Деметрий

Тишина после стычки была гуще и звонче любого крика. Она была наполнена хрустом веток под ногами отступающих, прерывистым, ядрёным запахом их боли.

Я наблюдал, как они уносят его. Этого золотоглазого южанина. Джаспер. Его имя всплыло в моей памяти, как пузырь со дна столетнего болта, — сухая справка, не более. Его агония витала в воздухе, терпкая и сладковатая, как испорченный мёд. Я вдохнул её, анализируя. Раздавленные рёбра, порванные связки, шок, парализующий разум. Предсказуемый результат столкновения с необузданной яростью.

«Вот он, плод их праведности.» — пронеслось у меня в голове с холодным отстранением. Они презирают нашу природу, но когда дело касается их собственных привязанностей, их ярость куда животнее и грязнее нашей. Он дрался не как воин. Он метался как раненый зверь, ослеплённый болью. Так... неэффективно.

Но мой взгляд скользнул дальше. К ней.

Элис стояла неподвижно, как изваяние, высеченное из лунного камня. Но ее глаза... ее глаза были живыми. Широко раскрытые, они впитывали картину его падения, и в них бушевала буря. Не страх. Не отвращение. Смятение. Словно кто-то водил иглой по старому, давно забытому шраму на ее душе, и плоть отзывалась глухой, неосознанной болью.

Внутри меня все похолодело. Не ревность. Ревность — это огонь, это хаос. Во мне же все застыло, как лед в глубине векового ледника. Это было чувство собственника, видящего, что на идеально отполированную поверхность его самого ценного приобретения легла чужая пыль.

Я шагнул к ней. Мое движение было бесшумным, неотвратимым, как движение тени. Я не просто коснулся ее — я вторгся в ее пространство. Моя рука легла на ее плечо, и я почувствовал, как под тонкой тканью одежды дрогнули ее мускулы. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее пальцы, холодные и цепкие, впились в мою руку, ища опоры в мире, который внезапно потерял все очертания.

Я повернул ее к себе, отрывая ее взгляд от того, что осталось от ее прошлого.

— Смотри вперед, Элис, — мой голос прозвучал тихо, но в нем не было мягкости. Это был голос командира, отдающего приказ. Голос архитектора, определяющего контуры реальности. — Не оглядывайся на тени. Они не имеют значения.

Она смотрела на меня, и в ее глазах, таких же алых, как мои, но еще не научившихся скрывать все до дна, плавали осколки чужой жизни. Я видел в них вопрос. Боль.

— Он... — ее голос сорвался, был хриплым, чужим.

— Он был для тебя кем-то, — я закончил за нее, не позволяя сомнению укорениться. — Когда-то. В мире, который больше не существует. Он — это прошлое. А прошлое имеет свойство умирать.

Я позволил своему взгляду смягчиться на градус.

— Они живут воспоминаниями, Элис. Цепляются за них, как утопающие за соломинку. Это делает их слабыми. — Я слегка сжал ее плечо, вновь утверждая свою власть, свое присутствие. — А мы? Мы смотрим вперед. Мы строим будущее. Твое будущее. Ты видишь то, что они боятся увидеть. Ты — острие нашей воли. И пока ты под моей защитой, никакие тени из прошлого не смогут до тебя дотянуться.

Я видел, как мои слова падают в плодородную почву ее смятения. Видел, как холодная логика Вольтури начинает вытеснять хаотичные обрывки чувств. Она все еще дрожала, но ее пальцы уже не впивались в меня с отчаянием, а скорее держались, ища ориентира.

— Забудь его, — прошептал я, и мой голос был последним гвоздем в крышку гроба ее старой жизни. — Смотри на будущее, которое ты строишь для нас. Всё остальное... — мой взгляд на мгновение метнулся в сторону отступающих Калленов, и губы сами собой искривились в лёгкой, презрительной усмешке, — ...просто пыль.

Она глубоко вздохнула. Её пальцы наконец разжали свою судорожную хватку на моей руке, но не убрали её. Они просто лежали там, признавая моё присутствие. Моё право быть её опорой.

И в этот момент, глядя в её очищающийся взгляд, я поклялся себе в тишине собственного сердца. Я не просто защищал посланника Вольтури. Я защищал своё. И я сделаю всё, чтобы ни один призрак из прошлого, ни одна тень чужой боли не посмели больше посягнуть на то, что принадлежит мне. На ту, что стала центром моего собственного, нового, неожиданного будущего.

***

Воздух в личных покоях Аро всегда был особенным. Он не был спёртым, как в склепах, или свежим, как в лесу. Он был густым, как старый коньяк, напоённым запахом воска, пергамента и той особой, сладковатой пылью, что оседает лишь на вещах, переживших свои века. Я стоял посреди комнаты, не двигаясь. Моё тело, всегда идеально контролируемое, сегодня было струной, готовой лопнуть. Я чувствовал каждую частицу воздуха на своей коже, каждый отзвук нашего возвращения в этих стенах.

Дверь открылась беззвучно. Он вошёл не как правитель, а как тень. Аро. Его улыбка была шире обычного, но до глаз не доходила. Они, тёмные и всевидящие, изучали меня с ног до головы, выискивая трещины в моём обычно безупречном фасаде.

— Деметрий, дорогой, — его голос был бархатным, обволакивающим. — Ты вернулся. И принёс с собой столько... волнения.

— Твой отчёт... был несколько неполон, — он вышел из тени, его пальцы с длинными, жёлтыми ногтями скользнули по спинке трона. — Джейн была куда более... красноречива. Неповиновение прямому приказу. Публичная поддержка сентиментальной позиции новоявленной провидицы. Защита вражеских новобранцев. — Он сделал паузу, давая каждому слову вонзиться в меня. — Это не похоже на тебя, мой друг.

Я поднял взгляд и встретился с его глазами. Они были тёмными, глубокими, как колодцы, и в них плясали огоньки того самого жадного любопытства, что я видел в нём всегда.

— Уничтожение не представляющих угрозы ресурсов нерационально, — ответил я, и мой голос прозвучал спокойно, ровно, вышколенно. — Их можно было использовать. Контролировать.

— Ах, ресурсов, — Аро улыбнулся, и его улыбка была шире и искреннее, чем обычно. Это было страшнее любого гнева. — Речь идёт о новорождённых, Деметрий. Но я согласен. Ресурсы бывают разными. — Он подошёл ко мне вплотную. — Самым ценным ресурсом является контроль. А контроль требует... гибкости.

Он обошёл меня, и его взгляд ощущался на моей спине, будто физическое прикосновение.

— Эта девочка... Элис. Она изменила тебя. Я чувствую это в тебе. В твоей верности появилась... трещина. — Он произнёс это не с осуждением, а с интересом учёного, рассматривающего редкий образец под микроскопом.

Внутри у меня всё сжалось. Он всегда видел слишком много.

— Моя верность Вольтури неизменна.

— Конечно, конечно, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мошки. — Но верность — это не просто слепое повиновение. Это понимание высших целей. И я предлагаю тебе новую цель, Деметрий. Более высокую.

Он остановился передо мной, и его глаза вспыхнули.

— Я хочу, чтобы ты приручил её. Окончательно. Безраздельно. Сделай так, чтобы её воля стала продолжением твоей. А твоя воля, — он наклонился ко мне, и его шёпот был похож на шелест ядовитых листьев, — была направлена на то, чтобы её дар работал исключительно на нас.

Мир сузился до его слов. Он не просто прощал моё неповиновение. Он поощрял его. Он видел в моей связи с Элис не угрозу, а инструмент. И предлагал мне стать этим инструментом. Кукловодом, дергающим за ниточки самой ценной куклы в его коллекции.

— Она видит Калленов, — продолжал Аро, его пальцы схватили моё запястье, и его хватка была холодной и цепкой, как у мертвеца. — Она видит его. Мальчика с медными волосами. Его боль — это ключ. Его боль делает его уязвимым. Слабым. Я хочу, чтобы ты использовал это. Пусть она смотрит на него. Пусть видит его страдания. И пусть передаёт тебе каждую его слабость. Мы заманим их в ловушку. Или заставим подчиниться. Её дар... и твоя верность... станут тем молотом, что разобьёт их вдребезги.

Ледяная волна прокатилась по моему позвоночнику. Он хотел, чтобы я превратил её в оружие. Чтобы я использовал её зарождающиеся ко мне чувства, её доверие, чтобы заставить её предать того, чья боль, я чувствовал, была как-то связана с ней. Чтобы я сам стал тюремщиком её души, заключив её в самые надёжные из всех возможных оков — оков привязанности ко мне.

И самое ужасное было в том, что часть меня — холодная, расчётливая, вековая часть солдата Вольтури — уже начинала просчитывать варианты. Как мягче подвести её к этому. Какие слова найти. Как заставить её поверить, что это её собственный выбор.

— А если она... воспротивится? — спросил я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я планировал.

Аро откинул голову и рассмеялся — сухим, безрадостным смехом.

— Друг мой, если она воспротивится тебе, значит, ты не справился со своей задачей. А с неудачниками у нас здесь не церемонятся. Ни с тобой... — его взгляд стал острым, как бритва, — ни с ней. Её место — либо у твоих ног, либо на костре, как и любой другой вышедшей из-под контроля вещицы.

Его слова повисли в воздухе, кристально ясные и безжалостные. Выбор, который он мне предлагал, был иллюзией. Это был ультиматум. Стань её тюремщиком и сохрани её при себе. Или потеряй её навсегда, обрекая на уничтожение.

Я посмотрел на свои руки. Руки, которые всего несколько часов назад держали её, чувствовали лёгкую дрожь её кожи. Руки, которые должны были теперь превратиться в орудие её порабощения.

Вековая преданность, выкованная в боях и интригах, столкнулась с чем-то новым, тёплым и хрупким, что успело пустить корни в моём мёртвом сердце. Долг приказывал подчиниться. Страх за неё — шептал о сопротивлении.

— Я понял, — сказал я, и мои слова прозвучали как приговор. И кому — ей, ему или самому себе, я ещё не был до конца уверен.

Аро улыбнулся, довольный, и похлопал меня по плечу.

— Я знал, что могу на тебя положиться. Иди. Начни свою... миссию. И помни, — его глаза сузились, — я буду следить. С большим интересом.

Я вышел из его покоев, и тяжёлая дверь закрылась за мной с глухим стуком, похожим на удар гроба. Воздух в коридоре показался внезапно ледяным. Я шёл к её комнате, и каждый шаг отдавался в моей душе металлическим эхом. Я нёс с собой не приказ, а яд. И мне предстояло решить — влить ли его в неё, чтобы сохранить её рядом, или найти способ обмануть самого хитрого и опасного вампира на земле, рискуя всем.

И когда я подошёл к её двери и услышал за ней её тихое, ровное дыхание, я понял, что стою на краю пропасти. Готовый шагнуть в неизвестность, сломал голову над дилеммой, перед которой меркли все сражения, которые я когда-либо вёл. Впервые за всю свою долгую жизнь я боялся не смерти, а того выбора, который мне предстояло сделать.