43 Глава.

Тишина в особняке Майклсонов была густой, липкой, пропитанной предчувствием. Не тишина покоя, а тишина перед бурей, перед последним вздохом. Воздух вибрировал от остаточной магии, от страха, от ярости, что еще не успели остыть после отчаянного ритуала срыва. Мы сорвали его. Ардер, мой личный демон из прошлого, мой когда-то возлюбленный, а теперь палач, стоял там, у подножия роскошной лестницы, и в его глазах горел ад. Не любовь, не даже ненависть в чистом виде – безумная, пожирающая одержимость. Он хотел меня мертвой. И не только меня. Моих нерожденных дочерей, этих двух крошечных жизней, что бились сейчас у меня под сердцем, отягощая каждый шаг, каждое движение невыносимой тяжестью и одновременно даря дикую, животную силу защитить их любой ценой. Прошло всего девять месяцев с той роковой ночи с Каем… ночи, что принесла мне этих детей и сделала мишенью для безумца из 1493 года.

Ардер держал их, моих сестер по духу, по борьбе, в заложниках веками. Серафиму, чья душа была чистым, глубоким озером мудрости и предвидения. Гестию – пламя, неугасимый огонь сопротивления. Он сломал их, сковал их волю, заставив искать артефакты. Те самые, что теперь лежали у его ног – холодные, мертвые куски камня и металла, излучавшие зловещую пустоту после того, как мы разорвали связь с Венцом Смерти. Венец… он был здесь, где-то, спрятанный или утерянный в сумятице. Артефакт, способный даровать вечной мне – смерть. Но не просто смерть. Исчезновение. Стирание. И моих детей вместе со мной. Этого он и жаждал. Окончательного решения своей больной, веками тлевшей страсти.

Адрастея, третья сестра, стояла между ним и нами. Не пленница, но… изменница? Союзница поневоле? Ее темные глаза, обычно такие же непостижимые, как ночное небо над Новым Орлеаном, метались между Ардером, его мертвым взглядом, устремленным на мой живот, и нами – Серафимой, Гестией, мной. В них читалась мука, разрыв. Она была балансиром, силой порядка, но порядок Ардера был хаосом и смертью. Чувствовала ли она вину? Страх? Или лишь холодный расчет?

"Все кончено, Ардер," – мой голос прозвучал хрипло, но громко в этой гнетущей тишине библиотеки особняка. Стены, помнившие столько крови Майклсонов, казалось, впитывали и нашу драму. – "Артефакты мертвы. Ритуал разрушен. Ты проиграл."

Он не ответил. Просто медленно повернул голову, и его взгляд, как ледяное жало, вонзился в меня. В нем не было ни ярости, ни разочарования. Только пустота, за которой скрывалась бесконечная, ненасытная потребность уничтожить.

"Проиграл?" – Он произнес слово тихо, почти ласково, и от этого по спине пробежали мурашки. – "Сильвия, моя вечная Сильвия… Я просто начал чуть раньше. Ритуал был лишь ключом. Но ключ можно подобрать снова. А пока…" Его рука молниеносно метнулась не к артефактам, а к горлу Адрастеи. Не сжимая, а просто касаясь ледяными пальцами. – "…у меня есть рычаги. Сестры. Прекрасные, могучие сестры. Которых ты так любишь. Которых *я* так долго собирал."

Адрастея замерла. Не страх, а ярость вспыхнула в ее глазах. "Не прикасайся ко мне, тварь!" – шипела она, но не двигалась. Его власть над ними, хоть и ослабленная после срыва ритуала, все еще висела в воздухе невидимыми цепями.

"Ардер, отпусти ее!" – крикнула Гестия. Ее рыжие волосы, обычно яркие, как ее магия, казались тусклыми. Она была истощена, измучена веками плена и только что отданной силой на разрушение связи артефактов. Но огонь в ее глазах не угас. – "Ты добился своего. Ты держал нас. Использовал. Хватит!"

"Хватит?" – Ардер усмехнулся, коротко и беззвучно. Его пальцы слегка сжались на шее Адрастеи. Та вскрикнула от боли и ярости. – "Нет, Гестия, огонь мой. Никогда не будет хватит. Пока она дышит. Пока в ней пульсирует эта… жизнь." Он снова посмотрел на мой живот. Девятый месяц. Близнецы. Любое мгновение. Кай… где был Кай? Где были Майклсоны? Особняк казался пустым, отрезанным от мира этой ночью. Как будто сама тьма Нового Орлеана сгустилась вокруг нас, выжидая развязки. Наша борьба была слишком личной, слишком древней, чтобы впускать других. Или Ардер позаботился об этом?

Серафима шагнула вперед. Ее лицо, обычно спокойное, как поверхность озера, было искажено болью и решимостью. "Ты проиграл не потому, что артефакты мертвы, Ардер. Ты проиграл, потому что забыл силу духа. Силу выбора. Даже сломанный может выбрать."

Она подняла руки. Не для атаки. Для чего-то иного. Глубокого, уходящего корнями в самую суть ее бытия. В ее духовное озеро.

"Нет, Серафима!" – закричала я, почувствовав, что она замышляет. Жертву. Полную, окончательную. – "Не делай этого!"

"Она права, сестра," – прошептала Гестия, и в ее голосе тоже была готовность. Страшная, горькая готовность. – "Он никогда не остановится. Пока жив. Пока мы… связаны с ним."

Адрастея смотрела на Серафиму, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на ужас. Понимание. "Ты… ты не можешь! Это уничтожит тебя!"

"Уничтожит?" – Серафима улыбнулась печально. Свет, мягкий и пронзительный, как лунный луч, начал исходить от нее. Он наполнял библиотеку, оттесняя тени. – "Я – озеро, Адрастея. Даже если его иссушить, источник остается. Где-то. В вечности. А его безумие… его одержимость… она должна закончиться. Здесь. Сейчас. Ради Сильвии. Ради ее детей. Ради нас всех."

Ардер нахмурился. Свет Серафимы причинял ему боль. Он отдернул руку от Адрастеи, словно обжегся. "Прекрати! Приказываю тебе, прекрати!"

Но его власть трещала по швам. Серафима освобождалась не силой, а отдачей. Отдачей всего себя. Свет сгущался, становясь почти физическим, текучим. Он обволакивал ее, превращая в сияющее видение.

"Гестия," – позвала Серафима, и ее голос звучал уже как эхо. – "Дай мне огня. Чистого огня. Чтобы выжечь эту скверну до тла."

"С радостью, сестра," – ответила Гестия, и слезы – слезы пламени – потекли по ее щекам. Она подняла руки, и из ее ладоней вырвались не языки адского пламени, а потоки чистого, ослепительно-белого огня. Огня очищения. Он устремился к Серафиме, сливаясь с ее светом в ослепительную синергию – воду и пламя, объединенные в одной цели.

"НЕТ!" – рев Ардера был нечеловеческим. Он рванулся вперед, его форма на мгновение потеряла четкость, превратившись в вихрь тьмы и клыков, нацеленный на Серафиму.

Но Адрастея двинулась быстрее. Не на защиту Ардера. На защиту… нас? Сестер? Себя самой? Ее магия – магия порядка, структуры, неумолимой судьбы – вырвалась наружу. Темные, мерцающие цепи, сплетенные из звездной пыли и закона, взметнулись из пола, пытаясь опутать вихрь, что был Ардером, и одновременно – создать барьер между им и объединенной силой Серафимы и Гестии.

"Адрастея! Что ты делаешь?!" – крикнула я, не понимая. Она пыталась остановить и того, и другого?

"Он не может умереть ТАК!" – кричала она в ответ, ее голос сорвался от напряжения. Цепи лязгали, сталкиваясь с тьмой Ардера и отражая волны света и огня. – "Его безумие… оно вплетено в нас! Если они уничтожат его так… это разорвет ткань! Убьет и нас! И тебя, Сильвия! Твоих детей!"

Она боролась не за Ардера. Она боролась за выживание. За возможность умереть по-другому. Или… или она видела иной путь? Путь, где Ардер падет, но они… выживут? Или это была лишь паника, инстинкт загнанного зверя?

Столкновение сил было апокалиптическим. Свет и Огонь Серафимы и Гестии против Хаоса Ардера против Порядка Адрастеи. Воздух взрывался волнами невидимой силы. Книги срывались с полок и превращались в пепел еще в воздухе. Драгоценный паркет трещал и горел под ногами. Огромное окно-витраж с фамильным гербом Майклсонов взорвалось внутрь, и ворвался влажный, душный ветер ночного Нового Орлеана, неся с собой запахи магнолий и реки, смешанные с гарью и магическим смрадом.

Я прижала руки к животу, чувствуя, как дети внутри бьются в панике. "Тихо, мои хорошие, тихо," – шептала я, отступая к массивному дубовому столу, единственному укрытию. Сила битвы давила, грозя раздавить. Я не могла вмешаться. Моя магия была иной – магией жизни, роста, защиты. Сейчас здесь царили разрушение и жертва.

"СЕРАФИМА! ГЕСТИЯ! ОСТАНОВИТЕСЬ!" – Адрастея выла, ее цепи трещали под напором. Кровь текла из ее носа, из ушей. Она держала барьер из последних сил. – "Я УБЬЮ ЕГО! Я СДЕЛАЮ ЭТО ЧИСТО! ДАЙТЕ МНЕ ШАНС!"

Шанс? На что? На убийство сестрами? На самоубийство? Ардер, казалось, только набирал силу от хаоса. Его вихрь тьмы поглощал осколки витража, обломки мебели, впитывая разрушение. Он смеялся – ледяной, безумный хохот, разрывающий барабанные перепонки.

"Шанс? Тебе, предательнице? Ты думала, я не знал о твоих сомнениях, Адрастея? Ты всегда была слабым звеном! Цепь рвется по слабому звену!"

Он сфокусировался. Вихрь сузился, стал похож на черное копье, нацеленное прямо в сердце Адрастеи, в самый центр ее барьера. Сила Серафимы и Гестии, лишенная его прямого противодействия, рванулась вперед, но Адрастея была на их пути. Она оказалась в ловушке между молотом и наковальней. Между уничтожением от рук Ардера и уничтожением от рук сестер, пытавшихся спасти всех.

"СЕСТРЫ! ПРОСТИ!" – крикнула Серафима. И в ее голосе не было сомнений. Только бесконечная грусть и безграничная любовь. Любовь, которая требует жертвы.

Она сделала шаг НАВСТРЕЧУ Гестии. Их сияющие фигуры слились воедино – Озеро и Пламя. Вспышка была такой яркой, что я на мгновение ослепла, вжавшись лицом в холодное дерево стола. Даже сквозь закрытые веки я видела белизну. Слышала не крик, а… песню. Песню воды и огня, сливающихся в пар, в чистую энергию бытия и небытия.

И эта энергия – не атака, не луч разрушения – а волна абсолютного, неумолимого ОТКАЗА – хлынула вперед. Она прошла СКВОЗЬ Адрастею. Не разрывая ее, не сжигая. Просто… отменив. Отменив ее барьер, ее цепи, ее попытку контролировать неизбежное. Как стирают рисунок с доски.

Адрастея замерла. Ее глаза, широко раскрытые, отражали не боль, а изумление. Изумление перед абсолютом. Ее фигура начала мерцать, терять очертания, как мираж под палящим солнцем.

"Нет…" – прошептала она. Не в ужасе. В понимании. В принятии. – "Так… значит так…"

И в тот же миг черное копье Ардера, лишенное барьера Адрастеи, пронзило пространство, нацеленное теперь прямо в объединенное сияние Серафимы и Гестии. Оно вонзилось в светящееся ядро.

Время остановилось.

Потом – взрыв. Не оглушительный, а… всасывающий. Как будто сама реальность вскрикнула и схлопнулась в точке удара. Библиотека исчезла. На мгновение я увидела лишь бескрайнюю, холодную пустоту, усеянную умирающими звездами. И три фигуры в эпицентре.

Ардер. Его форма, наконец, стала видимой – изможденное, веками не знавшее покоя лицо, искаженное теперь не одержимостью, а чистым, первобытным страхом небытия. Копье тьмы, его собственная сущность, пронзало сияющий шар, но шар не гас. Он… поглощал. Поглощал тьму, поглощал самого Ардера.

Серафима и Гестия. Их лица были спокойны. Они смотрели друг на друга, а потом – на меня. В их взглядах была любовь. Прощение. Прощание. И обещание. Обещание, что их жертва не напрасна.

Адрастея. Она уже почти не существовала. Призрачный силуэт, распадающийся на мерцающие частицы. Но в последний миг ее взгляд встретился с моим. И в нем не было ни злобы, ни упрека. Была… благодарность? Облегчение? Свобода от невозможного выбора?

Их сияние – Озеро, Пламя, Порядок – вспыхнуло в последний раз ослепительно ярко, смешалось с поглощаемой тьмой Ардера и…

Исчезло.

Просто исчезло.

Тишина. Настоящая тишина. Глубокая, звенящая, как после падения колокола. Пыль медленно оседала в лунном свете, пробивавшемся через зияющую дыру, где раньше было окно. Я лежала за столом, прижимая живот. Дети затихли. Шок? Или… спокойствие?

Я осторожно поднялась. Библиотека особняка Майклсонов была уничтожена. Половина мебели – пепел. Пол провален в нескольких местах. Стены почернели и покрылись трещинами. На месте эпицентра взрыва зияла воронка, уходящая в подвал. Ни тел. Ни пепла. Ничего. Только холодный ветер гулял по руинам.

Ардер. Серафима. Гестия. Адрастея.

Все ушли. Сразу. Вместе. Уничтоженные объединенной силой их собственных судеб, магий и жертвы.

Они убили его. Ценой самих себя. Адрастея… она пыталась остановить их, спасти себя, спасти нас от последствий. Но ее путь вел в тупик. Ее магия Порядка не могла справиться с хаосом Ардера и абсолютной жертвой сестер. Она стала частью цены. Непреднамеренной жертвой в последнем акте трагедии, которую Ардер начал столетия назад.

Я стояла среди разрушений, одна. Шок сменялся пустотой, а пустота – волной невыносимой, сокрушающей боли. Серафима… ее тихая мудрость, ее бездонное озеро души… Гестия… ее неукротимый огонь, ее ярость против несправедливости… Даже Адрастея, с ее холодной логикой и мучительными сомнениями… Они были моими сестрами по страданию от его руки. Моими… друзьями? Союзницами? Частью моей проклятой вечности. И теперь их не было.

Слезы хлынули потоком, горячие и соленые. Я опустилась на колени среди обломков, не в силах сдержать рыданий. Не только от горя. От облегчения? От ужаса перед тем, что только что произошло? От осознания, что они отдали ВСЕ, чтобы я и мои дочери жили.

"Спасибо," – прошептала я в тишину, обращаясь к теням, к лунному свету, к пустоте, где они исчезли. – "Простите… и спасибо."

И тут боль пронзила меня. Острая, схватывающая, знакомая и одновременно новой силы. От поясницы вниз, сжимая живот стальными тисками.

Нет. Не сейчас. Не здесь. Не среди этого пепла и смерти.

Я вцепилась пальцами в обугленные доски пола. Дыхание перехватило. Еще одна волна, сильнее первой. Давящая, неумолимая.

"Нет…" – простонала я. – "Девочки… подождите…"

Но они не ждали. Они чувствовали. Чувствовали освобождение. Окончание одной угрозы. И рвались в этот мир, где их уже ждала другая, еще не известная опасность. Где не было Серафимы, Гестии, Адрастеи, чтобы помочь. Где был только я, вечная вампирша, стоящая на пороге материнства среди руин, пропитанных кровью и магией.

Боль отступила на мгновение, оставив ледяной пот и дрожь во всем теле. Я подняла голову. Надо было встать. Надо было найти помощь. Кая. Ребекку. Кого угодно. Особняк огромен. Они должны быть здесь. Где-то.

Я попыталась опереться на стол, чтобы подняться. Моя рука скользнула по пеплу. Я потеряла равновесие и упала на бок, приземлившись на кучу обгоревших книг. Еще одна схватка накатила с удвоенной силой. Я закричала. Не от боли – от страха. От беспомощности. От одиночества в этом проклятом, великолепном склепе Майклсонов.

"Помогите!" – мой крик, хриплый и отчаянный, разнесся по мертвой тишине разрушенной библиотеки и утонул в безмолвии ночи Нового Орлеана. – "Кто-нибудь! ПОМОГИТЕ! Они… они идут!"

Луна, холодная и равнодушная, смотрела в зияющую дыру в стене. Где-то вдали, за садом, завыла сирена. Город жил своей жизнью, не ведая о битве богов и монстров, только что закончившейся в его самом знаменитом особняке. Не ведая, что в его сердце, среди пепла и потерь, прямо сейчас начиналась новая жизнь. Новая глава.

Но эта ночь еще не закончилась. Для меня она только входила в самый страшный, самый прекрасный, самый болезненный виток. И я была одна. Совершенно одна. Спасительницы мертвы. Палач уничтожен. Артефакты… где артефакты? Венец?

Еще одна схватка, более продолжительная, вырвала у меня стон. Я вцепилась руками в живот, чувствуя, как под моими ладонями бьются две жизни, готовые вырваться на свободу. В мир, который только что был оплачен кровью трех могущественных сестер и безумца из прошлого.

Свет. Он резал глаза, даже сквозь опущенные веки. Не ослепительный взрыв магической энергии, а обычный, наглый солнечный свет Нового Орлеана, пробивающийся сквозь щели в тяжелых шторах. Он казался… кощунственным. Как будто мир осмелился вращаться дальше, когда в нем только что перестали существовать четыре вечности.

Я открыла глаза. Не руины библиотеки. Не пепел и не холодные доски под спиной. Мягкость. Чистое белье. Тяжелый балдахин над головой. Знакомая, старая резьба по дереву на потолке. Спальня Ребекки Майклсон. Запах… не гарь и кровь, а пыль веков, дорогие духи Ребекки и что-то еще. Что-то новое, сладковато-молочное, едва уловимое даже моим вампирским обонянием.

Боль. Она пришла не волной, а глубоким, ноющим эхом, разлитым по всему телу. Не та острая, рвущая плоть изнутри боль родовых схваток – слава всем забытым богам, это осталось позади, в том кошмарном переходе от руин к относительной безопасности. Нет, это была боль-послевкусие. Боль-напоминание. Каждая мышца, каждый сустав, каждая клетка, перенапрягшаяся вчера в магическом шторме и физическом ужасе, теперь ныла тупым, неумолимым аккордом. Живот… он был все еще огромен, но уже пуст. Невесомый и странно беззащитный. И там, где раньше бушевали две жизни, теперь зияла тишина физического опустошения, смешанная с…

Страхом.

Где они? Я метнула взгляд по сторонам, дикий, панический. Рядом с кроватью, в старинной колыбели из темного дерева, которую, должно быть, Ребекка вытащила из каких-то закромов особняка, лежали два маленьких свертка. Белые пеленки. Едва заметное движение. Я замерла, затаив дыхание, которого, по сути, не требовалось. Они спали. Две крошечные головки, покрытые темным пушком, две пары сжатых кулачков. Мои дочери. Живые. Целые.

"Они невероятно сильные, твои девочки," – тихий, спокойный голос раздался из угла комнаты. Ребекка. Она сидела в глубоком кресле, почти сливаясь с тенями. В руках у нее была чашка – не с кровью, как я ожидала, а с чем-то паровым, травяным. Ее взгляд, обычно такой острый, пронзительный, сейчас был… усталым. Но мягким. "Пережили вчерашний ад и родились, несмотря ни на что. Как и их мать."

Я попыталась сесть. Пронзительная боль внизу живота и спине заставила меня втянуть воздух со свистом. "Где…" – голос сорвался, хриплый, как наждачная бумага. – "Где Кай?"

Ребекка сделала глоток из чашки. "Охотится. Или пытается. После вчерашнего… энергетического выброса весь сверхъестественный мир Нового Орлеана взбеленился. Кто-то должен был навести порядок, пока солнце высоко." Она слегка усмехнулась. "Он был здесь. Сидел, смотрел на них. Выглядел… ошарашенным. Как кот, на которого свалился мешок перьев."

Одной ночи, – пронеслось в голове. Всего одной ночи. И вот он – отец. Ошарашенный. Как и я. Но я хотя бы чувствовала их девять месяцев. Носила под сердцем. Боролась за них. Для него они были абстракцией, ставшей внезапно и болезненно реальной посреди руин и смерти.

"Он…" – я снова попыталась найти слова, глядя на спящих близнецов. – "Он что-то сказал?"

"Что они красивые," – ответила Ребекка просто. "И что ты – чудовищно сильная. Это было максимально искренне, на что он способен сейчас." Она поставила чашку. "Боль?"

"Да," – призналась я, опускаясь обратно на подушки. Слабость накатывала волнами. Не только физическая. Пустота после вчерашнего выброса магии, адреналина, ужаса. И горе. Острое, как нож, воткнутый в уже израненную душу. Серафима. Гестия. Адрастея. Их лица всплывали перед глазами. Последний взгляд Серафимы и Гестии – любовь и прощание. Изумление и принятие Адрастеи. "Но не та… не как вчера. Это… остаточное. И… здесь." Я ткнула пальцем в грудь, чуть левее небьющегося сердца.

Ребекка кивнула. Ее лицо стало серьезным. "Я нашла их. Вернее… то, что осталось." Она не уточняла, кто именно "они". Мы обе знали. "Среди обломков в библиотеке. Ни тел, ни праха. Только… холодные осколки камня и металла. Артефакты. Они выглядят мертвыми. Как обычные булыжники и куски железа."

Артефакты. Те самые, что должны были стать ключом к моей гибели. Те, что Серафима и Гестия искали под пыткой вечности. Теперь – просто камни. Но…

"Венец?" – спросила я, и голос мой звучал резко, даже в шепоте. "Нашли Венец?"

Ребекка покачала головой. "Нет. Ни следа. Он либо испарился вместе с ними… либо кто-то успел его унести до того, как мы добрались до эпицентра." Она посмотрела на меня прямо. "Мы не нашли также никаких следов Ардера. Или сестер. Абсолютная пустота, Сильвия. Как будто их стерли из реальности."

Стерли. Словно они никогда не существовали. Но боль от их потери была слишком реальной, слишком физической. И страх за дочерей – тоже. Ардер мертв. Но Венец… Венец Смерти, способный даровать ее *мне* – вечной, и через меня – моим полукровочным дочерям… он где-то там. Не уничтоженный. Не нейтрализованный. Просто… пропавший. Эта мысль леденила душу сильнее любой боли.

Я закрыла глаза. В горле встал ком. Слезы, которые не могли пробиться сквозь шок вчерашней ночи, теперь подступали, жгучие и неудержимые. За Ардера? Никогда. Но за них… За Серафиму, чье озеро успокаивало мои бури столетиями, даже когда мы были разлучены. За Гестию, чей огонь горел в защиту несправедливо обиженных, даже когда ее собственная воля была скована. Даже за Адрастею… холодную, расчетливую, пытавшуюся в последний миг найти иной путь и ставшую невольной жертвой. Они были частью моего бесконечного кошмара. И частью… меня.

"Они убили его," – прошептала я, и голос дрожал. "Ценой себя. Всех троих. Чтобы мы…" Я не смогла договорить, кивнув в сторону колыбели.

"Я знаю," – тихо сказала Ребекка. Она встала и подошла к кровати. Не прикасаясь ко мне, просто стоя рядом. Ее присутствие, твердое и несуетливое, было как якорь в этом море боли и опустошения. "Это был выбор. Их выбор. Как бы Адрастея ни пыталась его оспорить в последний миг." Она вздохнула. "Майклсоны… мы понимаем цену такой жертвы. Понимаем горечь утраты, которая не проходит веками."

Она говорила о своей семье. О бесконечных потерях, предательствах, воскрешениях и новых смертях. Наш вековой путь был разным, но боль… боль была универсальным языком.

"Как… как я теперь?" – спросила я, глядя на свои руки. Они дрожали. Не от слабости, а от нахлынувших чувств. "Я вечность боролась. С Ардером. С его одержимостью. С одиночеством. И вот… он мертв. Они мертвы. А у меня…" Я снова посмотрела на колыбель. Одна из девочек пошевелилась, сморщила крошечный носик, издала тихий звук, похожий на вздох. "У меня *это*. Жизнь. Две жизни. Которые нужно защищать в мире, где пропал Венец, способный их уничтожить. И где я… я не знаю, как быть матерью. Я знаю, как убивать. Как выживать. Но не… это."

Ребекка села на край кровати. Осторожно, без лишней сентиментальности, она положила свою прохладную руку поверх моей дрожащей. Ее прикосновение не было утешительным в привычном смысле. Оно было… стабилизирующим. Как камень, брошенный в бурлящий поток.

"Ты научишься, Сильвия," – сказала она твердо. Ее глаза горели знакомой мне многовековой решимостью. "Так же, как мы все учились выживать, любить, терять и снова вставать. Ты сильнее, чем думаешь. Ты только что пережила ад и родила двух здоровых девочек посреди него. Ты уничтожила своего личного дьявола. А теперь?" Она слегка сжала мои пальцы. "Теперь ты защищаешь свое будущее. Не одну, а троих. И ты не одна. Особняк Майклсонов – твоя крепость, пока ты в нем нуждаешься. Моя крепость."

Ее слова не сняли боль. Не заполнили пустоту после потери сестер. Не рассеяли страх перед пропавшим Венцом. Но они дали точку опоры. Хрупкую, как первый лед, но реальную. Я не была одна. Не в этой комнате. Не в этом особняке, полном своих собственных призраков и опасностей.

"Они проснутся скоро," – сказала Ребекка, глядя на колыбель. "Им понадобится есть. Ты готова попробовать? Или…" Она сделала паузу. "Мы можем найти альтернативу. Донора. Кормилицу."

Я посмотрела на свои груди. Они налились, болели, готовые к своей новой, невероятной функции. Кормить. Давать жизнь. Не отнимать ее. Для существа, питавшегося веками кровью и страхом, это было… абсурдно. Чуждо. И в то же время…

"Я… попробую," – прошептала я. Страх смешивался с каким-то диким, первобытным любопытством. С желанием дать им то, что *я* могла дать. То, что было только моим.

Ребекка кивнула, без тени удивления или осуждения. "Хорошо. Я помогу. Сейчас принесу все необходимое." Она встала. "А пока… попробуй отдохнуть. Боль немного утихнет. Мы дадим тебе… специальный чай. От Катрин. Он поможет с восстановлением."

Она вышла, оставив меня наедине с тишиной комнаты, ноющим телом и спящими дочерьми. Я смотрела на них. На крошечные личики, такие беззащитные и такие совершенные. Ардер хотел их уничтожить, еще до рождения. Он ненавидел саму идею их существования – плод мимолетной страсти, а не его вечной, больной одержимости. Но они были здесь. Живые. Дышащие.

Серафима, Гестия, Адрастея… – подумала я, и снова ком подступил к горлу. – Вы это сделали. Вы подарили им этот шанс. Этот первый рассвет.

Солнечный луч, настырный, пробился сквозь щель в шторах и лег золотой полоской на край колыбели. Он коснулся крошечной ручки одной из девочек. Она сжала пальчики, как будто ловя этот лучик. Жизнь. Хрупкая, требующая защиты, но неукротимая.

Боль внизу живота снова напомнила о себе, тупая и настойчивая. Но теперь, глядя на этот солнечный блик на детской руке, она казалась… иной. Не только болью потери и разрушения. Но и болью созидания. Болью новой, невероятно сложной жизни, которая только начиналась.

Следующие главы… – подумала я, чувствуя, как накатывает новая волна усталости. – Они будут о вас, мои девочки. О том, как защитить вас в мире, где тени прошлого еще длинны, а Венец Смерти… где-то там. И о том, как быть матерью вампирше, которая веками знала только кровь и страх.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к тихому, ровному дыханию двух крошечных существ в колыбели. Это был самый важный звук в мире. Звук будущего, оплаченного невероятной ценой. И пока он звучал, я могла дышать. Переживать боль. И ждать следующего шага в этой новой, пугающей и прекрасной реальности. Под крылом древнего особняка и не менее древней вампирши, которая неожиданно стала моей самой надежной опорой.

Тишина комнаты была иной сегодня. Не звенящей после взрыва, не тяжелой от ожидания боли. Она была... наполненной. Тихим посапыванием из колыбели. Мерным тиканьем старинных часов Ребекки на камине. И моим собственным дыханием, которое я ловила, как будто боялась его звуком нарушить хрупкое равновесие этого утра.

Боль все еще пульсировала глубоко внутри, тупая волна, напоминающая о вчерашнем буйстве плоти и магии. Но она отступила на второй план, уступив место чему-то новому, необъяснимому. Тяжести в груди – не болезненной, а теплой, налитой. И странной пустоте в животе, которая одновременно пугала и освобождала. Мои руки, привыкшие сжиматься в кулаки или выпускать когти, лежали на одеяле безвольно, дрожа от непривычной слабости и... чего-то еще.

За окном Новый Орлеан просыпался после ночной грозы. Не той магической бури, что бушевала в стенах особняка, а обычного, мощного ливня, обрушившегося на город под утро. Сейчас дождь стих, оставив после себя воздух влажным, густым, как бульон, пропитанный запахом мокрого асфальта, разогретой магнолии и далекой, солоноватой ноткой Миссисипи. Солнце, пробиваясь сквозь рваные облака, бросало на стены спальни Ребекки золотистые блики, которые колыхались отражением в лужах на улице. Капли с листьев векового дуба за окном падали с глухим стуком на подоконник – медленный, гипнотизирующий метроном этого нового дня.

Я не могла отвести глаз от колыбели. Два маленьких свертка. Два островка жизни посреди моего вечного, часто мрачного существования. Ребекка назвала их сильными. Выжившими. Но глядя на них сейчас, такими крошечными, такими беззащитными, я видела только хрупкость. Хрупкость, которую я должна была защитить. Мысль была одновременно подавляющей и... единственно верной. Как компас, внезапно указавший истинный север после веков блужданий впотьмах.

Одна из них – та, что лежала ближе ко мне – пошевелилась. Сморщила лобик, точно пытаясь разгадать сложную задачу сна. Потом ее крошечный ротик открылся в беззвучном зевке, обнажив десны розовые, как лепестки. Сердце мое, веками закованное в лед выживания, сжалось так сильно, что я аж вдохнула со свистом. Не от боли. От... переполненности. Ощущения, что оно вот-вот лопнет от чего-то теплого, светлого и абсолютно нового.

Моя, – пронеслось в голове, просто и безоговорочно. Моя дочь.

И тогда она открыла глаза.

Сначала медленно, неохотно, будто тяжелые веки были непосильной ношей. Щелочки, влажные от сна. Потом шире. И я замерла, погребенная под лавиной чувств.

Карие. Глубокие, как старый коньяк, как теплая земля после дождя. Не просто темные точки. В них была глубина. Целая вселенная, только что открывшаяся миру. Они смотрели рассеянно, не фокусируясь, блуждали по балдахину над кроватью, по резным углам потолка. Но потом... потом они остановились. На мне.

Время перестало существовать. Гул города за окном, тиканье часов, даже ноющая боль внизу живота – все растворилось. Остались только эти два карих озера, смотревшие прямо в мою душу. В них не было страха. Не было узнавания в привычном смысле. Было... любопытство? Или просто отражение моего собственного потрясенного лица?

Я не дышала. Боялась, что малейший звук, движение спугнет этот миг. Она просто смотрела. Спокойно. Глубоко. И в этом взгляде, таком новом и таком древнем одновременно, я увидела все. Отблеск звезд над Венецией 1493 года, где впервые зародился кошмар с Ардером. Искру непокорности Гестии. Тихий свет мудрости Серафимы. Даже холодную ясность Адрастеи. И... Кая. Да, несомненно, что-то от него – в форме бровей, в этом сосредоточенном, немного нахмуренном взгляде новорожденного.

Но больше всего... больше всего я видела жизнь. Чистую, неомраченную, хрупкую и невероятно сильную. Жизнь, которая была продолжением меня, но при этом абсолютно отдельной, своей собственной. Жизнь, за которую три могущественные души отдали свои вечности.

Слезы хлынули сами собой. Горячие, соленые, неконтролируемые. Они текли по моим щекам, капали на шелковое покрывало, оставляя темные пятна. Я не пыталась их остановить. Это были слезы потери – острые, как осколки разбитого зеркала, напоминавшие о пустоте, оставшейся после сестер. Но это были и слезы обретения. Благодарности. Любви. Любви такой всепоглощающей, такой животной и нежной одновременно, что я физически ощущала, как она заполняет каждую трещину в моей бессмертной душе, согревает вечный холод крови.

"Привет," – прошептала я, и голос мой сорвался на хрип, сдавленный рыданием. "Привет, моя маленькая... моя сильная девочка." Я боялась протянуть руку. Боялась испугать. Боялась, что мои пальцы, привыкшие к когтям и смерти, осквернят эту чистоту. Но потребность прикоснуться была сильнее страха.

Я медленно, будто двигаясь под водой, протянула руку. Указательный палец дрожал. Коснулся нежной, невероятно мягкой щечки. Кожа была теплой, бархатистой, пахнущей чем-то чистым и молочным. Она не отстранилась. Ее карие глаза на мгновение скосились к моему пальцу, потом снова поднялись ко мне. И, кажется, в них мелькнуло что-то... успокоенное?

"Силвия?" – тихий голос Ребекки из дверного проема заставил меня вздрогнуть. Я не слышала, как она вошла. В руках у нее был поднос с чашкой дымящегося отвара и... маленькой бутылочкой? "Я слышала... все в порядке?"

Я не могла оторвать взгляда от дочери, от этих карих глаз, которые теперь, казалось, смотрели прямо в самую сердцевину моего существа. "Она... она смотрит на меня," – выдавила я, с трудом находя слова. "Ее глаза... карие. Как... как земля после дождя." Глупость. Но другой сравнение не приходило. Они были цветом жизни, тепла, укорененности – всего того, чего мне так не хватало веками.

Ребекка подошла ближе, поставила поднос на тумбочку. Ее взгляд скользнул по моему лицу, мокрому от слез, потом к ребенку. На ее обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то теплое, почти материнское. "Она узнает твой голос," – сказала она просто. "Она слышала его все девять месяцев. Скоро узнает и запах." Она взяла бутылочку. "Готова попробовать? Или хочешь подождать, пока она сама..."

"Нет," – прервала я ее, наконец оторвав взгляд от дочери, чтобы посмотреть на Ребекку. Голос звучал тверже, чем я ожидала. "Сейчас. Я... я хочу попробовать сейчас." Страх перед непривычным, перед возможной неудачей все еще копошился где-то внутри, но его затмило это новое, всепоглощающее желание. Желание дать. Напитать. Связать себя с ней еще одной, самой древней и самой важной нитью.

Ребекка кивнула, ее движения были точными и бережными. Она помогла мне приподняться, подложив подушки, так что боль внизу живота сжалась в тугой узел, но я стиснула зубы. Потом она осторожно взяла малышку – мою малышку – из колыбели. Та нахмурилась, ее карие глаза на миг сморщились от неудовольствия при смене положения, но не заплакала. Просто издала недовольный кряхтящий звук.

"Вот так, солнышко," – прошептала Ребекка, передавая мне этот хрупкий, теплый сверток. – "Мама здесь."

Мама. Слово ударило меня с новой силой. Я приняла дочь на руки. Ее вес был ничтожным, но ощущался как самая важная ноша во Вселенной. Я прижала ее к себе, к источнику тепла и молока, который теперь бился в моей груди в такт моему внезапно участившемуся сердцебиению. Она уткнулась носиком в мою кожу, ее крошечный ротик искающе зашевелился.

Руки мои дрожали. Я боялась держать ее неправильно, сделать больно. Ребекка мягко поправила мою руку, поддерживая головку ребенка. "Вот так. Теперь помоги ей найти... да."

Я осторожно поднесла ее. Инстинкт, древний, как сама жизнь, сработал прежде мысли. Она повернула головку, ротик открылся, и...

Боль. Острая, неожиданная. Но не та боль разрушения, к которой я привыкла. Это была боль созидания. Боль открытия шлюзов жизни. Я вскрикнула от неожиданности, но не отдернула руки. И увидела... как ее крошечные губки сжались. Как маленькие щечки заработали. Как ее карие глаза, теперь полуприкрытые от сосредоточенности, смотрели куда-то в пространство над моей грудью.

И в этот миг... все остальное перестало существовать. Боль внизу живота. Горечь потери. Страх перед пропавшим Венцом. Даже присутствие Ребекки. Остались только Я. Она. И этот тихий, влажный звук сосания. Этот невероятный, животворящий контакт.

Слезы снова потекли по моим щекам, но теперь это были слезы чистого, немыслимого чуда. Я прижалась губами к ее темной, шелковистой макушке, вдыхая этот чистый, молочный запах. "Вот так, моя хорошая," – прошептала я, и голос мой дрожал от переполнявших чувств. "Вот так. Мама здесь. Всегда."

За окном Новый Орлеан шумел своей влажной, пестрой жизнью. Солнце пригревало, заставляя капли на листьях сверкать алмазами. Где-то там были тени прошлого и будущие угрозы. Но здесь, в этой комнате, в тишине, прерываемой только тихим посапыванием второй дочери в колыбели и сосанием первой у моей груди, был целый мир. Мой мир. Выстраданный. Оплаченный кровью и жертвой. И бесконечно дорогой. И пока эти карие глаза были закрыты в сосредоточенном усилии жизни, пока это теплое тельце доверчиво прижималось ко мне, я знала – ради этого стоит сражаться. Ради этого стоит научиться быть не только воином, но и матерью. Даже если путь будет долгим, как сама вечность.