[Глава 1] Лихорадка

Стеклянная прямоугольная пластинка в руке казалась невероятно хрупкой. Словно стоит лишь слегка коснуться её уголком чего-нибудь твёрдого, как с тихим хрустом по гладкой поверхности промчится паутина трещин. Но за долгие годы активного использования на ней можно разглядеть лишь совсем мелкие царапины и потёртости, будто всё это время она лежала в прочном футляре с мягкой обивкой внутри, под толстым стеклом витрины в каком-нибудь очень охраняемом музее.

Удерживая пластинку с двух сторон, мальчик аккуратно поднял её на уровень своих медовых глаз и нерешительно посмотрел через стекло на едва торчащий фитиль одинокой свечи, что печально горбилась, удерживаемая от падения приставшим к блюдцу длинным подолом восковой юбки. Ребёнок нервно облизнул пересохшие губы, сощурился, слегка подавшись вперёд, и напряжённо замычал, кажется, надеясь, что это хоть как-то поможет добиться желаемого результата.

— Берни, радость моя, ты уж дыру взглядом не прожги! — слегка хрипло засмеялась женщина, откладывая вязание в сторону.

Оборачиваясь, мальчик только хмыкнул, глядя на изогнутую змейку плетёной пряжи на столе: в последнее время петли у Луизы тугие, отчего уже сейчас можно понять, что недовязанный шарф по итогу будет стоять колом, словно его насквозь мокрым оставили на морозе. Няня, конечно, может решить расплести это недоразумение и начать заново. Уже шестой раз за месяц.

— Я не понимаю, что я делаю не так! — Он вскинул руки, но тут же замер, страшась уронить ценную вещь. Он быстро потерял запал недовольства и опустил руки на колени, начиная растерянно приглаживать закруглённые уголки стекла. — Думаю, ты ошибаешься. Нет у меня никакого таланта...

— Ну-ну, чего ж сразу сдаваться.

Кресло жалобно скрипнуло, когда старая женщина поднялась с него, как и скрипели её суставы все те пять шагов, что она преодолела, чтобы медленно опуститься на колени с тяжкими вздохами. Морщинистые ладони накрыли маленькие в сравнении с ними ручки ребенка, останавливая непроизвольное изучение тонких боков пластинки.

— Успокойся и попробуй ещё раз. Хорошенько сосредоточься на том, чего ты хочешь. Сфокусируйся на своей цели. И не пытайся следовать инструкциям, незачем повторять за старым прохвостом.

Мальчик поморщился, но безмолвно согласился следовать её указаниям. Снова поднял стекло на уровень глаз, сначала удерживая обеими руками, но после осторожно перевернул вертикально, чтобы едва сжимать уголок между большим и указательным пальцами. Посмотрел одним глазком, как порой подглядывал в замочную скважину, пытаясь разглядеть, ушла ли служанка, что всегда ловила его за прогулками по спящему дому.

— Делай так, как подсказывает тебе сердце... — шептала куда-то над макушкой Луиза, приглаживая отросшие на затылке тёмные волосы, смахивая невидимую тяжесть с хрупких детских плеч.

Няня тут же растянула тонкие сухие губы в улыбке, когда маленький огонёк ударился в свой безудержный пляс.

#

Холодная капля разбилась о кончик носа и её мелкие частицы разлетелись в стороны, оседая на дрожащих ресницах. Девушка быстрым движением запястья потёрла глаза и повернулась на бок, пытаясь ухватиться за остатки сна, вернуться в сладостную дрёму. Протекающий потолок был другого мнения, так что очередная капля упала теперь уже прямо в ухо, заставляя подскочить, шипя и ругаясь. По телу пробежала мерзкая, липкая дрожь, и она поспешила натянуть край рубахи, чтобы вытереть им нежелательную влагу.

С губ сорвался недовольный вздох. Теперь уснуть точно не получится.

Она сползла на край кровати, села, коснувшись босыми ногами холодной древесины пола, и тут же чихнула, громко и сильно, да так, что отдалось в теле рывком вперёд. Сил выпрямиться не было, поэтому просто уткнулась лбом в колени, жалобно шмыгая носом. Голова раскалывалась, кости требовали свободы из тела, а каждый вдох сопровождался хрипом.

Вытащив из рюкзака лёгкий кошель, она с недовольством высыпала на сплюснутую подушку все свои сбережения: пять серебряных, девять медных и перстень, который кто-то оборонил в её коробочку для монет от зрителей. Он выглядел... дорогим. Простым совершенно, но точно не дешёвым — не обычная полоска крашеного металла, а тонкая работа. Без гербов, знаков и надписей. Она попыталась вспомнить, подходил ли к ней кто-то, кто мог быть его владельцем, но перед глазами мелькали лишь образы смеющихся детей и улыбающихся родителей, все они — малого достатка, которые могли лишь наблюдать, но не отплатить за представление.

Можно было бы выручить с перстня денег, продать тем, кто не задаёт лишних вопросов, но мысль, что он может быть очень дорог хозяину и тот уже сбился с ног в своих поисках, и не давала ей уснуть всю ночь, заставив маяться почти до самого рассвета. Желание разжиться золотом и проклятая совесть рвали друг другу глотки голодными волками, переворачивая её то на один бок, то на другой.

Нет, перстень она отдаст в бюро находок. С этой мыслью и смела его подальше от глаз — обратно в кошель.

Осталось не самое великое богатство. Деньги, которые придётся растягивать на неделю, если она так и не поправится без лекарств. Всё серебро уйдет в уплату ещё семи ночей в этой дыре, которая оказалась самой дешёвой ночлежкой во всём Нижнем городе. С медяками будет сложнее — их просто не хватит на нормальное пропитание на весь этот срок. Можно, конечно, купить ломтя четыре хлеба, поделить их на половинки, распаковать позеленевшего масла и давиться изо дня в день, пока за её умерщвление будут бороться простуда и плохое питание.

Нет, план был идиотский. Даже самоубийственный.

Разряжаясь очередным кашлем, она наконец встала с кровати и повернулась к окну, с брезгливым видом отводя в сторону грязное тряпьё на перетянутой верёвке, вывешенное на манер занавески. Вид из её «номера» был чарующий — обшарпанная стена соседнего склада и тесный проулок. Снаружи продолжался ливень, который застал её ещё прошлым вечером, вызывая проклятья в сторону всех этих волшебников-недоучек, которые составляют колонку погоды для утренней газеты.

Сидеть без дела было нельзя.

Она проверила свой рюкзак и принялась к привычным утренним процедурам: прошлась по волосам гребнем, распутывая редкие узлы; втёрла зубной порошок старенькой щеткой почти без щетины — и сплюнула куда-то в окно; совершила вялые движения, которые осмеливалась называть утренней зарядкой; перетянула грудь посеревшим от времени и грязи бинтом, разместив между слоями в процессе небольшую карту с размытым силуэтом на ней; влезла в штаны на шнуровке и ботинки, пригладила на себе мятую после сна рубаху и облачилась в верх крепкой кожаной брони, на которую в своё время отдала почти все деньги, что имела. Накинув рюкзак и закрепив на поясе небольшой подсумок, она коснулась рукою груди, прошептала привычные слова заклинания и сделала пару шагов до двери.

Из комнаты, давя кашель, вышел уже юноша.

#

«Кипельная кость» входила в категорию грустных ночлежек. Тех самых, где в комнате возможно только спать, утром тебе никто не предложит завтрак и во время выселения пожелают не возвращаться — и ты точно сочтёшь это за добрые слова, а не за грубость. Дешевле, чем в ночлежках, было только в темных переулках или сточных канавах, но под крышей хотя бы было безопаснее и слегка теплее, из-за чего такие вот бродяги, как она, часто искали неприметные дома в два этажа, у которых бы вывеска с названием как-то стыдливо пряталась подальше от взгляда прохожих. В Маэле, тем более в столице, таких мест было по пальцам посчитать, прикрывали их быстро, в основном из-за статуса «прогрессивной и великой империи», где, конечно же, все при деле и нет бедности, а значит, и нет нужды в таких убогих условиях для проживания.

— Ты выглядишь ещё хуже, чем вчера, когда влетел сюда как мокрый, драный кот, — вместо приветствий пробасил Корул, после чего смачно плюнул на пальцы, чтобы было удобнее подцепить уголок пухлой тетради с крупной, с немного западающими на бок буквами надписью «Гостевайа Книга».

— И без тебя знаю, — цокнула, с ходу опуская на стойку серебряные монеты. — Продли пятую ещё на неделю.

Тяжёлый взгляд скользнул сначала на блеск чистеньких монет, после — на осунувшегося за половину месяца юношу. Выглядел действительно паршиво. И без того острые черты лица выделились так, что, наверное, о них при желании можно было бы и порезаться; в медовых глазах плыли нездоровые блики-пятна; веки и кончик носа отливали краснотой из-за того, что их слишком часто тёрли; чёрные, с каким-то фиолетовым отливом волосы уже слегка завивались от влажности и торчали в разные стороны, придавая всему образу схожесть с распушившимся воробьём. Паренёк не был его единственным гостем, но те продолжали сменять друг друга, а он неизменно продлевал свою каморку. Именно «свою» — так много ночей он там провёл.

Корулу, кажется, не нравилась та мысль, что пришла ему в голову. По крайней мере, он больно злобно чесал проплешину, словно пытаясь эту идею из головы выскоблить. Получалось, похоже, так себе. Мужчина запыхтел, уставился в тетрадь, сплюнул себе через плечо и со шлепком гостевую книгу закрыл. Открыл обратно, вспомнив, зачем вообще её трогал. Вздохнул. И задержал дыхание, сжав губы в тонкую полоску, пока вновь пробегался взглядом по, как ему казалось, юноше. Прочитал на слегка вытянутом лице — она пыталась прислушаться, чихнёт сейчас или нет, но уже подозревала, что ждёт её только разочарование — что-то своё, таинственное, чем делиться был не намерен, и бахнул ладонью по стойке, чем помог чиху всё же вырваться, пускай и от испуга. Скинул монеты в приоткрытый ящичек, оставив на стойке две из них.

— ...С ними что-то не так? — Взволнованно нахмурилась, тут же оценивая деньги на наличие признаков их фальшивости. Всё вроде бы было нормально, когда она проверяла их в прошлый раз, но, быть может, более опытный в этом деле мужчина заметил что-то, что не бросилось ей в глаза.

— Цена за ночь упала из-за протекающей крыши. — Он не смотрел на неё, поэтому, скорее всего, и не заметил, как её брови поднялись вверх в истинном изумлении.

В такие скидки верилось слабо — ночлежки никогда не менялись в своей цене, но игнорировать милость она не планировала, потому быстро забрала оставленные монеты.

— Кстати, мне тут ничего не оставляли?

— Напомни, как там тебя...

— Бернард. — Она нервно почесала родинку на шее, когда на неё подняли вопрошающий взгляд, явно ожидая продолжения, будто здесь так много её тёзок. — Бернард Хетч.

— А, ну да, было что-то... — Корул скрылся за шторкой из сшитых лоскутов, вскоре возвращаясь с объемным свёртком.

Он даже не пытался сделать вид, что ему интересно содержимое, сразу вернулся к своим делам, да и по надорванной старой газете, которой всё это дело обернули, было понятно, что он уже внимательно изучил посылку. Поэтому Берни спокойно разорвала бумагу, высвобождая легкий вязаный шарф, темно-фиолетовой длины которого бы хватило сразу на двух человек. Пальцы нежно пригладили конец с более светлой пряжей — в ателье сработали быстро, но так и не смогли найти точный оттенок. Улыбка всё равно коснулась обветренных губ, когда девушка поспешила добротно обвязать шарф вокруг шеи.

И сразу стало как-то теплее.

#

— Заваривай в кипятке и пей перед сном, пока ещё горячее, — рассказывала травница, измельчая сушёные травы в ступке, пока Бернард сидела за покачивающимся столом, уткнувшись подбородком в сложенные руки.

— Спа-а-а-асибо, — зевнула девушка, сбиваясь на чих.

Аста едва успела прикрыть ладонью травы, после чего сразу огрела полотенцем по голове, игнорируя возмущённое айканье. Её строгий взгляд леденисто-серых глаз оттаял довольно быстро, видимо, настолько жалко гость сейчас выглядел, что даже боевитая ученица Сары не могла долго злиться.

— Твои деньги — самая лучшая благодарность. И приходи, когда лучше станет, наставница всегда найдёт, куда пристроить. Работать много придётся, но, может, хоть веса наберёшь. Скоро смотреть не на что будет.

— Ага, помню я, куда меня в тот раз гоняли. С такими физическими... кха-кха... нагрузками я только сильнее иссохну. — Она отмахнулась рукой, словно от назойливой мухи, за что получила очередной шлепок полотенцем.

— Ты же знаешь, что это так не работает, — заворчала Аста, но замерла, когда увидела, как юноша недоумённо приподнял голову. — Знаешь же, да?..

Молчание было ей ответом.

Они ещё какое-то время смотрели в глаза друг другу, пока травница не сдалась, отчаянно вздыхая о том, что у неё закончился лимит терпения ко всяким глупостям. Она вернулась к делам, подготавливая мазь для раздражённой кожи, а Бернард вновь склонилась к столу, уже полностью укладывая голову поудобнее, начиная разглядывать хижину.

Старуха Сара жила бедно по меркам аристократов, но богато — по меркам простого люда. Для многих лекарей и травников это было обычным делом — к ним обращались всякий раз, когда не было возможности прийти к врачу-академику или к жрецу, особенно учитывая, что к последним обращаться с обычной простудой делом было даже зазорным. Так что знатоки вечных традиций медицины были в почёте и в деньгах совсем уж критично не нуждались.

Некогда явно простая халупа, со временем дом лекарки нарастили в приличную хижину на два этажа с просторным чердаком. У Сары не было ни картин, ни статуэток, ни ненужных цветков в горшках, а только полезные травы, сушившиеся то тут, то там пучки, следы от ножа на всех деревянных поверхностях да забитые книгами полки. В подвале у неё росли грибы, из-за чего, по рассказам, доски пола часто заменялись — сырели быстро, а защитная магия могла повлиять на рост или, ещё хуже, мутировать грибницу. Берни не уверена, что такое возможно, но откуда-то же у этих двоих был этот жуткий гриб в горшке на подоконнике, который пялился на неё огромными чернющими глазами в количестве десяти штук.

— Кстати, а где наставница-то твоя?

— Откуда мне знать? Старая не отчитывается. Но вроде как продать что-то хотела, а что? Меня тебе мало?

— Да нет, тебя, честно, иногда даже слишком много. — В этот раз в Бернарда полетело не полотенце, но мешочек, который она успешно перехватила, спеша открыть из любопытства. Внутри были морщинистые сушеные яблоки, которые всем своим видом отпугивали аппетит.

— Чего мину скосил? Полезно. Ешь! — Травница скрылась в другой комнате, так что теперь приходилось вслушиваться, чтобы разобрать её слова. — А-а-а, поняла я, чего ты старую ждёшь. Не мечтай даже, наглец, больше ты на пироги её не уговоришь. Я всё ещё нахожу по дому комья теста, а ведь неделя прошла! И даже не пытайся своим красным носом разжалобить, она таких, как ты, каждый день видит.

— Да понял я, понял, не ворчи... — совсем без какой-либо обиды выдохнула Берни, одними лишь кончиками пальцев вытаскивая за уголок яблочную дольку.

Некоторое время она ещё пялилась на этот жухлый ужас, но, заметив, что Аста всё никак не возвращалась, ловко метнула сушёный фрукт прямо в горшок к грибу. Тот сработал оперативно: почва скрыла следы преступления, хотя само создание даже не шевельнулось и не моргнуло — последнее, скорее всего, за неимением век.

Послышались шаги, и девушка торопливо убрала остатки куда-то в свой рюкзак, начиная имитировать вялое пережевывание.

— Вот, всё готово. — Аста опустила на стол коробочку трав и глиняную баночку с пахучим даже через крышку кремом, вытерла руки о фартук и села напротив, бодро выхватывая из миски на полке какие-то тёмные стебли, которые начала медитативно разделять на волокна. — С тебя серебряный и две медные.

— Ух... — Бернард поморщилась, пару раз чихнула, но полезла за кошелем. — Ладно, чем быстрее поправлюсь, тем быстрее заработаю ещё.

— Совсем беда? — На свой вопрос она получила медленный, несколько обречённый кивок. — Нам помогать тебе силы не хватает, так найди, как с фокусов своих заработать побольше! Вон, подайся в цирк ка...

— Чушь! — Прервала её Берни, хлопнув по столу, отчего тот слегка просел на один угол. — Я не хочу быть посмешищем, которое готово хоть плясать, жонглируя чем попало, лишь бы в него прилетела ещё одна монетка.

— А разве это чем-то отличается от твоих кривляний в парках?

Стул жалобно заскрипел по полу. От резкого вздоха снова начался кашель. Травница было встала, чтобы похлопать по спине, но её руку отвели каким-то совсем уж слабым, вялым касанием. Морщась и выкашливая последние остатки воздуха, Бернард кое-как скинула в рюкзак свои лекарства и торопливо покинула дом, оставляя обеспокоенную девушку застывшей на пороге, не решившейся выбраться под безжалостную стену дождя.

#

Будучи прикованной к постели из-за ужасной лихорадки вот уже третий день, Бернард благодарила себя, что успела заранее раздобыть у кухарки в таверне пару ломтиков хлеба и кулёк объедков на остаток и отдать кольцо в бюро находок, что позволило успокоить совесть. Горькие, с пыльным привкусом лекарственные чаи не улучшали приёмы пищи, но, кажется, действительно помогали, если выкашливание лёгких можно было считать стандартным признаком выздоровления.

Всякий раз, как болезнь захватывала её тело, вытерпеть недомогание и отвлечься от боли помогало лишь чтение. Волнующие романы, занятные магические трактаты, волшебные сказки и, конечно же, невероятные героические повести. Нынче библиотеки и книжные магазины были переполнены приключенческой литературой, дневниками авантюристов и мемуарами наёмников — каждый стремился оттяпать свой кусок. Но из всего, что ей попадалось в руки, ничто не могло сравниться с «Экспедицией на Ту-Сторону». В ней можно было найти ответы на многие вопросы и советы на различные случаи жизни: как найти пристанище, не имея денег; как выбить скидку у задирающего цену торгаша; где лучше искать подержанные товары и как определить некоторые проклятые предметы; как готовить на костре и ставить лагерь; как разделывать туши и какие части монстров могут быть полезными; как устраивать засады; как... делать вообще всё!

Пробежавшись взглядом по почти заученным строчкам, она захлопнула книгу и вновь раскрыла её уже на последней странице, где красовалась копия портрета автора: Тьювера Арейна. Пшеничный колос длинной густой косы с проблеском седины, шоколад тёплых глаз, впадинки ямочек на щеках, пятно родинки у крыла носа, шрамы на крепкой груди и тёмный жетон авантюриста обсидианового ранга — он был первым, кто получил тот ещё при жизни. Его внешность была простой, но при этом цепляющей, привлекающей внимание.

Имперского героя, что спас мир от мирового монстра ещё в семнадцать, знал каждый, но себя Берни гордо называла его настоящим фанатом. Она читала всё, что с ним было хоть как-то связано, знала полный маршрут его экспедиции, могла перечислить членов его группы как в алфавитном, так и в хронологическом порядке, и даже однажды видела музей, который устроили в доме, где он провёл детство... Хотя внутрь попасть не смогла, но это уже условности.

Его история вдохновляла пойти той же дорогой, пускай невероятно опасной и сложной. Чтобы спасать слабых, разить злодеев и бывать в местах, куда не ступала нога других героев. Речи его придавали сил, упорство мотивировало, а связь с командой вселяла веру, что она сама могла однажды найти себе такую же крепкую, верную семью в лице товарищей по оружию. Или даже любовь.

Она хрипло вздохнула и сунула книгу под тонкую подушку, сразу в ту утыкаясь. Ну почему Неотвратимые близнецы не позволили ей родиться в его время? Чтобы быть авантюристкой и стоять плечом к плечу со своим кумиром, поддерживать его, быть вместе до самого конца. Он бы сразу разглядел её настоящую, раскрыл её потенциал и силу, надёжно хранил каждый её секрет. Быть может, она бы стала его возлюбленной... И все те слова, что Арейн посвящал в книге своей безымянной невесте, принадлежали бы одной только Берни и никому другому. Как и его трепетные письма, скромные подарки и мечты.

Мечтая о невозможном, она сама не заметила, как погрузилась в сон.

А на следующий день болезнь отступила.

#

Погода была отличная, хотя под ногами ещё хлюпала грязь. Шагая по дороге, Бернард всё никак не могла перестать вслушиваться в шум Нижнего города. Даже вечером тот был живой и приятный сердцу: пробегающие мимо дети смеялись и говорили друг с другом так громко, словно их разделяла широкая бездна, а не пара шагов; колкие ссоры семейных пар переваливались через открытые для проветривания окна; с рыночной площади слышались перекрикивания торговцев; ржание лошадей с конюшен, посмертный поросячий визг в мясной лавке, воркование голубей на фонарных столбах, лаянье дворовых собак; патрули лениво переговаривались, обсуждая свои семьи; со стороны храма слышался звон колокола, оповещающий начало каждодневной вечерней службы во славу трудов Глассиара; двери и стены таверн глушили бодрые мелодии трупп и одиноких бардов.

Несмотря на грязь, простенькие дома и тесные застройки, в свете кристаллов фонарей здесь всё было ярким и сочным. Люди разбивали маленькие садики на грузных балконах, украшали крыши дикими красками или странными фигурками из дерева, вывешивали на всеобщее обозрение без стеснения своё бельё на перетянутые между домами верёвки. Добравшаяся до мелков детвора, пока их не согнали по домам, спешила вернуть своё смытое дождём творчество на каждый забор или стену, с радостными визгами улепётывая от владельцев лавок, что выскакивали прервать процесс рисования гадких рожиц на их дверях.

Но чем ближе Берни подходила к «Мосту поколений», тем больше скуднели краски и звуки. На границе Нижнего города и вовсе остались лишь редкие разговоры прохожих, клацанье гигантских шестерней над вывеской туристической гостиницы да бурные, слившиеся в единую мешанину, разговоры в здании Гильдии авантюристов. Бернард остановилась у моста, внимательно оглядывая выходящую компанию: парочка эльфов в ярких одеждах, ритцель с примятой броней белоснежной шерстью и юный, на вид совсем ребёнок, — хотя, судя по количеству колец на рогах, он был даже старше её — фа'арос с коротким луком за спиной. Они не обратили на застывшего, разглядывавшего их с нескрываемым восторгом во взгляде юношу ни секунды своего внимания, с громким смехом заворачивая за угол здания.

Она вновь посмотрела на дверь. Сейчас закрытую, но кто знает, кто ещё мог выйти оттуда? Зелёный новичок или уже не раз спасшая их мир группа героев? Всё внутри сжалось от волнения, и девушка привычно потянулась к шее, под шарф, чтобы почесать тёмную точку родинки. Видеть эти двери всегда было для неё и пыткой, и наградой за очередной прожитый срок. Святая всех святых. Истинно храм историй, благородства и великих подвигов, где каждый начинает свой славный путь, свою великую историю. В её глазах это был словно другой мир, недоступный простому люду.

Хетч читала, что умелые гильдейские повара могли сготовить вкуснейшее блюдо из Шипохвостого броневика, от которого кожа становилась крепче. На витринах там красовались вещи легенд, что уже ушли на покой. Алхимики, артефакторы и исследователи приходили сюда продать свои лучшие творения, а то и подарить их тем, кого считали истинно достойными. Словно бы элитное общество, закрытый клуб «для своих». Даже возлюбленных авантюристы обычно находили среди себе подобных, ведь в опасности и тяжёлом бою познавались истинные чувства.

Прямо перед ней возник вагончик, спокойно проезжавший по рельсам в сторону Верхнего города, быстро возвращающий в реальность. Она дернула головой, кажется, буквально слыша, как огромный пузырь бесконечного потока мыслей лопнул. Тяжело вздохнув, девушка поправила лямку рюкзака и бросила последний взгляд на крупную вывеску, как только та вновь показалась. Как бы туда ни рвалось сердце, прекрасный мир пока что был для неё закрыт.

#

Ближайший к мосту парк в Верхнем городе был любимым местом для простых семей и скучающих аристократов. Девушка предпочитала работать там из-за удобной круглой зоны, словно то сцена, где были только квадратные кусты и простенькие деревья, которые не могли отвлечь ничей взор, множество лавочек для отдыха от прогулки да редкие фонари. Она вставала в центре, куда плохо дотягивался свет кристаллов, уже этим приковывая чужое внимание, не успев ещё достать все вещи. Опускала на каменную кладку рюкзак, а рядом — маленькую, простенькую коробочку для монет. Открывала с щелчком подсумок на поясе.

С этого момента всегда начиналась магия.

Тонкая карта, заполненная светом, зависла за головой, создавая таинственный ореол. От щелчков в стороны разлетались снопы разноцветных искр, которые обращались в цветастые конфетти и снегом таяли на мощёной дорожке. В пальцах то появлялись, то исчезали тонкие игральные карты, за которыми мог уследить лишь самый внимательный зритель. Она выдувала из них звуки трубы и флейты, выбивала барабанный гром и высекала песни скрипки, со временем собрав целый невидимый оркестр. Разрывая грань реальности, она вытаскивала с карточных рубашек на свободу ярких бабочек, сладкоголосых птиц и искрящихся маленьких драконов, что летали над головами публики, разыгрывая красочные баталии. Образы и огоньки мелькали вокруг, преображая парк, освещая и наполняя совсем не иллюзорной жизнью.

Наблюдая за восторженными детьми и очарованными взрослыми, Берни подняла повыше край шарфа, чтобы скрыть собственную счастливую улыбку. Внутри всё приятно горело, покалывая под кожей. Даже самые хмурые зеваки отвлеклись на творящееся чудо. Ради таких моментов и стоило топать до самого Верхнего города. Ради них она каждую ночь перед сном восстанавливала контуры магических схем на тонких пластинках карт.

И если бы Аста хотя бы разок пришла посмотреть — она бы всё поняла.

#

Когда представление закончилось и зрители начали расходиться, дело уже шло к ночи. Берни присела у коробочки, стараясь держать на лице улыбку, лишь бы никто не заметил, как внутри потух весь огонь, стоило разглядеть на дне всего пару серебряных монет и какую-то бумажку.

Негусто...

Иной блеск привлёк её внимание, и она поднесла коробочку ближе к свету, под фонари, чтобы различить в монетах настоящую платину.

В горле пересохло, будто она не пила воды весь день.

За такие деньги она могла бы наконец съехать с ночлежки в приличную гостиницу и поесть нормальной, горячей еды. Взять новые сапоги, а то эти промокают. Купить несколько книг и не ограничивать себя в создании карт ещё неделю. Побывать в том самом музее Тьювера Арейна в самом-то деле! Или же...

Она достала клочок бумаги, записку, как выяснилось сразу же, с волнением очертила взглядом аккуратные тонкие буквы, идеально ровные — одна не шире другой. В свете можно было заметить, что чернила темно-красные, какие себе в империи могли позволить лишь аристократы.

«Благодарю, что вернули мой перстень. Вы не назвали работнику своего имени, поэтому я каждый вечер посещал парк в надежде вновь Вас увидеть и как-то отблагодарить. Надеюсь, этого хватит на Ваши первые нужды.

Чудесное выступление.

Барон Флэйдел.»

Берни облизнула пересохшие губы, нервно почесала родинку на шее и скомкала записку в карман штанов. Первые нужды. Да, на них этого было более чем достаточно. Она бы смогла комфортно устроиться в Нижнем городе, обжиться сытной едой и горячей ванной. Одна платиновая монета была равна её пятнадцати выступлениям, это если учитывать только удачные дни.

Размышляя о возможностях, она уселась на свободную скамью в полупустом парке и долго смотрела на коробочку в своих руках, которую сейчас слабо вертела, слушая чудесный звук удара монеток друг о друга и о стенки своей темницы. Вяло потянулась к рюкзаку рядом, покопалась не глядя, толкая поглубже мешочек сушёных яблок, баночку с мазью, кулёк объедков, сменную одежду. Пока не добралась до самого дна. Зацепилась за уголок и вытащила на свет листовку. Словно из старого пергамента, с зарисовками причудливых монстров и фальшивой «картой сокровищ», которая подсказывала, как добраться до нужного места, она своими крупными яркими буквами предлагала будущее, о котором Берни вздыхала ночами, из раза в раз перечитывая «Экспедицию на Ту-Сторону».

Вступительный взнос в гильдию авантюристов —десять золотых. Ровно одна платиновая монета.