2. Шрамы на память

Кого в детстве не пугали больницы? Непременно белые или голубые стены, пропитанный болезнями воздух, бесконечные коридоры без выхода? Механические лица и дежурные фразы или дежурные лица с механическими фразами? Неважно — они все пропадали в ночи. Засыпали и бабочки в палатах, и цветы. Они уступали миру теней, его страхам и монстрам, вылезшим из-под кровати и мерзко шепчущим: «Ты никому не нужен. Тебя все бросили. Ты один». Когтистые лапы царапали, по кусочку отщипывали и съедали. А их милые жертвы, невинные дети, так слабо прятались. Но монстр Мирайи был куда коварнее, приходя с рассветом, а не луной. И был он статной женщиной: крашенной блондинкой в строгих платьях и очках «кошачий глаз». Он был её мамой.

— Как так можно, Мирайя? А если бы ты снова сломалась... Какой кошмар. Обо мне ты подумала?! Я ведь не переживу уже!

Мирайя слушала нотации уже по второму кругу, тщетно силясь назвать их любовью. Что поделать, Аманда Форман никогда не скупилась на негативные эмоции. В пределах семьи, разумеется — в языковой школе она выражала негодование постукиванием пальцев по столу.

— Может скажешь что-нибудь? — миссис Форман встала с койки и, глядя в отражение стекла, поправляла плохо уложенный хвост. Её главное правило — во всём должен быть порядок.

Мирайя в ответ промычала. От убойной дозы анальгетиков и транквилизаторов буквы едва собирались в слова. Она лежала, пялилась в потолок, пытаясь что-то вспомнить. Без толку. Один бездарный вопрос всё вытеснял:

— Почему не приехал отец?

— Он на работе.

— В воскресенье... — Мирайя вдруг подумала, что по воскресеньям они часто ездили к бабушке. «По-моему мне не было и восьми. Да, точно».

— А как ещё оплачивать твой трёхдневный отпуск? Спасибо, что дома ночует... Ох, и Фэл некому на гимнастику везти...

Мирайя перебила маму.

— Так иди. Ты мне не нужна.

Миссис Форман помолчала. Снова пригладила причёску.

— Когда я вообще была тебе нужна...

И ушла.

Уткнувшись в подушку, Мирайя зарычала. Все жестокие слова вырывались против воли, пусть она и привыкла к необъятиям, неглубокости и вечной зиме в отношениях. Но наступивших когда? Точно ли с больницы? Нет, больница — следствие, не причина. Всё началось накануне: с очередной провальной тренировки, отдалявшей как от заветного кубка, так и от простых радостей детства. С грозы после захода солнца, провожавшей проигравших домой. Это был чудесный день, чтобы, оставшись под пледом, наблюдать, как гром пожирает фразы, а молнии освещают небо. Но приходилось угадывать суть размазанных красок, стекавших по окну автомобиля и прятать в них слёзы. Слушать разговор о неудачах под дурацкие песни, не способные перекричать стихию. И размышлять, чего стоило бояться больше: грозы или разъярённой мамы, представлявших, по сути, одно и то же.

Но настоящая опасность таилась во вне: в человеческой глупости, поспешности. Главные роли были уготованы людям — не дождю, отбивавшему похоронный марш. Роли те — усопших, мертвецов, поставивших жизнь на кон. А ставка одиннадцатилетней девочки — множественные переломы, гематомы и ушибы, пролитые слёзы под дождём, под перерезанным горлом неба.

Чужая ошибка послужила началом её личной трагедии. Что должен чувствовать спортсмен, обречённый оставить карьеру? Безмерную боль от невозможности самореализоваться или страх занять место на рынке? Может быть. Но Мирайя не знала, что чувствовать. Её жизнь строилась на изнурительных тренировках, на мечтах о великом, так упорно навязанных матерью. Она оказалась на развилке дорог: перед радостью от встреч с друзьями и ужасом от отсутствия плана. Но что бы она ни выбрала, пункт назначения был определён — это всепоглощающая вина перед мамой. Аманда Форман не справилась с собственной и передала эстафету дочери.

Вынесенный срок на раздумья — три недели мая, окрашенные не только терзанием, но всеми цветами радуги, которые мог подарить карандаш. Рин был постоянным гостем, приходившим с солнцем и уходившим вместе с ним, но освещавшим день ещё более ярко. Удивительно улыбавшийся мальчик, который открыл мир фантазий Мирайе. Мир, где любовь и счастье рисовались на бумаге, где сбывались любые мечты. Рин оказал помощь, возможно, более ценную, чем врачи. И поджигая бумажного феникса отцовской зажигалкой, выпуская его навстречу прекрасному дню, он пеплом слепил их жизни в одну.

***

Глаза на холсте и глаза, как холст — тонкие выверенные линии. Мирайя отложила скетчбук, украшенный изгибами пальцев, лицами за дымом сигарет, маками и лилиями. Но с недавнего времени — дождливого утра понедельника — его увенчали два чистых зеркала. Ледяных и бездонных, способных вместить в себя как целый мир, так и пороки всего человечества.

За приоткрытым окном пели птицы, радуясь вдруг вышедшему солнцу. Школьный день подошёл к концу, и на улице, побросав портфели, играли дети в лужах. Кричали, смеялись, не замечая гнетущего взгляда в здании напротив. Тонкая стрелка и вовсе превращала прищуренные глаза в хищно-кошачьи. И эта «кошка» медленно выдыхала дым сигарет, пачкая их красной помадой. Бросала окурки прямо в местную клумбу, оправдываясь тем, что она уже давно испорчена.

Дверь в палату распахнулась, и Мирайя чуть не задохнулась в объятиях Лилиан, радостно размахивавшей пачкой маршмэллоу:

— Привет, милая. Как ты? — Лил чмокнула подругу и вручила единственную любимую сладость.

Мирайя сразу вскрыла упаковку, довольная, пробуя маршмэллоу:

— Уже лучше... А так я спала пятнадцать часов, и, если б мне не хотелось курить, я б вообще не просыпалась, — она замолчала, прожёвывая. — Правда из-за разговора с мамой курить больше нечего...

— Держи, — Рин кинул ей пачку «Мальборо», удивительно как сохранившуюся за день.

Мирайя даже не успела проследить, как та летела — сигареты уже приземлились ровно на скетчбук. Рин взял его в руки, рассматривая рисунок.

Стоявший у двери Филипп тоже подошёл и заглянул в тетрадку через плечо Рина. Благо, разница в росте позволяла сделать это без труда. За семь месяцев дружбы он так и не смог понять, как Мирайе и Рину удавалось переносить живые лица на бумагу.

— Красивые. Это глаза Рина? — несколько неловко уточнил Филипп.

— Нет, у него ярче, теплее, — Рин улыбнулся комплименту, — а эти холодные и далёкие. Я бы так сказала.

— Тогда чьи они?

— Не знаю...

Мирайя задумалась: существовали ли они вообще в реальной жизни? Или таких глаз вовсе не сыскать, и это просто её искалеченная фантазия? Печально... Но лучше уж так, чем хоть на секунду представить, что некто посторонний скрывался в темноте.

— Вы никого вчера не видели в подвале? — резче чем хотела, спросила Мирайя.

Синхронное «нет» и застывшее напряжение на лицах в ответ.

— «Ничего» я имела в виду, — она рассмеялась. — Мой рюкзак, наверное, остался там... вы его не видели? В нём все баллончики...

Рин пожал плечами:

— Извини, но на рюкзак было совсем плевать. Меня волновало, как бы и Лил не пришлось откачивать.

— Во-во, — включился Филипп. — Я тогда вообще растерялся и помочь тебе не смог. Всё Алекс сделал... — он поправил волосы, пытаясь за привычным жестом скрыть волнение. — Каким же врачом я буду?

— Лучшим, — Лил никогда не сомневалась, что Филиппа с его целеустремлённостью и трудолюбием ждёт признание. — Не переживай. Решительность придёт со временем и опытом.

— Я уверен, ты будешь замечательным хирургом, — поддержал друга Рин, наконец вызвав его улыбку.

— Стоп. А никто не хочет прокомментировать внезапный недостаток Филиппа? Это же просто знаменательный день.

— Так и быть, Мирайя, можешь сегодня позлорадствовать... — Филипп поднял ладони то ли перед ней, то ли перед собственными тараканами и продолжил. — С больных же спроса нет.

— А со здоровых есть. Где Алекс?

— Ему пришлось остаться с сестрой. Злишься? — Рин, конечно, знал ответ.

— Да. Даже отец перед работой заехал.

Рин с сочувствием посмотрел на Мирайю:

— И они оба тебя любят... — он хотел перевести беседу во что-то более непринуждённое, но глаза зацепились за часы. Вот у чего не было любви. — Чёрт, почти четыре. Мне в бар пора, — на лице Рина отпечаталась вина, — прости, что так быстро.

— Эй, всё хорошо. Удачи на работе, — Мирайя крепко его обняла.

— Я подвезу тебя, — Филипп достал из кармана ключи от машины. — Лил?

Отказавшись, она демонстративно придвинулась к подруге. И когда парни ушли, больничная палата превратилась в обычную спальню, где проходят любимые девочками ночёвки. Можно ли сказать, что с возрастом что-то изменилось? Вряд ли. Мирайе по-прежнему нравилось есть маршмэллоу под давно не смешные комедии, заплетать косы Лилиан и в тысячный раз рисовать её портрет.

Сейчас Мирайя занималась тем же: под разговоры о сложном тесте по французскому и тренировках чирлидеров она выводила чёткие линии, подмечая настроение и бурную жестикуляцию Лил. И пусть чёрно-белый портрет не способен передать красоту белокурых волос и малиновых губ, глаз зелёно-рыжих, но с бумаги смотрела самая настоящая Лилиан. С невидимым румянцем на щеках, выравненной улыбкой, серьгами в форме звёзд и неизменной бесконечностью мира в лице. Ведь не обязательно видеть цвет, чтобы его воспринять. Можно просто чувствовать его нежность. И, пожалуй, у Мирайи получился один из лучших портретов. Оно и закономерно: с каждым разом он вмещал в себя всё больше любви. Так, каждый последующий неотвратимо занимал место предыдущего.

Но стоило Мирайе отложить карандаш, лечь на подушку, как голос Лил превратился в белый шум. Одеяло напомнило, что необязательно вставать, что можно укрыться от мира и тревожного шёпота. Что пока солнце не скроется за горизонтом, она не вступит в кошмар. Но вот стрелка часов бежала к восьми. Ветер из распахнутого настежь окна играл с бумагой, волосами Мирайи. А разбудила её медсестра во время вечернего обхода. Полноватая женщина лет пятидесяти задала пару односложных вопросов и направилась к окну, ворча себе под нос что-то про холод, как в камерах морга. Тогда-то она и обратила внимание на скетчбук, лежавший на тумбочке:

— Я бы не доверяла таким глазам. Вот-вот обманут.

— Это просто рисунок, — Мирайя раздражённо закрыла скетчбук.

— Не злись, художница. Я ведь жизнь пожила и вижу: они красивые, но дурные, — с этими словами медсестра вышла из палаты, позволив Мирайе снова заснуть.