впиваясь в самое нутро, выжигая всё на своём пути.

«Сделай так, чтобы её воля стала продолжением твоей.»

Я зажмурилась, но образы не исчезали. Я чувствовала на своей коже его руки — Деметрия. Руки, что всего несколько часов назад были моим убежищем. Руки, что касались меня с такой смесью силы и нежности, что заставляли моё мёртвое тело трепетать. Я вспоминала, как его пальцы сплетались с моими, и в этой связи я видела не контроль, а... понимание. Признание. Я, глупая, поверила в этот мираж. Я позволила себе думать, что в этом ледяном аду нашлась щель, сквозь которую пробивается луч чего-то настоящего.

А оказалось, это был всего лишь свет, падающий на отполированную поверхность хитрой ловушки.

В горле встал ком. Это был ком отчаяния и горького, едкого разочарования. Я сглотнула, и он обжёг мне пищевод, как глоток кислоты.

Я думала, его защита — это нечто иное. Яростное, первобытное «не тронь её, она — моя», которое прозвучало на той поляне. Я видела в этом отсвет чего-то дикого и настоящего, что не вписывалось в безупречный кодекс Вольтури. Я обманывала себя. Это была не защита любимой. Это была защита собственности. Холодный, безжалостный расчет хранителя, присматривающего за самым ценным активом в своей коллекции. Я была не его спутницей, а его миссией. Его заданием.

Дрожь, начавшаяся где-то глубоко внутри, в том месте, где когда-то билось сердце, поднялась волной и вырвалась наружу. Мои руки задрожали так, что я с силой прижала их к стене, пытаясь унять предательскую вибрацию. Это не был страх. Страх я знала. Это было нечто худшее — чувство глубочайшего предательства, совершённого не только им, но и мной самой. Я предала саму себя, позволив поверить в эту сказку.

Я закрыла глаза, ища спасения в темноте, но она тут же наполнилась образом. Он. Джаспер. Его лицо, искажённое нечеловеческой агонией. Его глаза, цвета тёплого мёда, помутневшие от боли. Раньше я отшатывалась от этого видения, от этой чужой, всепоглощающей муки, которая казалась мне иррациональной и опасной. Она была дикой, неконтролируемой, как ураган, и я, ученица контроля и порядка, инстинктивно пряталась от неё.

Теперь же я не отшатнулась. Наоборот, я мысленно ухватилась за этот образ, как утопающий хватается за обломок кораблекрушения. Его боль была уродливой, ранящей, но она была настоящей. Она не была частью расчёта или игры. Она была ключом. Грязным, окровавленным ключом к двери, за которой могла скрываться правда. Правда о том, кем я была. И почему его крушение при виде меня было таким... абсолютным.

Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть, разорвав порочный круг мыслей. Сердце — призрак сердца — ёкнуло, совершив один судорожный, болезненный толчок. Я знала, кто это. Я видела этот момент.

Я не обернулась. Я заставила себя выпрямиться, оторваться от стены. Сделала глубокий, ровный вдох, выдрессированный до автоматизма. Моё отражение в тёмном стекле окна было бесстрастным: идеальная кукла с алыми глазами. Инструмент.

— Войди, — мой голос прозвучал ровно, без единой трещинки. Голос ценного актива.

Он вошёл. Я чувствовала его присутствие, даже не видя — огромное, спокойное, несущее в себе тот самый приказ, что теперь жёг мне душу. Он наполнил комнату, его аура холодной уверенности давила на меня, пытаясь сломать мою только что рождённую решимость. Его шаги были бесшумными, но я чувствовала их вибрацию в полу.

Он приблизился. Его руки, те самые, легли мне на плечи. Всего несколько часов назад его прикосновение заставляло мою мёртвую кожу трепетать, по ней бежали мурашки — эхо забытых человеческих ощущений. Сейчас оно обжигало холодом. Ледяным холодом лжи.

— Ты дрожишь, — произнёс он. Его голос был все тем же бархатом, обволакивающим и опасным. В нём сквозила та самая снисходительная нежность дрессировщика.

Я медленно, очень медленно повернулась к нему. Я заставила свои губы растянуться в слабом, почти невесомом подобии улыбки. Игрушка улыбается своему хозяину.

— Это пройдет, — сказала я, и мой голос был тихим, но твёрдым. Я смотрела на него, на его прекрасное, высеченное из мрамора лицо, на губы, что целовали меня с такой уверенностью собственника, и впервые видела не защитника, не соблазнителя, а тюремщика. Самого опасного из всех возможных, потому что он заставил меня захотеть этих цепей. Потому что он подарил мне иллюзию выбора.

— Я просто... многое увидела сегодня, — продолжила я, опуская взгляд, изображая смятение. Искусная ложь, замешанная на крупице правды. — Мне нужно время, чтобы всё переварить.

Я лгала. И я видела в глубине его глаз крошечную вспышку — он знал. Он чувствовал тончайшую перемену в моём поле, сдвиг в энергии. Но он тоже играл свою роль. Роль заботливого наставника.

— Конечно, — он мягко, почти по-отечески провёл пальцем по моей щеке. Его прикосновение вызывало тошноту. — У тебя оно есть. Мы будем работать над твоим даром. Вместе. Чтобы никакие тени прошлого не могли больше причинить тебе боль.

Приказ Аро висел в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Он был очевиден. Прямое сопротивление — верная смерть. Не только физическая, но и та, что страшнее, — уничтожение всего, что делало меня мной. Полная капитуляция, покорность — та же смерть, только духовная, медленная, с превращением в изящную, говорящую куклу в руках Деметрия.

Значит, нужен был третий путь. Путь, которого они не ожидали. Путь иллюзии.

Я видела, как одна за другой, тонкие, как паутинка, нити будущего тянулись от меня к нему. В одних я встречала его гневом и отпором — и видела, как он сжимается, как камень, его глаза становятся ледяными, а воля Аро обрушивается на меня всей своей неумолимой тяжестью. В других — я ломалась, и из моих глаз лились кровавые слезы покорности, и моя рука дрожала в его руке, а дар мой становился тусклым и послушным инструментом.

Но была и еще одна нить. Хрупкая, едва заметная. В ней не было ни гнева, ни страха. В ней была... уязвимость. Искренняя, обнаженная растерянность.

Я ухватилась за нее. Я стала вплетать в нее каждую деталь, каждую интонацию, каждый взгляд. Это была самая сложная работа за все время моего пребывания здесь — создать не маску, а новую версию себя, такую правдоподобную, чтобы в нее поверил самый проницательный из стражей.

— Он был для меня кем-то, — прошептала я, и голос мой звучал приглушенно, с надтреснутостью, которую я тщательно выстраивала. Я не смотрела на него, говоря в пустоту. — Этот... Джаспер. Его боль... — я сделала паузу, давая слову насытиться подлинным смятением, которое я все же чувствовала, — она настоящая. Она не похожа ни на что здесь. Она... разрывает что-то внутри.

Я медленно, с видимым усилием повернула голову и встретилась с его взглядом. Я позволила ему увидеть все: растерянность, боль, внутреннюю борьбу. Я не скрывала своей слабости. Наоборот, я выставляла ее напоказ, как оружие.

— Ты был прав, Деметрий, — продолжила я, и мой взгляд умолял его о понимании. — Прошлое — это тень. Но... как заставить тень исчезнуть? Если просто отворачиваться, она будет преследовать тебя вечно, становиться все длиннее и уродливее. — Я сжала руки на коленях так, что кости побелели. — Я чувствую его. Все время. Эта боль... она словно крюк, зацепившийся за мое сердце.

Я видела, как его лицо, обычно бесстрастное, смягчилось на один градус. Не сочувствие — нет. Но интерес. Любопытство хищника, который видит, что добыча ведет себя нестандартно.

— Может быть... — я сделала голос тише, почти детским, полным неуверенности, — может быть, ты поможешь мне? Не приказами, не силой. А... пониманием.

Это был ключевой момент. Я предлагала ему именно то, чего хотел Аро — контроль. Но не контроль через подавление, а контроль через доверие. Я делала его своим проводником, своим спасителем от призраков прошлого. Я давала ему роль, которая льстила его эго, его вековой уверенности в своей силе.

— Если я буду смотреть на него, на его боль, если я пройду через это, переживу это, а не убегу... может быть, тогда я смогу окончательно освободиться. — Я посмотрела на него с такой беззащитной надеждой, что сама почти поверила в нее. — Но я боюсь одна. Боюсь потеряться в этом. Боюсь, что его боль поглотит ту малость, что осталась от меня.

Я протянула к нему руку, не дотрагиваясь, жестом мольбы.

— Будь рядом. Не как страж. Как... якорь. Дай мне опору, чтобы я могла смело смотреть в эту бездну. Чтобы я могла увидеть в ней не угрозу, а... лекарство.

Он молчал, изучая меня. Его темные, глубокие глаза сканировали мое лицо, выискивая ложь. Но я вложила в эту роль все свое мастерство. Я не лгала о боли — я просто направляла ее, как реку, в нужное мне русло. Моя уязвимость была настоящей. Мое смятение — подлинным. Я лишь предлагала ему стать тем, кто поможет мне с ним справиться, вместо того чтобы пытаться его вырвать с корнем.

— Я видел много смертей, Элис, — наконец произнес он, и его голос потерял привычную стальную поволоку. В нем прозвучала почти человеческая усталость. — Но редко видел, чтобы кто-то держался за свою так сильно, даже не помня ее.

— Я не держусь, — я покачала головой, и одна-единственная, идеально прорисованная слеза скатилась по моей щеке. — Я пытаюсь разжать пальцы. И чтобы разжать, нужно сначала признать, что ты все еще сжимаешь их.

Это была тончайшая игра. Я предлагала ему соучастие. Партнерство. Я не бросала вызов его авторитету — я просила его о милости. И в этой просьбе был скрыт мой истинный замысел: получить свободу исследовать свою связь с Джаспером, не вызывая подозрений. Под его бдительным, но теперь «заботливым» оком.

Деметрий смотрел на меня, и в его взгляде читалась борьба. Солдат в нем видел потенциальную ловушку, отклонение от прямого приказа. Но мужчина, тот, что начал проявлять ко мне нечто, выходящее за рамки долга, видел возможность. Возможность стать для меня не просто тюремщиком, а чем-то большим. Тем, кому я буду обязана своим «исцелением».

— Хорошо, — он сказал это тихо, но слово прозвучало как приговор... и как дарованная свобода.

***

Тяжелая дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Звук отозвался в звенящей тишине моих покоев, и я замерла, прислушиваясь к его эху, будто оно могло принести мне ответ.

Я стояла посреди комнаты, и пол под ногами будто потерял твердость. Мои пальцы, холодные и цепкие, бессознательно впились в складки шелкового платья — точно в то место, где всего час назад лежала его рука. Я могла почти физически ощущать отпечаток его пальцев, призрачное давление, которое было и обещанием защиты, и знаком собственности.

Мне нужна была ясность. Мне нужна была моя правда.

Я медленно опустилась на край кровати, поджав под себя ноги, и закрыла глаза, полностью отдавшись хаосу внутри. Я не искала конкретных образов. Я просто отпустила сознание в свободное плавание по реке времени, позволив волнам возможностей нести меня.

И картинки поплыли передо мной, как клубящийся дым.

Я увидела Деметрия. Холодный, безжалостный интерес Аро, плетущего свою паутину. И два противоборствующих течения внутри самого Деметрия: леденящий ужас солдата, осознавшего, что он на грани падения, и стальная, отчаянная решимость... ради чего? Ради долга? Или... ради меня?

Одна нить будущего была яркой, протоптанной, как дорога к трону. В ней его рука снова ложилась на мое плечо, но ее прикосновение было уже иным — не защитой, а цепью. Его голос звучал ровно и убедительно, направляя мой взгляд, лепя из меня идеальное орудие. В этом будущем я была ценной, но я была вещью. Прекрасным соколом на руке у сокольничего.

Но была и другая нить. Тонкая, дрожащая, почти невидимая, она вилась в стороне, как тропинка, заросшая колючками. Она обещала бурю. Раскол. Боль. Бегство в неизвестность. Но в ней... в ней он смотрел на меня не поверх головы, а в глаза. В ней его пальцы не направляли мой подбородок, а просто переплетались с моими, и в этом сплетении была не власть, а договор. В этом будущем мы были нами.

Он сказал «мы». «Мы смотрим вперед. Мы строим будущее». Слова, которые недавно согревали меня, теперь обжигали. Какое будущее он выбрал там, за этой дверью? То, что ему приказали построить? Или то, о котором он, задыхаясь, прошептал мне на поляне, бросив вызов Джейн, рискуя всем?

Я подошла к огромному окну, упершись ладонями в ледяной мрамор подоконника. За ним простиралась ночная Вольтерра — море темных черепичных крыш, колоколен и далеких огней. Этот величественный город-крепость, этот позолоченный склеп, который я по глупости начала считать хоть каким-то пристанищем, вдруг предстал передо мной в своем истинном свете. Гигантская, прекрасная клетка. А Деметрий... мой страж. Мой великолепный, сильный, непроницаемый страж. Но стал ли он за эти минуты моим тюремщиком? Или... сообщником в готовящемся побеге, даже если он сам еще этого не осознал?

Внутри меня бушевала гражданская война. С одной стороны — холодная, привитая Вольтури ясность, их первейший закон: «Доверять нельзя никому. Любая привязанность — уязвимость. Любая слабость должна быть отсечена». Этот голос шептал, что его поступок на поляне — лишь тонкий расчет, игра на моих несуществующих чувствах, чтобы привязать меня к себе прочнее.

Но против него восставало другое чувство — теплое, неуместное, опасное и такое живое. Доверие. Глупое, иррациональное доверие к тому, кто встал между мной и гибелью, зная, чем это для него обернется. Доверие, которое сейчас, возможно, стоило ему карьеры, положения, а может, и жизни.

Я обхватила себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь. Холод проникал сквозь шелк, добираясь до костей. Мне нужно было видеть. Не приказанное Аро будущее, не слабости Калленов. Мне нужно было увидеть его будущее. Я должна была заглянуть в самую суть тех дрожащих, едва видимых нитей и понять, есть ли в них хоть один шанс. Один единственный шанс на то, чтобы его рука в моей была жестом выбора, а не контроля. Чтобы его слово «мы» означало союз, а не подчинение.

И от этого выбора, от того, что я увижу в следующий миг, зависело все.

***

Я закрыла глаза, отринув все — страх, надежду, саму себя. Я стала просто проводником, пустым сосудом, через который течёт река времени. Я искала не образы, не события — я искала его. Суть его. Тот фундаментальный выбор, который определит всё остальное.

И мир взорвался светом.

Не единой картинкой, а миллиардами осколков, каждый — отражение решения, жеста, невысказанной мысли Деметрия. Я видела его стоящим на коленях перед Аро, с холодной покорностью принимающим свою роль дрессировщика. Видела, как он оттачивает свои слова, как скальпель, готовясь вскрыть мою душу. Видела, как его рука сжимает эфес меча, готового обрушиться на Калленов по моей указке.

Это будущее было ясным, как горный ручей. Оно пахло холодным металлом, воском и победой. Победой Вольтури. Победой Аро. И его победой — солдата, безоговорочно исполнившего приказ.

Но там, на самой периферии, в тенях этого яркого, неумолимого потока, шевелилось нечто иное. Тусклое, дрожащее, едва живое. Я ухватилась за эту нить, вцепилась в неё всеми силами своей воли, заставила её стать чётче.

И увидела.

Тёмная комната. Не его покои, не залы Вольтури. Какое-то заброшенное место, пахнущее сыростью и пылью. Он один. Его осанка, всегда безупречно прямая, сломлена. Он сидит, склонив голову на сцепленные руки. И по его лицу, мраморному и бесстрастному для всего мира, стекает единственная, кровавая слеза. В его глазах — не боль от раны, не гнев. В них — опустошающее, всепоглощающее отчаяние человека, который сделал выбор и потерял всё, ради чего этот выбор делал. Он проиграл. Но проиграл, оставшись верным чему-то, что оказалось важнее приказа. Важнее долга. Важнее... меня?

Образ сменился. Бегство. Сквозь ночь, сквозь лес. Он бежит, и его рука сжимает не меч, а мою. Его пальцы сплетены с моими так крепко, что кости трещат. Он не оглядывается. Его всё — его воля, его стратегия, его жизнь — сконцентрировано на одной цели: уйти. Спасти меня. Спасти нас. И в этом беге не было триумфа. Была лишь яростная, отчаянная решимость загнаного зверя, пробивающегося к последней щели света.

И тогда река времени резко повернула.

Яркий, неумолимый свет сменился густой, удушающей тьмой. Не ночной, а искусственной, рожденной силой Алека. Я почувствовала ее, липкую и слепящую, прежде чем увидела картину.

Мы в тронном зале. Как беглецы, пойманные на полпути. Нас привели. Сила Алека исчезает, и я вижу всё с кристальной, мучительной ясностью.

Мы стоим перед троном Аро. Деметрий — впереди, его осанка выдает не покорность, а готовность к последнему бою. Я — чуть позади, его рука до боли сжимает мою, прижимая к себе. Он не отпускает. Даже сейчас.

Аро смотрит на нас с тем же любопытством, с каким рассматривают редкий, но опасный экспонат, который решили не оставлять в коллекции.

— Какой разочаровывающий финал, дорогой Деметрий, — его голос бархатен и ядовит. — Я предоставил тебе величайшую честь. А ты выбрал прах и тлен.

Он не дает приказа. Просто медленно отводит руку.

Джейн делает шаг вперед. Её кукольное личико освещено улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. Её взгляд встречается с моим, и в нем — торжество.

И тогда обрушивается боль.

Не моя. Его.

Деметрий не кричит. Его тело взрывается изнутри немым, сокрушительным спазмом. Его мускулы деревенеют, челюсть сжимается так, что слышен хруст. Но его рука все так же держит мою, цепко, отчаянно, будто в этом прикосновении — наше последнее причастие. Я вижу, как агония выжигает всё из его глаз, оставляя лишь шок и невыносимые страдания. Он падает на колени, но не отпускает мою руку, таща меня за собой на холодный мрамор пола.

Я пытаюсь крикнуть, до него дотронуться, но моё собственное тело пронзает белый, обжигающий шквал. Дар Джейн, направленный на меня. Мир сужается до всепоглощающего огня в жилах, до хрипа в горле, до отчаянного усилия удержать его взгляд.

Наши пальцы всё ещё сплетены.

Феликс появляется из тени. Его лицо искажено радостным предвкушением. Он не спешит. Подходит к Деметрию, который, содрогаясь в агонии, всё ещё пытается приподняться, чтобы закрыть меня собой.

— Прощай, старый друг, — рычит Феликс.

Его рука, могучая и неумолимая, со всей силой обрушивается на шею Деметрия.

Раздаётся оглушительный, влажный хруст.

Его пальцы наконец разжимаются. Его рука безжизненно падает на пол. Его голова лежит под неестественным углом, а в широко раскрытых глазах, всё ещё смотрящих на меня, — застывшая боль и последний, немой вопрос.

Боль Джейн исчезает так же внезапно, как и появилась. Оставляя ледяную пустоту. Я лежу на полу, не в силах пошевелиться, глядя в его потухшие глаза. Внутри — ни крика, ни слёз. Только всепоглощающий, абсолютный холод. Холод потери. Холод предательства. Холод конца.

Аро вздыхает с театральной грустью.

— Такая бесполезная трата. Уберите это.

Видение распалось.

Я рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух, которого мне не нужно было. Перед глазами всё ещё стоял образ — его рука, разжимающая мою. Звук — тот ужасающий хруст. Пустота в его глазах.

Они убьют нас. Любая попытка бегства, любое неповиновение — приведёт нас на тот мраморный пол. К его смерти. К моей. Аро не станет миловать. Он уничтожит вышедший из-под контроля инструмент и солдата, осмелившегося выбрать его.

Дрожь, которую я пыталась сдержать, вырвалась наружу, сотрясая всё тело. Я обхватила себя руками, пытаясь удержаться от падения в бездну этого видения. Это не была просто смерть. Это было ритуальное уничтожение. Наглядный урок для всех.

Я подняла голову и посмотрела на свою руку — ту самую, что он держал в видении. Ту самую, что он не хотел отпускать даже в агонии.

Нет выхода. С ним — только смерть. Его смерть.

Но разум, отточенный неделями тренировок с Элеазаром, уже искал лазейки, альтернативы, цепляясь за любую возможность, как утопающий за соломинку. Если не с ним... то без него?

Я снова закрыла глаза, отчаянно отталкивая образ его мертвого тела. Я сосредоточилась на другом. На Форксе. На золотых глазах. На том юноше с медными волосами, чья боль так странно отзывалась во мне. Спасение. Может быть, там? Одной?

Я бросила свой дар в эту возможность, в этот отчаянный крюк спасения. Показать мне, если я сбегу одна. Если я найду дорогу к Калленам.

И река времени ответила мне. Ярко, стремительно, безжалостно.

Сначала — вспышка. Я, изможденная, в разорванной одежде, выхожу из леса на поляну перед красивым домом Калленов. Они выходят мне навстречу. Их лица напряжены, но в глазах — не враждебность, а шок и жалость. Карлайл протягивает руку. Я делаю шаг и всё рушится.

Тени Вольтури материализуются из леса не как посланцы, а как каратели. Их не четверо. Их десятки. Вся мощь, всё ярость Аро, обрушенная на одно-единственное место за дерзость укрывать его сбежавшую собственность.

Джейн не церемонится. Её дар обрушивается на всех сразу. Эмметт, могучий Эмметт, падает на колени с глухим стоном. Розали кричит, пытаясь дотянуться до него. Карлайл бросается к ним, но Алек гасит его свет, ослепляет, обездвиживает.

Я вижу его. Джаспера. Он смотрит на меня, и в его глазах не упрёк, а странное, горькое понимание. Он знает. Знает, что я принесла им погибель. Затем его взгляд застилает боль Джейн, и он рушится на землю, извиваясь в беззвучной агонии.

Безумие. Хаос. Феликс и другие стражи врезаются в золотоглазых, которые ослеплены и парализованы болью. Это не битва. Это бойня.

Я пытаюсь крикнуть, сказать им, чтобы они бежали, бросили меня, но мой голос тонет в грохоте борьбы и воплях.

И тогда я вижу их. Бри и Фреда. Они выбегают из дома, испуганные, дезориентированные. Они видят меня. На мгновение наши взгляды встречаются. В глазах Бри — невысказанный вопрос, детская надежда, что я, их бывшая защитница, что-то могу сделать.

Кто-то из стражей Вольтури, молодой, яростный новобранец, видя их движение, воспринимает его как угрозу. Он оборачивается. Его рука со скоростью молнии описывает дугу.

Голова Бри отделяется от плеч с тихим, ужасающим шелестом. Её лицо, застывшее в недоумении, на мгновение задерживается в воздухе, прежде чем упасть в траву.

Фред замирает на месте. Он не кричит. Он смотрит на тело подруги, и всё его естество, вся его тихая, верная мощь, обрушивается в небытие. Прежде чем он успевает пошевелиться, тень другого стража накрывает его. Когти впиваются в грудь, и его сердце — то, что когда-то билось для неё, — оказывается вырвано и раздавлено на его глазах.

Последнее, что я вижу в этом кошмаре, — это Джаспер. Кто-то из Вольтури, не узнав в измученном, корчащемся от боли теле ценного вегетарианца, просто отсекает ему голову. Медные волосы смешиваются с грязью и кровью.

Тишина. На поляне воцаряется тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием победителей. Аро выходит из тени, его лицо выражает не гнев, а удовлетворение. Урок преподан. Он бросает беглый, равнодушный взгляд на меня, стоящую в оцепенении.

— Забрать. Её время ещё придёт.

Видение исчезло.

Я упала лицом на холодный каменный пол, моё тело сотрясали беззвучные рыдания. Не было ни слез, ни крика. Только сухие, болезненные спазмы, выворачивающие душу наизнанку.

Не только его смерть. Теперь — смерть всех. Каждого, кто мог бы стать пристанищем. Каждого, кто проявил бы хоть каплю жалости. Я была чумой. Я приносила гибель всем, к кому прикасалась.

С Деметрием — смерть нам обоим.Без него — смерть всем остальным.

Передо мной не было выбора. Был лабиринт, где каждая дверь вела в ад. Любое движение, любой шаг в сторону свободы или надежды был кровавой печатью на смертном приговоре для того, кто осмелился бы меня принять.

Я медленно поднялась с пола. В зеркале на меня смотрело призрачное создание с пустыми глазами. В них не осталось ни надежды, ни страха, ни даже отчаяния. Только бездонная, леденящая ясность.

Путь к Калленам был отрезан. Путь с Деметрием — тоже. Оставался только один коридор, освещенный факелами Вольтури.

Я подошла к двери, за которой скрывался он. Мой тюремщик. Мой палач.

Решение созрело во мне, холодное и отточенное, как лезвие кинжала. Я больше не была той растерянной девочкой, что могла позволить себе роскошь искренних мольб и кровавых слез. Я была оружием Вольтури. И я буду использовать их же язык.

Я нашла Челси в её кабинете — уютном, по-домашнему обставленном уголке, резко контрастирующем с её безжалостным даром. Она перебирала досье, и её тонкие пальцы скользили по именам вампиров, чьи судьбы висели на тех самых невидимых нитях, что она могла обрезать.

— Челси, — мой голос прозвучал ровно, без тени дрожи. — Мне нужна твоя помощь в деле, важном для стабильности нашего клана.

Она подняла на меня взгляд, золотые глаза сузились с интересом. Не сочувствие — профессиональное любопытство.

— Я слушаю, провидица.

Я сделала паузу, выстраивая слова с хирургической точностью.

— Мои видения стали... замутнёнными. Появились помехи. — Я сделала вид, что смотрю в пространство, изображая сосредоточенность. — Эмоциональные связи. Незакреплённые привязанности. Они создают шум, искажают картину будущего. Я вижу не чистые вероятности, а их отражения, пропущенные через призму чужих чувств.

Я позволила лёгкой досаде окрасить мой голос.

— В частности, две связи. Деметрий... его протективная одержимость. И остаточный след... того золотоглазого. Его боль создаёт эхо, которое резонирует в моём даре. Это как пытаться рассмотреть звёзды сквозь рябь на воде.

Челси медленно отложила перо. Её взгляд стал оценивающим.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю очистить сигнал, — сказала я твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Аро доверяет моему дару. Он вкладывает в него огромные ресурсы. Но что стоит его доверие, если я не могу предоставить ему кристально ясную картину? — Я сделала небольшой, но весомый акцент. — Особенно сейчас, когда мы на пороге таких важных событий, связанных с Калленами.

Я видела, как в её глазах что-то щёлкнуло. Апелляция к авторитету Аро и к стратегической важности моего дара была верным ходом.

— Ты хочешь, чтобы я перерезала эти связи, — констатировала она. — Чтобы Деметрий и тот... другой... смотрели на тебя без каких-либо личных чувств.

— Именно так, — кивнула я. — Это не каприз. Это необходимость для повышения эффективности моего дара. Представь, Челси, насколько точнее станут мои предсказания, когда исчезнет этот эмоциональный шум. Насколько лучше мы сможем служить Вольтури. Насколько увереннее Аро сможет принимать решения.

Я позволила уголку моих губ дрогнуть в подобии холодной улыбки.

— В конце концов, разве не в этом наша высшая цель? Абсолютная ясность. Абсолютный контроль. Личные чувства... они для слабых. Для тех, кто не видит общей картины.

Я видела, как она колеблется. Она была прагматиком. Она понимала логику. Но её дар был тонким инструментом, и она не любила грубого вмешательства без крайней необходимости.

— Это может иметь... непредвиденные последствия для них, — осторожно заметила она. — Деметрий — один из наших лучших стражей. Его преданность — его сила.

— Его преданность Вольтури — его сила, — парировала я. — А не его преданность одной конкретной вампирше. Я прошу тебя не ослабить его, а перенаправить его фокус. Сделать его преданность ещё чище, ещё сильнее. Без отвлекающих факторов. Без слабостей.

Я сделала последний, решающий ход.

— Аро будет весьма доволен таким повышением эффективности своего ключевого инструмента и одного из лучших воинов. И, разумеется, твоего вклада в это дело.

Молчание повисло в комнате, густое и тяжёлое. Челси изучала меня, и я чувствовала, как её взгляд сканирует моё лицо, ищет трещины, признаки личной заинтересованности. Но я была готова. Я похоронила всё личное так глубоко, что сама с трудом могла до этого докопаться.

Наконец, она медленно кивнула.

— Твоя логика... не лишена смысла, — произнесла она. — Эмоциональный шум действительно может искажать дар такой тонкой настройки, как твой. Аро ценит ясность выше всего.

Она поднялась и подошла ко мне.

— Я сделаю это. Но знай, — её голос стал твёрже, — это необратимо. Ты станешь для них пустым местом. Ни врагом, ни другом. Просто... функцией.

— Так и должно быть, — ответила я, и в моём голосе не дрогнул ни один мускул. — Мы все — функции в великом механизме Вольтури.

Она положила прохладные ладони мне на виски. Я закрыла глаза, готовясь к боли, которую представила как необходимое хирургическое вмешательство.

И тогда это случилось. Без предупреждения, без эмоциональной подготовки. Резкий, беззвучный разрыв. Сначала та тупая, ноющая боль Джаспера — и её внезапное, полное исчезновение. Затем та мощная, всепоглощающая аура Деметрия — и её превращение в нейтральный, безликий фон.

Когда она убрала руки, внутри меня была пустота. Совершенная, ледяная, безэховная пустота.

Я открыла глаза.

— Сделано, — сказала Челси, её лицо было слегка бледнее обычного. — Помехи устранены.

— Благодарю тебя, — ответила я с безупречной вежливостью, как если бы благодарила за оказанную мелкую услугу. — Это пойдёт на пользу всем нам.

Я развернулась и вышла из кабинета, мои шаги были твёрдыми и ровными. В груди не было ни боли, ни печали. Только холодная, удовлетворённая уверенность в правильно разыгранной партии.

Я солгала. Я манипулировала. Я использовала их же циничный прагматизм против них же самих. И я выиграла.

Они были свободны. Оба. Свободны от меня. Свободны от боли, которую я невольно причиняла. Свободны от гибели, что я навлекла на них.

И я... я была свободна от их привязанности. От их боли. От ответственности за их жизни.

Пустота, оставшаяся после работы Челси, была не тишиной, а оглушающим гулом. Я шла по бесконечным коридорам замка, и каждый шаг отдавался эхом в этой новообретенной пустоте. Мрамор под ногами казался ледяным, даже сквозь подошвы туфель. Фрески на стенах, изображавшие триумфы Вольтури, теперь выглядели как карикатуры — позолоченные клетки, воспевающие своих тюремщиков.

Я была свободна от их привязанности. Но я все еще была в клетке. И Аро все еще был моим надзирателем.

Инстинктивно, как дышат, я снова заглянула вперед. Не в поисках надежды — ее больше не существовало, — а из привычки, из необходимости знать, какая ловушка ждет впереди.

И я увидела.

Не смерть Деметрия. Не резню Калленов. Только себя.

Я стояла в тронном зале, но на этот раз одна. Сила Алека сковывала меня, не позволяя пошевелиться. Аро стоял передо мной, и на его лице не было ни любопытства, ни бархатной ярости. Было холодное, абсолютное разочарование. Разочарование в сломанной игрушке.

— Ты думала, я не узнаю? — его голос был тихим, но он резал слух, как стекло. — Ты думала, что, отрезав нити, спрячешь от меня свою маленькую измену? За это, моя дорогая, ты заплатишь не просто жизнью.

Его пальцы, длинные и бледные, потянулись к моему лицу. Не для того, чтобы прикоснуться. Чтобы войти.

— Я загляну в каждый уголок твоего разума. Я найду каждую твою мысль, каждую тайную надежду, каждый миг слабости. Я вырву твой дар с корнем и вплету его в себя. А то, что останется от тебя... будет вечно кричать в глубинах моей памяти.

Видение было настолько ярким, тактильным, что я физически почувствовала ледяное прикосновение его сознания к моему — безжалостное, всесокрушающее вторжение. Он не просто убьет меня. Он поглотит. Сотрет. Сделает меня частью себя, вечным пленником в собственной душе.

Я остановилась, опершись о холодную стену, и меня затрясло. Это был не страх смерти. Смерть я уже видела и принимала. Это был ужас перед этим — перед потерей себя, перед вечным насилием над тем, что я есть.

Я не могла позволить этому случиться. Я не могла дать ему заглянуть в мои мысли, узнать о моих видениях его гнева, о моем отчаянии, о той хрупкой, растоптанной человечности, что еще теплилась где-то в глубине. Я не могла стать его вечным трофеем.

И тогда, в звенящей тишине коридора, пришло решение. Последнее. Единственное.

Оно было не отчаянным. Оно было спокойным. Как тихий, ровный выдох после долгого, мучительного бега.

Я пошла в свою комнату. Мои шаги были размеренными и твердыми. Я не оглядывалась на фрески, на тени стражей в нишах. Этот мир больше не имел ко мне никакого отношения.

Мои покои встретили меня знакомой прохладной тишиной. Шелк, мрамор, позолота. Позолоченная клетка. Я провела пальцами по спинке кресла, по шелковому покрывалу. Здесь не было ничего моего. Ни безделушек, ни книг, ни следов жизни. Я была лишь временным жильцом.

Я подошла к тяжелым портьерам. Материя была плотной, дорогой. Я с силой дернула за шнур, и они с грохотом упали на пол. Затем — простыни с кровати, покрывала, скатерть со стола. Все, что могло гореть.

Затем я подошла к камину. В нем тлели угли. Я взяла тяжелые, кованые щипцы и вытащила несколько крупных углей, ярко-красных, дышащих жаром. Они шипели, попадая на мраморный пол.

Я опустилась на колени перед кучей ткани. Без колебаний, без дрожи, я бросила первый уголек в складки шелка.

Он не вспыхнул сразу. Сначала появился тонкий, едкий дымок. Пахло паленой тканью, пылью и чем-то древним — страхом всего живого перед стихией. Затем шелк почернел, сморщился, и с тихим, жадным вздохом вспыхнуло первое пламя. Оранжево-желтое, живое.

Я смотрела, как огонь пожирает шелк, как он перекидывается на портьеры, как темнеет и пузырится позолота на раме кровати. Жар бил в лицо, и это было первое по-настоящему теплое ощущение за все время моего пребывания здесь. Оно было очищающим.

Я встала в центре комнаты, в кольце растущего огня. Пламя лизало стены, взбиралось по гобеленам, пожирало воздух, которым я не дышала. Дым застилал глаза, едкий и густой, но я не отворачивалась.

Я видела в пламени не смерть. Я видела освобождение. Оно было быстрым. Оно было окончательным. Оно не оставляло от меня ничего, что Аро мог бы собрать и присвоить. Ни плоти, ни памяти, ни дара. Только пепел.

Где-то вдали, сквозь треск огня, послышались крики, бегущие шаги. Они чувствовали дым, чувствовали жар. Они пытались добраться до меня. Но я знала — они не успеют.

Я сделала последний шаг вперед, навстречу стене пламени, пожиравшей мою кровать. Жар был уже нестерпимым, он обжигал кожу, заставлял ее сморщиваться и чернеть. Но боли не было. Было лишь ощущение невероятной, всепоглощающей легкости.

Я закрыла глаза, представив не холодный мрамор зала Вольтури, а солнечный свет, пробивающийся сквозь листву леса. Тот самый, что когда-то, в другой жизни, заставлял мою кожу менять тон. Тот самый, что принадлежал миру, где я могла быть свободной.

И я шагнула в огонь.

Пламя обняло меня, жаркое и безжалостное. Оно не было болью. Оно было прощанием. Прощанием со страхом, с одиночеством, с вечной игрой в кошки-мышки. С осознанием, что я, наконец, отнимаю у них всю свою власть. Все свои тайны. Все свое существо.

Последнее, что я почувствовала, прежде чем сознание растворилось в огне, был не жар, а странный, безмятежный покой. Я не убегала. Я не сдавалась. Я выбирала свой конец. И в этом выборе была горькая, одинокая, но абсолютная победа.