Приказ

Каждое видение, в котором мелькал тот незнакомец с глазами цвета тёплого мёда, теперь сопровождалось острым уколом страха. Я боялась этих образов. Боялась той щемящей тоски, что они вызывали. И больше всего я боялась того жадного, хищного блеска в глазах Аро, когда я о них рассказывала.

Он, казалось, уловил мою сдержанность. Через несколько дней он появился в библиотеке, где я пыталась затеряться среди стеллажей с пыльными фолиантами. Его появление было бесшумным, как всегда. Он просто возник из тени, его тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне позолоченных корешков книг.

— Mia cara, твой дар — это алмаз, — начал он, его голос был ласковым, но в нём чувствовалась стальная нить. — Но неогранённый. Ты видишь вспышки, отрывки, но не всю картину. Ты не видишь... вариантов.

Я молчала, пальцы непроизвольно сжали край старой кожаной обложки.

— Видеть одно возможное будущее — это сила. Но видеть все возможные будущие, все развилки, все последствия каждого малейшего выбора... — он сделал паузу, давая мне прочувствовать вес этих слов. — Это уже не сила. Это абсолютная власть.

Моё сердце, давно уже не бившееся, словно замерло в груди. Мне не хотелось такой власти. Мне хотелось, чтобы это прекратилось.

— Я привел к тебе того, кто поможет тебе... отточить этот алмаз, — Аро плавным жестом указал на дверь.

В проёме стоял вампир, которого я раньше не видела. Высокий, с благородными, уставшими чертами лица и глазами, в которых читалась многовековая мудрость и лёгкая печаль. В отличие от других, его взгляд не был оценивающим или холодным. Он был... аналитическим. Созерцательным.

— Элеазар обладает уникальной способностью видеть потенциал даров, — пояснил Аро. — Он поможет тебе понять механику твоего собственного. Научить тебя не просто пассивно наблюдать, а... направлять поток.

С этими словами Аро удалился, оставив меня наедине с новым наставником. Элеазар подошёл ближе. Он не улыбался, но его выражение лица было мягким.

— Это может быть... ошеломляюще, — сказал он тихо. Его голос был низким, успокаивающим. — Видеть не одну нить, а целый ковёр. Не пугайся. Страх затуманивает ясность.

Наши занятия начались на следующий же день. Мы встречались в высоком, круглом зале с стеклянным куполом, сквозь который лился рассеянный свет. Элеазар называл это место «комнатой ясности».

Сначала ничего не менялось. Я закрывала глаза, и передо мной по-прежнему проносился хаотичный калейдоскоп образов. Я описывала их ему, а он слушал, неподвижный, как скала, лишь изредка задавая уточняющие вопросы.

— Не цепляйся за один образ, — говорил он. — Представь, что ты не смотришь на картину, а паришь над лабиринтом. У каждой стены есть обход. У каждого тупика — потайная дверь. Ищи двери, Элис. Ищи развилки.

Я пыталась. Я напрягала волю до тошноты, пока у меня не начинало болеть всё существо. Но всё было тщетно. Я была заложником собственного дара, пассивным зрителем в кинотеатре собственного разума.

Именно в один из таких моментов полного источения, когда я уже готова была сдаться, отбросить этот дар как проклятие, в дверях появился он.

Деметрий не говорил ни слова. Он просто приносил с собой тишину и спокойствие. Он подходил и молча стоял у стены, прислонившись к резной дубовой панели, его присутствие было твёрдой, незыблемой скалой в бушующем океане моих мыслей. Сначала его молчаливое наблюдение смущало меня ещё больше. Но потом я стала ловить себя на том, что ищу его взгляд, когда чувствую, что вот-вот сорвусь.

Элеазар, заметив мой взгляд, лишь кивнул, как будто так и было задумано.— Сосредоточься, — мягко сказал он. — Не на том, что ты видишь. На том, что ты можешь увидеть. Доверься своему дару. Он — часть тебя.

Я закрыла глаза, снова погружаясь в пучину. На этот раз я не боролась. Я позволила образам нахлынуть на меня. И вместо того чтобы цепляться за один, я попыталась сделать то, о чём говорил Элеазар — парить. Я представила себя птицей, летящей над сложнейшим, постоянно меняющимся лабиринтом.

И тогда это случилось.

Это было похоже на взрыв. Тихий, внутренний, ослепительный. Единая картина раздробилась на тысячи, на миллионы осколков. Каждый миг, каждое слово, каждый вздох порождал новые ветви, новые реальности. Я видела, как падает лист с дерева, и в одном варианте он касается земли, в другом — его подхватывает ветер и уносит за горизонт, в третьем — его наступает нога, и хруст веточек отзывается эхом в цепи событий, ведущих к войне или миру. Голову словно распирало изнутри. Это было невыносимо. Я хотела закричать, убежать, спрятаться.

И в тот самый момент, когда я была на грани, я ощутила его. Не взгляд. А само его присутствие. Спокойное, как глубокое озеро в безветренный день. Я мысленно ухватилась за это чувство, как утопающий за соломинку. Я сфокусировалась на нём, на этой тихой, незыблемой силе, исходящей от Деметрия.

И хаос начал упорядочиваться. Бешеный водоворот образов не прекратился, но я вдруг смогла увидеть в нём узор. Я смогла проследить одну нить, затем другую, увидеть, где они переплетаются, где расходятся. Это было подобно тому, как научиться читать на неизвестном языке — сначала одни закорючки, а потом внезапно проступают слова, фразы, смыслы.

Я открыла глаза. Зал был залит вечерним солнцем, и пылинки танцевали в его лучах. Я дышала прерывисто, как будто пробежала марафон.— Я... я видела, — прошептала я, и голос мой звучал хрипло и непривычно. — Не просто картинку. Я видела... если бы ты сейчас кашлянул, то в шестидесяти трёх вариантах будущего это привело бы к тому, что служанка в коридоре уронит поднос. А в ста двенадцати — нет.

Элеазар медленно улыбнулся. В его глазах светилось глубокое, почти отцовское удовлетворение.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо.

Я перевела взгляд на Деметрия. Он по-прежнему стоял в дверях, но теперь его губы были тронуты лёгкой, одобрительной улыбкой. Он не сказал ни слова. Проно кивнул. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы ледяной ком страха внутри меня растаял, уступив место чему-то новому — хрупкому, но живому ростку уверенности.

С тех пор Деметрий приходил на каждое моё занятие. Он никогда не вмешивался, не давал советов. Он просто был там. Его молчаливая поддержка стала для меня таким же необходимым якорем, как и наставничество Элеазара. Я привыкла к его присутствию, к ощущению безопасности, которое он излучал.

Я ловила себя на том, что ищу его взгляд в зале во время общих собраний, что прислушиваюсь к звуку его шагов в коридоре. В этом холодном, расчётливом месте его внимание стало для меня единственным источником тепла. Оно не было жарким и обжигающим. Оно было как первый луч солнца на мёрзлой земле — редкое, драгоценное и несущее с собой странное, непонятное чувство безопасности посреди самого опасного места в мире.

Я не знала, что это было. Благодарность? Привязанность? Нечто большее? Я только знала, что когда он смотрел на меня своими спокойными золотыми глазами, лабиринт будущего ненадолго переставал быть таким ужасающим. И в груди, там, где должно было биться сердце, тихо и трепетно загоралась крошечная искра надежды.

Мои тренировки с Элеазаром стали воздухом, которым я дышала. Сначала это была пытка, теперь — навязчивая потребность. Потребность контролировать хаос, который бушевал у меня в голове. Потребность доказать самой себе, что я не просто игрушка в руках Аро, а тот, кто может если не управлять будущим, то хотя бы видеть его во всей его многогранной сложности.

Я стала оставаться в «комнате карт» после ухода Элеазара. Тишина здесь была иной, нежели в моих покоях — она была насыщенной, густой, наполненной эхом тысяч вероятностей. Я садилась в кресло у потухшего камина, закрывала глаза и отпускала сознание в свободное плавание. Я уже не искала конкретные события. Я училась чувствовать сам ткань времени, её упругость и податливость, места напряжённости и разрывы.

И чаще всего мои мысли, моё внутреннее око непроизвольно обращалось к нему. К Деметрию. Его присутствие стало для меня точкой отсчёта, единственной константой в этом безумном мире. Я искала его будущее, как заблудший ищет огонёк в окне. Мне нужно было знать, что он в безопасности. Что та тихая гавань, которую он мне дарил, не рухнет.

В тот вечер я чувствовала себя особенно уверенно. Лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь витраж, рисовали на полу разноцветные блики. Я сосредоточилась на образе Деметрия: на его спокойном лице, на золотистом свечении его глаз, на твёрдой линии плеч. Я не искала ничего конкретного. Я просто... смотрела.

И тогда я увидела.

Первый образ нахлынул с такой силой, что я вздрогнула. Мы стояли в этой же комнате. Он был ко мне ближе, чем обычно. Его рука касалась моей щеки, а пальцы — такие осторожные и сильные — слегка отводили прядь волос с моего лица. В его глазах плясали те самые искры, что я видела при солнечном свете, но теперь они горели иным огнём — тёплым, глубоким, человеческим. Он наклонился. Его губы были всего в сантиметре от моих. Я чувствовала его дыхание — прохладное, с лёгким ароматом старинного вина и пыльных книг. Сердце — моё мнимое, небьющееся сердце — замерло в груди.

А потом — резкий толчок отчаяния. Я видела, как мои собственные руки поднимаются и отталкивают его. Не грубо, но с такой ледяной, непреодолимой силой, что его лицо застывало в маске не просто боли, а полного, абсолютного крушения. Свет в его глазах гас, превращаясь в потухший уголь. Он отступал на шаг, а я отворачивалась, и в моей душе бушевала буря стыда, страха и чего-то ещё, чего я не могла понять. Я видела, как мы больше никогда не разговариваем. Как он становится тенью, скользящей по коридорам, а я — одиноким призраком в комнате с картами. Разрыв. Пустота. Холод, пронизывающий до костей.

Боль от этого видения была такой острой, такой реальной, что из моих глаз покатились кровавые слёзы. Я едва не прервала сеанс, чтобы убежать, спрятаться.

Но река будущего неумолима. Она понесла меня дальше, ко второму варианту.

Тот же момент. Та же комната. Его приближение. Его взгляд, полный немого вопроса и надежды. Но на этот раз... на этот раз я не отталкивала его. Я замирала, и всё моё существо, каждая клеточка моего бессмертного тела, тянулась к нему. Когда его губы коснулись моих, это было не похоже ни на что, что я могла себе представить. Это не было огнём или страстью. Это было... облегчением. Как будто я, сама того не зная, искала эту точку опоры, эту тишину посреди бури. Мой поцелуй был ответом — медленным, неуверенным, но безоговорочно искренним. Я чувствовала, как что-то тающее и хрупкое разливается по мне, смывая страх и одиночество. В этом видении мы оставались стоять так, обнявшись, пока последние лучи солнца не угасали за окном, и в комнате не воцарялась тьма, уже не пугающая, а уютная, объединяющая.

Я сидела, дрожа, сжимая подлокотники кресла, снова и снова переживая эти две возможности. Два будущего. Две версии себя. Одна — испуганная, одинокая, отрезающая себя от единственного источника тепла. Другая... другая была смелой. Принимающей.

И тогда, в глубине этого водоворота эмоций, я ощутила едва заметную вибрацию, третью нить, тонкую, как паутинка. Она была слабее других, почти призрачной, но она была. Вариант, который он сам, возможно, даже не допускал.

Я открыла глаза. Комната была погружена в сумерки. И он стоял в дверях. Деметрий. Как будто мои мысли, мои видения призвали его. Он не говорил ни слова, просто смотрел на меня с тем привычным, спокойным вопрошанием в глазах.

Я поднялась с кресла. Ноги подкашивались, но я заставила их двигаться. Я подошла к нему, останавливаясь так близко, что могла видеть мельчайшие отсветы угасающего дня в его зрачках. Я видела лёгкое напряжение в его плечах, едва уловимый вопрос на его губах.

— Я видела, — прошептала я, и мой голос звучал хрипло, чуждо. — Я видела, что ты думаешь. Что ты боишься предложить.

Его глаза расширились. В них мелькнуло изумление, а затем — тень той самой боли из первого видения. Он приготовился к отпору. К отступлению.

Но я не дала ему сделать это.

— Есть и другой вариант, — сказала я, и на этот раз в моём голосе зазвучала уверенность, рождённая не даром, а моей собственной, вновь обретённой волей. — Третий.

И я сама закрыла расстояние между нами.

Мой поцелуй был не таким, как в видении. Он был более резким, более отчаянным. Это был не вопрос и не ответ. Это был выбор. Активный, осознанный выбор. Мои руки поднялись и вцепились в складки его одежды, притянуть его ближе, раствориться в этой прохладе и силе.

Он замер на мгновение, полностью ошеломлённый. А потом его руки обвили мою талию, прижимая меня к себе с такой осторожной силой, что у меня перехватило дыхание. Его ответный поцелуй был глубоким, медленным, бесконечно терпеливым, как будто он ждал этого вечность.

Затем он изменился, в нём проснулась та самая древняя, сдерживаемая сила, что всегда чувствовалась в нём. Но теперь она была направлена не против меня, а навстречу мне. Это было падение в бездну и полёт одновременно. Это было ощущение дома там, где его никогда не могло быть.

Я отвечала ему с той же яростью, с тем же отчаянием. Мои пальцы впились в его волосы, срывая с них безупречную гладкость, и он лишь глубже прижал меня к себе, издав тихий, похожий на рычание звук где-то в груди. Это был звук собственности, обладания, и он отзывался во мне вибрацией.

Он оторвался от моих губ, и его поцелуи переместились на щёку, на линию челюсти, на шею. Каждое прикосновение его холодных губ заставляло мою кожу гореть изнутри алмазным огнём. Я запрокинула голову, обнажая горло в древнем, инстинктивном жесте покорности и доверия. Он промурлыкал что-то на языке, который я не понимала, но смысл которого был ясен как день — слова восхищения, благодарности, желания.

Его пальцы нашли застёжки моего платья. Длинные, умелые пальцы воина, которые могли с лёгкостью разорвать сталь, теперь дрожали, пытаясь справиться с хрупкими пуговицами из перламутра. Это крошечное проявление человеческой слабости, этой неуверенности, растрогало меня больше, чем любая сила. Я прикрыла его руку своей, помогая ему, и почувствовала, как он вздрогнул от этого прикосновения.

Ткань платья с мягким шорохом соскользнула с моих плеч, обнажая кожу прохладному воздуху комнаты. Его взгляд упал на меня, и в его золотых глазах вспыхнуло такое благоговение, будто он видел не просто тело, а что-то священное. Его рука медленно, почти благоговейно, проследовала по линии моей ключицы, и я зажмурилась, ощущая, как каждый нервный ending на моей коже взрывается под его прикосновением.

— Ты так прекрасна, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым от эмоций, которые он, должно быть, centuries сдерживал. — Как алмаз, рождённый в самом сердце тьмы.

Его губы снова нашли мои, жаждущие, требовательные. Мир сузился до этой комнаты, до запаха старой кожи и его холодного, чистого аромата, до ощущения его рук на моей коже. Я забыла о Вольтури, о Аро, о своих видениях. Существовал только он. Только это. Только наше стремительное, неудержимое падение.

Его пальцы уже тянулись к завязкам моей нижней рубашки, его дыхание стало прерывистым, и в его глазах я видела собственное отражение — растрёпанное, раскрасневшееся, потерянное и бесконечно желанное. Мы были на краю. На краю того, что изменило бы всё. И я была готова упасть.

В этот момент, когда казалось, что время остановилось и мы остались одни во всей вселенной, в дверь постучали.

Стук был нарочито громким, резким, издевательски небрежным. Он врезался в нашу приватность, как нож.

Мы замерли одновременно. Моё тело напряглось в его объятиях. Деметрий не отпрянул, но его губы замерли на моей коже, а руки стали твёрдыми, как сталь. В его глазах, ещё секунду назад полных тёплой тьмы, вспыхнула молниеносная, яростная вспышка. Не просто досада. Гнев. Чистый, неразбавленный гнев существа, которого отвлекли от самого главного в его долгой жизни.

— Не обращай внимания, — прошептал он против моей кожи, и его голос звучал низко и хрипло, почти по-звериному.

Но стук повторился. Ещё наглее, ещё нетерпеливее.

— Что? — его голос прозвучал не как вопрос, а как низкое, опасное рычание, обращённое к двери.

Дверь приоткрылась без приглашения. В проёме возник Феликс. Его лицо, обычно искажённое усмешкой, сейчас выражало самое откровенное, ядовитое удовольствие. Его глаза, быстрые и пронзительные, скользнули по моим обнажённым плечам, по руке Деметрия, всё ещё лежавшей на моей талии, и его губы растянулись в ещё более широкой, довольной ухмылке. Он словно наткнулся на самую сочную сплетню за последнее столетие.

— Развлечения откладываются. Вас ждут. — Аро не любит ждать, — произнёс он с лёгкостью. — Особенно когда дело касается его новой... игрушки.

Деметрий не двинулся с места, но воздух вокруг него словно загустел и зарядился угрозой.

— Передай Аро, что мы придём, когда будем готовы, — произнёс он. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь, готовая вонзиться в глотку.

Ухмылка Феликса померкла, сменившись настороженностью. Он почувствовал опасность.

— Он сказал «сейчас», — буркнул он, уже без прежней развязности.

Я сделала шаг вперёд, выпрямив спину. Унижение и гнев кристаллизовались внутри в холодную, остую как бритву решимость. Я не была игрушкой. И Деметрий не был его слугой.

— Тогда мы не заставим себя ждать, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно и холодно.

Я прошла мимо ошеломлённого Феликса, не удостоив его взглядом. Деметрий последовал за мной, его плечо слегка задело плечо Феликса, и тот невольно отшатнулся.

Мы шли по коридору, и между нами висело невысказанное. Его рука снова нашла мою — уже не с нежностью, а с твёрдым, ободряющим пожатием. Момент был разрушен. Наша хрупкая, только что рождённая реальность была грубо растоптана. Но в его прикосновении было что-то новое — не просто желание, а союз. Мы шли навстречу Аро не как любовники, застигнутые врасплох, а как сообщники. И этот союз, рождённый в гневе и нарушенной близости, чувствовался куда прочнее, чем могло бы чувствоваться нежное объятие.

Мы вошли в тронный зал, и тяжёлый воздух сразу же обрушился на меня, словно влажное одеяло. Сотни свечей плясали своими отражениями в полированном мраморе пола, но их свет не мог развеять мрак, исходивший от фигуры на троне. Аро не двигался, его пальцы с длинными ногтями были сложены под подбородком. Он улыбался, но его глаза были двумя кусками чёрного льда.

Я чувствовала каждый свой шаг, каждое движение мышц под платьем, которое всего несколько минут назад снимала рука Деметрия. Его присутствие позади меня было твёрдым щитом, но даже этот щит не мог полностью защитить от пронизывающего взгляда Аро. Я знала, что он уже всё видел. Чувствовала. Возможно, ещё до того, как Феликс постучал в дверь.

— Mia cara visionaria, — его голос прозвучал ласково, но в этой ласке сквозила опасность, как тончайший слой яда на лезвии кинжала. — Ты сегодня особенно... рассеяна. Твои мысли блуждают далеко от поставленных задач. Они увлечены чем-то куда более... приземлённым.

Его взгляд скользнул по мне, потом задержался на Деметрии, стоявшем чуть позади. В воздухе повисло немое напряжение. Феликс, войдя следом, тут же растворился в тени, наслаждаясь зрелищем. Где-то у колонн замерли Алек и Джейн, два безмолвных призрака, всегда готовых к приказу.

Я попыталась собрать остатки своей воли, выстроить мысленную стену, но это было бесполезно. Его сознание, древнее и могущественное, уже проникло в моё, как вода просачивается сквозь трещины в скале. Он видел не просто образы. Он видел ощущения. Прохладу пальцев Деметрия на моей коже. Жар его губ. Острую, сладкую боль прерванной близости. И он видел то, что было для него куда важнее — что в эти моменты я не видела Калленов.

Его улыбка исчезла.— Я дал тебе дар, дитя. Не для того, чтобы ты растрачивала его на мимолётные утехи, — его голос потерял всю сладость, став плоским и металлическим. — Ты забываешь своё место. Свою цель.

Он медленно поднялся с трона. Его тень, отброшенная на стену, казалась огромной и чудовищной.

— Если запах оленя отвлек тебя от охоты на льва, значит, нужно сменить обстановку. Нужно напомнить тебе, ради чего ты здесь.

Он сделал паузу, его чёрные глаза обожгли меня.

— Вы отправитесь в Форкс. Все пятеро. — Его взгляд скользнул по Деметрию, Феликсу, Алеку и Джейн. — Ты будешь наблюдать. Будешь искать каждую щель, каждую трещину в их обороне. Ты будешь видеть всё. И если твой разум снова отвлечётся... — он не закончил, но угроза повисла в воздухе, густая и удушающая.

Сердце упало куда-то в пятки. Форкс. Это было слишком близко. Слишком реально. Там, за сотни миль, был он. Тот, чьё лицо преследовало меня в видениях. И я должна была подойти к нему вплотную, как шпион, как предательница.

Я почувствовала, как Деметрий за моей спиной замер, его молчание стало громоподобным. Я знала, что он чувствует — ту же ярость, то же унижение. Нас обоих использовали как пешек, наказали за мгновение слабости, за попытку найти хоть каплю тепла в этом ледяном аду.

— Аро, позволь мне... — начал Деметрий, его голос был низким и опасным.

— Молчать! — Голос Аро прозвучал как хлыст, разрезая воздух. Впервые за всё время я увидела на его лице не маску вежливости, а настоящий, неприкрытый гнев. — Ты тоже забываешься, Деметрий. Твоя обязанность — служить Вольтури, а не ублажать новообращённую провидицу.

Он медленно сел обратно на трон, его движение было плавным и смертоносным, как скольжение змеи.

— Вы выедете до рассвета. Джейн и Алек обеспечат... мотивацию. Феликс — физическое воздействие, если потребуется. Деметрий — контроль и стратегия. А ты, — его взгляд впился в меня, — будешь глазами. Только глазами. Понятно?

Это был не вопрос. Это был приговор.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжалось от кома унижения и страха. Не за себя. За него. За того незнакомца из видений, к которому меня теперь направляли как убийцу.

Мы развернулись, чтобы выйти. Прежде чем я переступила порог, голос Аро донёсся до нас снова, тихий и ядовитый:

— И, Элис... постарайся, чтобы твоё сердце — или то, что ты теперь им называешь — на этот раз не вмешалось в работу разума.

Мы шли по коридору молча. Шаги Феликса звучали громко и победно. Алек и Джейн шли бесшумно, как тени. Деметрий шёл рядом со мной, его плечо почти касалось моего. Я не смотрела на него, боясь увидеть в его глазах отражение собственного стыда и ярости.