1. Объятия смерти

«Почему мы совершаем безумства? От того ли, что равнодушны к чужим судьбам? Холодные тела предупреждают, но имевшие уши не слышат. Они боятся. Они выбирают сильнее закутаться в рубашку, идти через убитых, раненых и лечь с ними. Они — все мы, кто повторяет, что смерти нет, когда та дышит в спину. Мы отрицаем вероятность пьяной драки, столкновения с автомобилем, камня в затылок. Нет, мы не верим в Божье спасение. Напротив, мним себя богами. Кому как не нам найти выход? Пройти не только по воде, но и сквозь стены. Кристина ведь тоже не думала, что последним воспоминанием станут дырявые доски заброшенного дома и любимый человек в крови. Пора прозреть, остановиться, не лезть через забор с призрачной табличкой «Опасно для жизни». Ведь доколе сами мы того не желаем, жертвой назовёт нас следствие», — Лилиан прочла написанные утром заметки и спрятала дневник обратно в сумку.

— Не думала выступить с этим на конкурсе? — Мирайя любила творчество подруги, кучу метафор и аллюзий, составлявших суть повествования. Но сейчас ей не хотелось понимать строки-упрёки, строки о силе и слабости. Она отмахнулась от «жертвы».

Лил же не спешила с ответом: пускай каждый ещё чуть-чуть поборется со страхом и осмыслит предупреждение. Она привычно вскинула голову в небо, зажмурив глаза от уже палящего весеннего солнца, и, примирившись, про себя сказала: «Да, мои слова ничего не изменят сегодня, но может быть посеют зерно?» И сразу после произнесла вслух:

— Эта речь для вас. И для победы здравого смысла.

— Но здравый смысл всегда проигрывает алкоголю и искусству, — Мирайя отхлебнула пиво. — Дом — не более чем холст.

Да, две зависимости, вытекавшие одна из другой. Две красные нити, сшившие дружбу трёх. Детей, забытых на занятиях по рисованию, поменянных на шестое октября. На день, вместивший в себя отчаяние со слезами и ненависть со жгучей болью. Им было по семь лет, и ничего из перечисленного они знать не хотели. Но выросли. И вот уже углублялись в уставшие улочки Паунала, где зеленела трава и не бродили люди.

— Только холст, запятнанный кровью, да? — Рин улыбнулся, от чего образовались ямочки на щеках, и заблестели глаза, ловя на себе взгляды и лучи солнца. Не к месту. Но сейчас всё сказанное не к месту.

— Вы, художники, такие безумные, — Филипп повернулся к Рину, но в их немой диалог тут же встряла Мирайя:

— Неужели ты боишься зловещего здания?

— Призракам не справиться со мной, — он на секунду замолчал, но, поправив непослушные рыжие волосы, продолжил. — Если бы они были, конечно. А так, из страшного здесь — только ты.

— Из страшно красивого, — дополнил Алекс и приобнял Мирайю.

Он был именно тем, кто мог успокоить эту черноволосую бестию, пусть чаще сам становился жертвой тяжёлого характера. Любовь не всесильна: трудных подростков уж точно исправить не может. Но при этом она всё покрывала: и слабость под маской агрессии, и брошенное едкое слово. Алекс хвалил себя, что ни одно так и не вырвалось. А Мирайя смотрела на возвышавшийся дом на холме, и все слова для неё делались пустыми.

Раз, и заговорило молчание. И в сознании каждого пронеслась строка новостей, окрасившая день октября в цвет крови и скорби. Как торнадо. Быстро и разрушительно. Как много нужно времени, чтобы СМИ забыли о зверском забое в заброшенном доме? О двух подростках с перерезанным горлом? О семьях погибших? О сестре Лилиан? Двое суток. Всего двадцать четыре часа на человека. На парня и девушку, только перешедших в десятый класс.

Сначала затихли копы, потом — газеты. Потрёпанная репутация Паунала лишь и выпала осадком в память о кошмаре прошлого. Но правду не смогут забыть те, кто с ней столкнулся. Нельзя стереть воспоминания о множестве поломанных судеб. И многие молчавшие до — заговорят, когда увидят «мемориал» из красок. Кому как не подросткам сражаться за знание о трагедии? И в этом бою так необходим голос улиц — стрит-арт молодого художника.

Рин сделал этот первый шаг. Отворил дверь, впуская в себя запах смерти и потерянной юности. Он покоился за разбитыми и заколоченными окнами, стенами, испещрёнными трещинами. Он был ядовитым газом, и Рин, единственный, смело его вдыхал. Ведь уже встречался с ним: в сомнительных районах, затхлых квартирах, других заброшенных домах. Тёмные, прятавшие голубые глаза, волосы насквозь пропитались им с детства. Но Рин только больше стал походить на мать.

Вслед за ним переступили порог и остальные. Лилиан перекрестилась, шепча молитву, и после заговорила:

— Вера дала моим родителям надежду на справедливость: на встречу с Кристиной. Но... его смерть... была ли справедливостью, которую хотел мистер Доу?

Лил запомнила его серое лицо мертвеца и жутко открывавшийся рот: точно чьи-то руки поднимали и опускали его челюсть. Он сидел за кухонным столом, не гнувшись совсем в спине. По бокам от него сидели родители. Это три застывших тела, чьи головы против воли клонились, а взгляды устремлялись вперёд, но в себя. Тогда он назвал имя, которое ликвидировал. И не двинулся. Имя, чьё задержание пришлось на могилу его сына. Его убитого мальчика, которого он, рыдая, прижимал к груди. Его ребёнка, чьи похороны он перенял на свои.

Тогда на кухне Лил видела его в последний раз. Мистер Доу извинился и ушёл, будто в пустоту, а её родители запечатали горе в церкви. Они не сумели прийти к Богу и познать смирение, но заковали себя бесконечным страхом. Лилиан оставалось молиться за них каждую ночь и за друзей, не понимавших смерти, за то, чтобы кошмар шестого октября, не повторился вновь. Но ни одна молитва не могла воспрепятствовать ожившей страшной сказке.

Крест на спине давил Лилиан к земле. К бесчисленным коврам — сборищу грязи и пыли. Если приглядеться — то крови. Но ей бы хотелось ни во что не всматриваться. Ни в картины в позолоченных рамах, ни в запертые в них лица. Сардонически перекошенные то ли ещё до свидетельства преступления, то ли после. Ни в обитые бархатом кресла, лишившиеся не только яркости цвета и богатства дерева, но иногда и ножек. Лил пыталась не обращать внимания на стухший торшер, шитый паутиной, на семейство пауков в углу резного камина и следы от пуль на засаленных обоях. Но не получалось. Как и не смотреть наверх, где крошилась побелка. Где зияла дыра вместо хрустальной люстры. Где всё было свинцовым и по-прежнему дышало, позабыв, что здесь остановилась жизнь.

Рин же не тратил на детали время и нервы. Он быстро прошёлся по первому этажу, заглянул на кухню в поисках подходящей для граффити стены и заключил:

— Пойдем наверх на разведку. Втроём. А вы, — обратился он к девочкам, — останетесь тут.

Мирайя не хотела разделяться, думать одновременно об опасности и безопасности. Запротестовала:

— Нет! Пойдем вместе.

— Ну крикни ещё раз. Второй этаж обвалится, и не придётся никуда идти, — проворчал Филипп, стряхивая с себя побелку.

Алекс на это неодобрительно покачал головой:

— Я могу остаться, если тебе будет спокойнее.

— Нет уж. Делайте, как решили.

Он не стал настаивать, но, поднимаясь по лестнице, ощущал тяжёлый взгляд Мирайи и думал, как бы под ним не оступиться. Ступеньки прогибались, скрипели не меньше входных дверей. Перила шатались, собираясь рассыпаться в руках. Но вот звуки смолкли, и в тягучей тишине потянулись минуты.

Мирайя раза три успела застегнуть и расстегнуть рубашку, а Лилиан насчитать порядка двадцати книг, неожиданно сохранившихся в библиотеке. Она пробежала пальцами по корешкам, разглядывая инициалы авторов. Гёте, Байрон, Уитмен, Эмерсон, — далеко не полный список, похороненных на полках поэтов. Лил потянулась за книгой, но её одёрнула подруга, скривив красные губы:

— Не трогай. Они лежат здесь лет тридцать.

— Но книги почти не пыльные.

Лилиан точно током ударило от собственных слов. Она отшатнулась и врезалась бедром в письменный стол.

— Может, их кто-то позже подбросил? — Мирайя взяла первую попавшуюся книгу — небольшой и потрёпанный сборник стихотворений Джорджа Байрона. — 1807 год, первое издание...

— Господи... Антиквариат не подкидывают.

— Да... Видимо, здесь жили ценители английской поэзии, — от этой мысли стало тепло в груди. И сразу же больно.

Мирайя перевернула несколько пожелтевших страниц, чудом не рассыпавшихся в пыль, и зачитала стихотворение:

«Я изнемог от мук веселья,

Мне ненавистен род людской,

И жаждет грудь моя ущелья,

Где мгла нависнет, над душой!»

Мирайя захлопнула книгу. Её подвели глаза и химерическое желание отыскать что-то доброе, светлое. Но сам дом противился веселью, показывая, что смеху и скорби не ужиться рядом. Зато на почве второй быстро всходил страх, и с каждой секундой молчания сильнее прорастал в сердцах подруг.

— Где их носит?! — Мирайя не выдержала, пнула деревяшку, валявшуюся под ногами. — Они точно пошли на второй этаж, а не в соседний штат?

— Думаешь, что-то произошло?

— Ага. Лежат в луже крови и даже не стонут.

Лил побледнела в мгновение, и прежде, чем сама бы упала замертво, Мирайя произнесла:

— Чёрт. Прости меня... Всё с ними в порядке: просто Рин начал разрисовывать эту стену без меня, — Мирайя побежала наверх, ожидая, что Лил сдастся и последует за ней.

Ступенька, ступенька, ступенька... Ещё одна — крайняя, не последняя. Мирайя повернулась, чтобы поторопить подругу, но вместо лица её увидела лишь тьму. Под ногами исчезли гнилые доски — они превратились в труху. Под ногами... будто у неё были ноги? Будто была она? Будто существовало что-то помимо елейного забытья? О, как долго текут в нём секунды, наполняясь торгами, вопросами: «Нужно ли вообще возвращаться в строй? Менять вечность на бренность? Сладкую-сладкую вечность... На боль, раздвигавшую клетки, на звенящую в голове боль...»

Мирайя вынырнула. Раскинув руки, она лежала на полу. Она знала, что открыла глаза, но почему тогда ничего не видела? Ослепла... ослепла. Всюду была вязкая мгла, лишённая звуков и жизни. Как там... как там. Нет, она до сих пор бродила в тени сознания, где очередной демон пытался прибрать её к рукам. Сердце колотилось — Мирайя представляла, как, ломая рёбра, оно вырывалось наружу. Не прекращавшийся стук, не иначе как забивание в мозг гвоздей. И этот звон в ушах. И ничего вокруг. Ей хотелось рыдать от беспомощности и жуткого первобытного страха.

Вот по щекам полились первые слёзы, а вместе с ними замелькали отголоски воспоминаний. Мир собирался в простую картинку, где трещала лестница, где Мирайя провалилась в подвал. А если нет? Вдруг больше нет подвала? Она стала ощупывать пространство, и рука её быстро коснулась чего-то гладкого. Проскользила выше — там была ткань. Мирайя вгляделась в темноту, и из неё начали складываться чьи-то ноги. Она поползла назад. Ударилась головой о стену или шкаф. Завыла. Боль была не сама по себе — уже всецело соотносилась с плотью жалкой, полной уязвимостей и страданий. С Мирайей. Она облокотилась на опорное нечто и прижала колени к груди. Тень снова стояла перед ней. Высокий худой силуэт... Неужели правда живой человек?

Он присел на одно колено. Мирайю затрусило. Она хотела закрыть лицо руками, провалиться обратно в элизиум. Но глупое тело не слушалось, все слова в зарождении тонули. Тонкие пальцы незнакомца потянулась к ней: поправили короткую чёлку, растрепавшуюся после падения, прошлись по щеке, стирая остатки пыли. Вспышка света вновь лишила Мирайю зрения. Она зажмурилась, прогоняя чёрные и белые пятна, часто заморгала, но наваждение не исчезло. Нет, Мирайя столкнулась с ним взглядом. Ледяные глаза сияли, манили за них ухватиться. Гипнотизировали серо-голубым, охватывали собой пространство и по итогу становились им. Мирайя не оставляла попыток прочесть их, разгадать какую-то великую тайну, но куда важнее было то, что она их чувствовала. Проникалась доверием к самому существованию этих глаз, ведь символом добра исконно являлся свет.

И демон её оказался чистым ангелом. Созданием охраняющим, руководствующим ко спасению. Он коснулся губами её лба, и произнёс единственную фразу:

— Сладких снов, Мира.

Тогда Мирайя снова погрузилась в темноту, а ангельский силуэт исчез. Где-то далеко, на фоне сознания послышались крики. Они становились всё отчетливее, упорно повторяя её имя. Четыре пары ног неслись по ступенькам, топот от них перебивал тревожные голоса. Алекс подбежал к Мирайе, обхватил её голову, заглядывая в круглые каменные глаза, и лицо его немного расслабилось. Она была жива, пусть со стороны и походила на мёртвую.

— Господи, Мирайя, ты как? — Алекс прижал её к себе. Сердце к сердцу. И не мог перестать вслушиваться в этот спасительный стук.