Конец мучений

Беатриса

Я оглядела всех присутствующих. Атмосфера в комнате была настолько тяжелой, что, казалось, воздухом можно было порезаться. Джонни буквально сверлил меня глазами, в его взгляде читалась ненависть и желание стереть меня с лица земли. Я, не обращая внимания на его попытки меня уничтожить одним только взглядом, спокойно спустилась по лестнице, ощущая, как каждый шаг отдаётся в напряжённой тишине.

– Что она тут делает? – голос Фины дрогнул, и в её словах слышалась растерянность, смешанная с испугом.

– Это не то, что сейчас важно. – холодно, но спокойно произнесла Джулиана, её взгляд был прикован к Фабу. – Почему ты убил его?

Фаб тяжело вздохнул, будто эти слова давили на него каменной глыбой.

– Потому что он был плохой с тобой, – наконец произнёс он, и в его голосе сквозила злость, которую он сдерживал слишком долго. – Ты заслуживаешь лучшего. Мы все заслуживаем лучшего. Лучше быть без отца, чем с таким, как он.

Джулиана опустила глаза, и на мгновение показалось, что слова сына лишили её возможности что-то ответить. Тишину нарушил Джексон, спокойно поднявшийся с кресла. Он подошёл к Джулиане и мягко, но уверенно положил руку ей на плечо.

– Я разберусь с похоронами и с кланом, – его голос прозвучал твёрдо и уверенно, будто решение уже было принято.

– Идите в свою комнату, – произнесла отстранённо Джулиана, бросив быстрый взгляд на Фину и Фаба. Фина послушно начала подниматься по лестнице, но Фаб остался на месте.

– Извини, мам... я не хотел разочаровывать тебя, – его голос дрогнул, и в этот момент в глазах Джулианы блеснули слёзы.

Она шагнула к нему и крепко обняла, будто боялась отпустить.

– Ты не разочаровал меня, – прошептала она, вцепившись в него так, словно пыталась удержать часть его детства, которое безвозвратно исчезло. – Я просто шокирована. Мне жаль, что не смогла защитить тебя настолько, чтобы тебе не пришлось делать этого.

Фаб закрыл глаза и на секунду позволил себе расслабиться в её объятиях. Но вскоре Джулиана мягко отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Иди к Фине. Мне нужно поговорить с твоими дядями наедине, – сказала она тихо, но твёрдо.

Фаб кивнул и нехотя поднялся наверх. Когда он скрылся, тишина снова повисла в комнате. Джулиана перевела взгляд на остальных.

– Как ты собираешься разобраться с тем, что клан Ашера теперь по праву должен перейти его дальним родственникам? Ведь Фина не стала официальной наследницей. – её голос звучал тревожно, но с нотками вызова.

– Сила решает многое, – холодно бросил Зейд, словно это было чем-то очевидным. – Просто убьём всех претендентов, кроме Фины.

– Или я могла бы помочь, – наконец вмешалась я, и Джулиана метнула в меня злой взгляд, полный негодования.

– Ты очень хорошо осталась бы в комнате, – прошипела она, и в её голосе сквозила угроза.

– Давайте свои любовные драмы оставите потом, – проворчал Джексон, закатив глаза. – Лучше скажи, как именно ты собираешься помочь?

Я улыбнулась краем губ.

– Мы можем заключить сделку с ними. Они получат то, что хотят, а взамен добровольно откажутся от наследства. – Я пожала плечами. – Разумеется, давать им всё будете вы, а не я. А то ещё решите, что я чересчур щедрая и раздаю всё подряд.

– И что ты получишь за это "одолжение"? – зло прошипел Джонни, не скрывая презрения.

Я ухмыльнулась и скользнула взглядом по Джулиане.

– О, поверь, она уже заплатила за многие сделки наперёд, – произнесла я насмешливо, вспоминая то, что происходило в её комнате до того, как всё это испортили.

Джулиана тяжело выдохнула и недовольно покачала головой. Я шагнула ближе, наклонилась и прошептала ей прямо на ухо так, чтобы никто другой не услышал:

– Но если захочешь повторить, сделки вовсе не обязательны. – Я усмехнулась, глядя, как её глаза сверкнули гневом и чем-то ещё, что она явно не хотела показывать.

– У меня даже нет слов, чтобы ответить тебе, – выдавила Джулиана, отвернувшись.

– Там слова и не нужны, – тихо усмехнулась я, наслаждаясь её смятением.

– Мой муж только что умер, и его убил мой сын, забыла? Так что можешь прикусить свой длинный язык хоть сейчас? – зло бросила Джулиана, её глаза горели так, будто в них отражался пожар.

– Тебе нравится мой длинный язык, – я не удержалась от ухмылки и подмигнула ей, наслаждаясь тем, как она вспыхнула от злости. Повернув голову, я заметила, что все Элленсфорты смотрели на меня с напряжением, будто в любую секунду были готовы взорваться. – Зейд знает, о чём я говорю, – добавила я насмешливо, и, когда снова обернулась к Джулиане, увидела, как она с трудом сдерживается, чтобы не броситься на меня. Она ревновала, и это только подливало масла в огонь.

– Смерть Ашера — это счастье, – продолжила я, громко рассмеявшись, – теперь твой сын действительно начинает мне нравиться. Ты не дала мне убить Ашера, но твоя же кровинка сделала это за меня.

В комнате повисла напряжённая тишина, которую нарушил только тяжёлый вздох Джексона.

– Похороны устрою как можно скорее, – предупредил он, поднимаясь. Его примеру последовали Джонни и Зейд. – Думаю, мы будем уже возвращаться домой. Мисс Пемброк, останетесь здесь? – он вопросительно посмотрел на меня.

– Если только Джулиана позволит, – усмехнулась я и бросила взгляд на Джул. Та выглядела так, будто готова меня выгнать прямо сейчас, но сдерживалась. Джексон только тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что лучше не ввязываться в наши отношения.

Джулиана, не сказав ни слова, обняла Джексона на прощание. И в этот момент меня резко схватил Джонни, прижав к себе так, что казалось, он пытался меня задушить под видом объятия. Его руки были словно стальные оковы, дыхание — горячее и полное ярости.

– Одного дня я убью тебя, – прошипел он прямо мне в ухо. – Но пока можешь наслаждаться тем, что трахаешься с моей сестрой.

Я издала короткий смешок и, вырвавшись из его хватки, хищно улыбнулась:

– О, поверь, я наслаждаюсь каждой секундой.

Джулиана проводила их всех до выхода, попрощалась, и дом снова погрузился в тишину. Она закрыла за ними дверь и медленно повернулась ко мне.

– Тебе тоже нужно возвращаться, – сказала она, глядя прямо в мои глаза. В её голосе звучала строгость, но в зрачках плясал огонь, который выдавал её истинное желание.

Я лишь улыбнулась, не отводя взгляда.

– А если я не хочу возвращаться? Если я хочу остаться с тобой? – мой голос стал мягким, почти умоляющим.

– Ты знаешь, что не можешь остаться. Тут Фина и Фаб, – её слова были жёсткими, но я чувствовала, что они далеки от правды. Она хотела, чтобы я осталась. Я знала это так же ясно, как то, что между нами не было простых объяснений. – Мне ещё нужно поговорить с ними из-за смерти Ашера.

– Тогда дай мне прощальный поцелуй, – попросила я, делая шаг ближе.

– Прощальный поцелуй? Мы ведь завтра увидимся, – напомнила она, пытаясь сохранить контроль.

– Да, но до завтра мне ещё нужно дожить без тебя, – ответила я и, не дожидаясь разрешения, накрыла её губы своими.

Мир вокруг исчез, исчезло всё — её дети, этот дом, даже смерть Ашера. Осталась только она, её губы, её дыхание. Я не заботилась о том, увидит ли нас кто-то, не заботилась о том, что будет потом. Я просто хотела этого поцелуя.

– Едь домой, – прошептала она прямо мне в губы, слегка отталкивая.

– Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я уезжала, – сказала я с лёгкой улыбкой.

– Я тоже это знаю, но тебе всё равно нужно уходить, – её голос стал тише, дрогнул.

Я, улыбнувшись, вышла на улицу, но в следующий миг почувствовала, как она догнала меня и обняла со всей силой, будто не могла отпустить.

– Я скучала по тебе, – прошептала она мне в плечо.

Я обняла её в ответ, и наши взгляды встретились. В этом взгляде было всё: боль, любовь, ревность и запрет. Наши губы снова слились в поцелуе, более жадном, чем прежде.

Когда мы оторвались друг от друга, я прошептала с дерзкой ухмылкой:

– Я скучала по тебе тоже.

Она ещё секунду смотрела на меня, будто хотела что-то сказать, но промолчала. Я села в машину, и, пока двигатель гудел, она помахала мне на прощание.

Я уехала домой, улыбаясь, как влюблённый подросток, чувствуя, что эта ночь ещё долго будет гореть в моей памяти.

***

Я была одета во всё чёрное — даже украшения выбрала тёмные, чтобы ничто не отвлекало от общей траурной картины. Казалось бы, это должно было помочь вжиться в атмосферу похорон, но я с трудом сдерживала улыбку. Слишком много воспоминаний и чувств теснилось внутри, слишком многое казалось нелепым. На людях нельзя было позволить себе такую слабость, и я заставила губы дрожать в печальной линии.

Окинув взглядом место проведения похорон, я почувствовала, как по коже пробежала дрожь. Атмосфера здесь давила тяжестью. Я словно снова оказалась в тех воспоминаниях, где были Мейсен и его похороны. Сердце кольнуло, и плечи напряглись.

Недалеко стояла Рафа, её силуэт был неподвижен, будто статуя, рядом с ней — Фина и Фаб. Их лица были серьёзны, но даже на таком мрачном мероприятии они сохраняли холодное достоинство. И вдруг мой взгляд сам собой нашёл ту, кого я всегда искала среди любых толп, — Джулиану. Она разговаривала с другими главами, спокойная, собранная, как будто в ней не было ни капли слабости. Мгновенно весь шум вокруг перестал существовать — я смотрела только на неё.

Не сразу заметила, что ко мне подошёл Зейд. Его присутствие ощущалось резким холодом, как всегда.

— Годы идут, а ваша глупая драма никогда не меняется, — произнёс он тихо, но с той самой насмешкой, которая могла разозлить кого угодно. Я подняла на него взгляд, не удивившись, что он снова выбрал этот тон. — Но, по крайней мере, ты лучше Ашера, — добавил он, пожимая плечами, словно делал одолжение, признавая очевидное.

— Но это не меняет того факта, что вы все ненавидите меня, — ответила я сухо, чувствуя, как грудь сжимается от злости. — Как выбор Джулианы. Особенно этот придурок Джонни. — Я тяжело вздохнула и вновь украдкой посмотрела на Джулиану.

Зейд усмехнулся краем губ, но голос его прозвучал почти мягко:

— Сомневаюсь, что это так. Я не ненавижу тебя, как и Джексон. Думаю, Джонни лишь играет роль. Он уже слишком привык к этому — настолько, что, наверное, и представить не может свою жизнь без ненависти к тебе. — Он на миг отвёл взгляд, будто подбирая слова. — Просто после свадьбы Джул с Ашером мы все поняли, насколько ты была идеальной для моей сестры. Лучше её уже не найти. Как говорится, знакомый дьявол лучше незнакомого.

Он говорил почти примирительно, но в его голосе всё равно проскальзывал тот самый сарказм, который выдавал в нём Элленсфорта. Я только хотела ответить, как заметила странное движение в толпе.

К гробу пробиралась какая-то девчонка — на вид совсем юная, с диким блеском в глазах. Кажется, её звали Октавия. Маленькая психопатка, которая явно решила превратить похороны в собственный спектакль. Она тянулась, чтобы заглянуть в гроб, и её поведение вызвало возмущённый шёпот среди гостей.

Я направилась к Джулиане, заметив, что та уже стояла лицом к лицу с другой неприятной фигурой — старой, но всё ещё крикливой бабкой Ашера. Их спор моментально притянул к себе все взгляды.

— Ты убила его! Все это знают! — завизжала бабка, указывая на Джулиану.

Лицо Джул оставалось холодным, словно высеченным из камня.

— Я не убивала своего мужа. Расследование о его смерти всё ещё ведётся, — произнесла она ровно, без малейшего намёка на эмоции.

— И будет вестись долгие годы! — выкрикнула старуха. — Ведь вы, Элленсфорты, всегда прикрываете свои грязные дела!

Слова её звучали как яд, но Джулиана только сильнее стиснула зубы.

— Ведите себя уважительно. Мы на похоронах, как-никак, — процедила она, едва удерживая самообладание.

— Уважение? — фыркнула старуха. — Вам, Элленсфортам, наплевать на него!

В этот момент я заметила, как Зейд, что стоял неподалёку, двинулся в их сторону. Его лицо потемнело, взгляд сузился. Я слишком хорошо знала, чем это могло закончиться. Он шёл убивать её, без сомнения.

Я успела перехватить его раньше, схватила за руку и, наклонившись, прошептала так тихо, что никто не услышал:

— Если ты сделаешь это сейчас, будет слишком много проблем. — Я впилась пальцами в его запястье, заставляя его остановиться. — Дай мне разобраться с этим по-тихому.

Зейд смотрел на меня зло, его глаза метали молнии, и я понимала, что он уже мысленно придушил старуху десятки раз. Несколько долгих мгновений он колебался, но затем резко выдохнул и отступил, будто отбрасывая желание действовать.

Я тоже выдохнула, но знала: эта сцена ещё далеко не закончена.

— Вам нужен отдых, — произнесла Джулиана почти мило, глядя на старуху с такой же невозмутимостью, с какой теоретически можно было бы смотреть на капризный цветок. Её голос был тёплым и чужим одновременно, как будто она подбирала интонацию для сцены. — Помогите найти ей выход, — добавила она, и охрана мгновенно отреагировала — двое мужчин в чёрном подошли к бабке и мягко, но твёрдо вывели её в сторону.

Я видела, как эта легкость управления возмущала людей: шёпоты, хмурые взгляды, чёрточки раздражения на лицах. Но Джул лишь спокойно направилась к центру зала — теперь её очередь говорить. Её походка была ровной, будто шаги по сцене уже отрепетированы тысячу раз.

— Он был неидеален, — начала она, и в её словах слышалась выверенная пауза. — Но никто не идеален. Он был моим мужем и отцом моих детей. Эта трагедия подкосила нас всех. Нам будет не хватать его. — Голос её был мягок, каждое слово звучало как тщательно подобранная фраза для публики. — Он был важным человеком для меня, и я буду скучать по нему. Надеюсь, что на том свете он счастлив.

Я знала, что это ложь — не потому что я лучше других читала по губам, а потому что в этих словах не было той боли, которую должна привнести настоящая утрата. А ещё потому что знала, как сильно он вредил ей. Это были слова, которые укладывались в образ вдовы — и Джул играла этот образ безупречно. Она быстро отошла со сцены, словно сцена была колодцем, из которого нужно было выйти прежде, чем публика заметит синтез фальши и силы.

На сцену вышел один из друзей Ашера; люди по очереди говорили тёплые, формальные фразы. Я слушала их почти автоматически, взглядом всё время возвращаясь к Джулиане. Она встала рядом со мной, и её лицо вдруг стало каким-то уязвимым, как будто под тонкой маской от театра просвечивала другая реальность.

— Теперь он наконец вместе с Мией, и теперь он будет счастлив, — прошептала она мне, и в этих словах дрогнул голос — куда более настоящий, чем официальные речи.

Люди продолжали говорить, вышла Фина, которая лишь коротко сказала:

— Нам будет не хватать его. — и скрылась. Фаб отказался выступать вовсе — его молчание говорило громче любых слов.

Джулиана направилась в сторону служебных комнат, а я бездумно потянулась следом. Она вошла в туалет и уже собралась закрыть дверь у меня перед носом — привычный жест, будто вселенная вокруг могла остаться за этой дверью. Но я вытянула ногу и удержала её, успев проследовать за ней. Быстро захлопнула дверь и защёлкнула замок — в соседней комнате происходило слишком много актёрской игры, а здесь, в замкнутом пространстве, могла быть правда.

— Что ты творишь? — прошипела она, будто боялась, что стены подслушивают, будто это были не стены, а глаза.

— Ты сама не своя, — ответила я резко. — Сомневаюсь, что смерть Ашера так тебя подкосила. Расскажи мне, что происходит. — Мой голос показался слишком громким в этой тесноте, но я не могла молчать. Джул вздохнула, и этот вздох оказался длиннее, чем я ожидала. Она молчала, словно собирая каждую частичку смелости, прежде чем выпустить её наружу. Я повторила: — Расскажи мне. — умоляюще, потому что под её маской я улавливала что-то хрупкое и пугающее.

— Ты знаешь... иногда у меня бывает чувство, чувство смерти — медленно сказала она, подбирая слова так, как будто искала карту по памяти. — Однажды мы ссорились с Ашером, и он сказал: «Я мог бы убить тебя прямо здесь». Я ответила, что это ничего не изменило бы. Я знала... я знала, что он умрёт в этом месяце, и я знала, что умру вслед за ним. — Её голос дрожал, взгляд застыл где-то в пустоте.

Мои пальцы непроизвольно сжали бортик раковины:

— Нет, — отрицательно покачала я головой. — Нет, ты не умрёшь. Не умрёшь. — Шёпот мой был паническим, потому что в нём было столько страха за неё, сколько я чувствовала за себя, хотя за не страха было больше, чем за себя.

— И эти слова ничего не изменят, как и слова Ашера, — произнесла она, словно уже отключив все чувства. — Я не знаю, когда это случится, но знаю, что скоро. Поэтому я хочу быть счастливой своё оставшееся время. И хочу, чтобы ты была рядом с Фабом и Финой, когда меня не будет. — В её глазах блеснули слёзы, но сама она стояла, как статуя, держа решение, будто оно уже было подписано.

Я растеряно кивнула, и в груди всё перевернулось.

— Нужно рассказать Джейсу, он разберётся с этим, — выпали у меня слова автоматически, как у человека, который ищет опору.

Джул мягко взяла мою руку. В её глазах появились настоящие слёзы — не театральные, не для публики, а такие, что жгли и были полны страха.

— Не стоит, — прошептала она. — Тогда все будут паниковать, а я всё равно умру. Я просто хочу быть счастливой оставшееся время. Не хочу, чтобы они нервничали. Понервничают после моей смерти. — Голос её тронул меня до самых пальцев.

Слезы навернулись и у меня. Джулиана слабо улыбнулась, подошла ближе и притянула меня. Её губы коснулись моих в тихом поцелуе — в этом поцелуе было столько признания, столько прощания и столько просьбы одновременно. — Я люблю тебя, хочу, чтобы ты это знала до того, как я умру. — прошептала она. Я застыла, потому что эти слова ударили прямо в сердце.

— Не говори этого, — ответила я сначала зло, потому что мне было больно от истины в её словах. Потом шепотом, уже дрожа, повторила: — Я люблю тебя, Джулиана. — И поцеловала её в ответ, пытаясь втянуть в себя хоть часть её жизни, обещание быть рядом, пока она ещё была здесь.

Весь оставшийся день я не сводила глаз с Джулианы. Она говорила с людьми, принимала соболезнования, двигалась по залу, но для меня она была единственным центром всего происходящего. Каждую секунду я едва сдерживала слёзы, потому что понимала: любая из этих секунд может стать её последней. Эта мысль убивала меня изнутри. Я боялась моргнуть, боялась отвернуться даже на миг — вдруг именно в этот миг её сердце остановится, и я уже никогда не увижу её улыбку, не услышу её голос.

Когда церемония подошла к концу, Джулиана уехала домой. Её силуэт вдалеке оставлял во мне пустоту, которая тут же заполнялась злостью. Я не могла просто сидеть и ждать, когда всё обрушится. Внутри меня копился гнев, и он требовал выхода. Поэтому я направилась к дому Ваелусов, где жила та безумная старуха.

Ночь была тёмной, словно сама прятала меня в своих тенях. В моих руках тяжёлая канистра с бензином казалась продолжением моей ярости. Каждый шаг отдавался в голове гулом, сердце билось быстрее, но мысли были кристально чёткими. Я знала, что делаю.

Подойдя к дому, я медленно начала обливать стены бензином. Запах резал ноздри, но для меня это был запах справедливости. Дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь плеском жидкости. Я вошла внутрь. Скрип половиц под ногами звучал громко, но в этой тьме всё казалось частью моего плана. Я заглядывала в комнаты одну за другой, пока не наткнулась на ту, которую искала.

В на кровати спала женщина. Её лицо казалось таким же уродливым, как и её душа. Я бесшумно откатила коляску чуть в сторону, чтобы она не помешала, а потом медленно, почти с наслаждением, облила комнату бензином. Достала зажигалку. Щелчок. Искра. Пламя вспыхнуло мгновенно, пожирая стены, пол, ткани.

Я стояла и смотрела, как огонь разрастался, как этот дом превращался в пылающую клетку. В груди рождалось странное чувство — смесь облегчения и мрачного удовлетворения. Миссис Ваелус обречена. Я смотрела, как пламя подбирается ближе, как начинает искриться потолок, и только потом развернулась и вышла, не спеша.

Канистры я оставила где-то на свалке, как ненужное доказательство. После этого зашла в небольшое кафе на соседней улице, заказала чашку кофе и села у окна. Смотрела, как по улице бегут соседи старухи, как они кричат, зовут на помощь, некоторые даже пытались останавливать огонь магией. Их отчаяние было пустым — дом ещё можно было сохранить, но не её жизнь. Я усмехнулась и сделала глоток горячего напитка.

Спустя минут двадцать приехал Джексон. Его появление всегда было как холодный удар реальности. Чуть позже появилась и Джулиана. Она вышла из машины, и её лицо застыло в ужасе, когда она увидела пламя. В её глазах было всё — страх, злость, боль. Я знала, что она уже догадалась, чьих рук это дело.

Я спокойно поднялась из-за столика, вышла из кафе и направилась к ней. Она заметила меня сразу. Наши взгляды встретились, и в её глазах я увидела упрёк, смешанный с яростью. Она знала. Конечно, знала.

Джексон вышел из дома, уже когда пожарные и соседи пытались сдержать огонь. Он посмотрел на меня и чуть покачал головой с сожалением, будто я его разочаровала.

— Мертва? Какое разочарование, — произнесла я тихо, саркастически, и в тот же миг Джулиана со всей силы ударила меня в бок. Я лишь усмехнулась, потому что её злость была для меня куда важнее равнодушия.

Ко мне подошёл Джексон. Его взгляд был внимательным, изучающим, как будто он уже что-то решил для себя.

— Приедешь ко мне в офис к девяти? — спокойно спросил он. — Нужна помощь со сделкой.

Я лишь кивнула, хотя внутри всё кипело. Он развернулся и ушёл куда-то в темноту, оставив меня рядом с Джулианой.

Я посмотрела на неё — и увидела в её глазах бурю. Она ненавидела то, что я сделала, но за этим стояла и другая эмоция — страх потерять меня.

— Не хочешь проехаться? – уточнила я, и она, не раздумывая, кивнула в знак согласия. В её глазах мелькнула искорка любопытства, будто она уже догадывалась, что я приготовила сюрприз. Мы направились к моей машине, и я, как обычно, открыла ей дверь. Она закатила глаза, но села с легкой улыбкой, словно внутри всё равно радовалась этому жесту.

Я устроилась за руль, повернула ключ зажигания, и мотор загудел мягко и уверенно. Мы тронулись с места, и городские огни замелькали за окнами.

— Куда мы едем? – спросила она, глядя на меня с прищуром, будто хотела заранее разгадать загадку.

— Разве важно куда? Главное – со мной, — хитро уточнила я, и Джул лишь засмеялась, её смех был легким, как летний ветер.

— Может, мы будем ехать так долго, что я откинусь за это время, — весело произнесла она, но внутри меня всё оборвалось. Я зло посмотрела на неё, и на мгновение между нами повисла тишина. Меня злило, как просто она говорила о своей смерти, словно это не имело никакого значения.

— Туда недалеко, — коротко ответила я, сжимая руль чуть крепче, чем нужно.

Некоторое время мы ехали молча. Лишь шум дороги и тихая музыка из динамиков сопровождали нас. И вдруг она, словно нарочно, спросила:

— Что значит твоё тату на заднице?

— Юпитер, значение имени Джулиана, — спокойно ответила я, даже не повернув головы. — Сижу задом на Джулиане, — добавила я уже с улыбкой, и Джул закатила глаза.

Мой взгляд был прикован к дороге, но спустя несколько мгновений я всё же обернулась. Джулиана смотрела на меня пристально, внимательно, будто хотела запомнить каждую черту.

— Что? – спросила растерянно я.

— Ты красивая, – лишь тихо ответила она. Моё сердце дрогнуло, и на лице сама собой расплылась улыбка.

Мы свернули с главной дороги и вскоре подъехали к лесу. Тёмные силуэты деревьев тянулись ввысь, а воздух стал свежее, наполненный ароматом хвои.

— Ты убьёшь меня здесь? – с лёгкой улыбкой уточнила Джул, когда мы остановились возле густых зарослей.

Я лишь засмеялась, выходя из машины:

— Конечно, есть сомнения?

— Да, наверное, ты перепутала меня с моим близнецом. У Джонни кое-что болтается между ног, — невозмутимо ответила она, и я рассмеялась уже в голос.

Я протянула руку, и Джул без колебаний вложила свою в мою. Наши пальцы переплелись, и это было так естественно, словно они всегда должны были быть вместе. Мы медленно углублялись в лес, чувствуя, как тишина и спокойствие окутывают нас.

Через несколько минут мы вышли к пруду. Над его гладкой поверхностью парили сотни, тысячи светлячков. Их мягкий золотистый свет отражался в воде, создавая впечатление, что мы стоим посреди живого звездного неба.

Я перевела взгляд на Джул — она застыла, широко раскрыв глаза.

— Это так красиво, – прошептала она, будто боялась нарушить магию момента. – Никогда не видела столько светлячков в одном месте.

Она не отрывала взгляда от чудесного зрелища, а я смотрела только на неё. В этот миг она сияла ярче, чем все эти огоньки вокруг.

— Спасибо, что привела меня сюда, – прошептала она и мягко коснулась моей щеки. Я даже не успела ничего сказать — её губы нежно коснулись моих, и мир вокруг растворился. Я обвила руками её шею, прижимая к себе ближе, чувствуя её дыхание и тепло.

Когда мы оторвались друг от друга, Джулиана прижалась своим лбом к моему, её глаза блестели.

— Как ты нашла это место? – спросила она тихо.

— Возле прудов их всегда много, – прошептала я. – Я облазила каждый пруд в округе, и здесь всегда больше всего.

Джулиана заливалась смехом, звонким и искренним, а я знала — этот смех запомню навсегда.

— Спасибо, что ты есть в моей жизни, — прошептала она уже серьёзно, её голос дрогнул, а глаза стали чуть влажными, будто внутри у неё поднялась волна чувств, которую она пыталась удержать.

— Я рада знать тебя, Джули-Джу, — прошептала я с улыбкой, поглаживая её пальцы, переплетённые с моими.

— Я рада быть с тобой, Бетти-Бу, — ответила она так же нежно, и её губы тронула едва заметная улыбка.

Я не удержалась и вновь поцеловала её. Поцелуй был мягким, медленным, наполненным чем-то таким глубоким, что у меня внутри всё сжалось. В ту секунду я не хотела отпускать её, не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Я мечтала остаться с ней здесь навсегда, далеко от всех забот, встреч и опасностей. Хоть где угодно — в лесу, в машине, на другом конце мира, главное, чтобы Джулиана была рядом.

Она мягко отстранилась, но её взгляд всё ещё держал меня, не позволяя забыть, что мы здесь и сейчас вместе. Потом Джулиана тихо опустилась на землю, скрестив ноги, и я без колебаний последовала за ней. Земля была прохладной, а воздух напоён ароматом хвои и влажной травы. Несколько минут мы сидели молча, слушая, как вокруг утихает лес, и казалось, что даже природа притихла ради нас.

Голова Джулианы постепенно склонилась на моё плечо. Её руки обвили мою, словно она боялась потерять даже на мгновение это ощущение близости. Мы сидели так до рассвета. Светлячки давно исчезли, растворились в темноте, но нам это было всё равно. Мы не нуждались в огоньках — сияние её глаз и тепло её дыхания заменяли мне весь свет мира. Мы просто сидели, наслаждаясь тем, что мы есть друг у друга, без слов, без лишних движений.

— Наверное, нужно возвращаться? — тихо уточнила она, поднимая на меня сонный, но довольный взгляд.

— Да, а то если я опоздаю на встречу к твоему брату, он убьёт меня, — прошептала я с лёгкой усмешкой, поднимаясь на ноги. Джулиана тоже встала, лениво отряхивая землю с одежды.

Она взяла меня за руку, и мы медленно направились к выходу из леса. Её пальцы всё ещё крепко держали мои, и я чувствовала, как в каждом её движении есть желание продлить этот момент.

Мы сели в машину. Джул устало вздохнула, помассировала ноги и, не думая о том, что это может выглядеть забавно, разулась. Её жест был таким простым и естественным, что у меня на лице появилась улыбка. Я даже не завела двигатель сразу — вместо этого аккуратно взяла её ноги и положила к себе на колени, медленно поглаживая, будто хотела снять всю усталость.

Джул лишь улыбнулась и прикрыла глаза, её дыхание стало размеренным, спокойным. Казалось, ещё немного, и она уснёт прямо здесь. Но я завела двигатель, и машина плавно тронулась с места.

Я подвезла Джулиану к её дому. На прощание она, едва открыв глаза, всё же нашла в себе силы наклониться ко мне и поцеловать. Поцелуй был коротким, но в нём чувствовалась вся нежность, которую она испытывала. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за дверью, и только тогда нажала на газ, направляясь в офис к Джексону.

Конечно, я немного опоздала. Но внутри было ощущение, что оно того стоило.

Зайдя в здание, я быстро направилась к его кабинету. Дверь была приоткрыта, и я вошла, сразу увидев Джексона и ещё одного мужчину, сидящего напротив него. Его взгляд был цепким, тяжёлым — родственник Ашера.

— Ты опоздала, — недовольно произнёс Джексон, прищурив глаза.

Я ничего не ответила, лишь спокойно села в кресло напротив, показывая, что его замечание для меня — мелочь.

— Сразу перейдём к делу, — начала я, собравшись. — Клан Ашера имеет малое значение, но для племянницы мистера Элленсфорта, это в первую очередь важно только потому, что она уже готовилась к этому. Так вот, что вы хотите взять за то, чтобы отказаться от наследования этого клана?

Я смотрела прямо в глаза мужчине, понимая: клан Ашера значит немало, чтобы кто-то просто так отказался. Но мне нужно было, чтобы он сам не захотел этого. Поэтому приходилось лгать.

— Пусть ваша Астрид выйдет замуж в будущем за моего сына, — произнёс он уверенно, не отрывая взгляда от Джексона. Его голос был холоден и спокоен, как приговор. Астрид — старшая дочь Джексона.

Я успела заметить, как вздрогнули мышцы на лице Джексона; в его взгляде вспыхнуло что-то острое и холодное — предупреждение. Через долю секунды он взмахнул рукой, и мужчина, сидевший напротив, откинулся в сторону, словно перестал удерживаться на ногах. Его голова отлетела в сторону от тела. В комнате повисла неловкая тишина, нарушаемая только глухим стуком.

— Больше не нужна ваша помощь, — произнёс Джексон, вставая. Его голос был ровен, но в нём слышалась стальная решимость. Я удивлённо посмотрела на него. — Никто не будет требовать чего-то от моей дочери, — продолжил он, поправив галстук с безупречной невозмутимостью. Это было заявление, от которого не отмахнёшься

Я едва сдержала усмешку и молча встала. Слова закончились — настало время действий. Я вышла из кабинета, чувствуя, как в груди поднимается адреналин: с одной стороны — вкус победы, с другой — та тёмная тень, которую всегда оставляет насилие. Дойдя до машины, я набрала номер Джулианы.

— Привет, детка, — произнесла я в трубку с улыбкой, надеясь, что в голосе слышна та лёгкая игривость, что и ей нравится. Джул тяжело вздохнула при прозвище, и я услышала в этом вздохе усталость и облегчение одновременно.

— Привет, — ответила она мягко. — Как прошла сделка? — сразу спросила она, не давая мне времени на долгий рассказ.

— Ну, твой брат только что избавил нас от последнего наследника, кроме Фины, — произнесла я весело, потому что в этом деле иногда смех — единственная защита. — Так что всё прекрасно.

— Зейд был там? — голос Джул заскрипел от удивления и тревоги.

— Нет, — просто ответила я. — Просто Джексон умеет удивлять.

В этот момент я услышала, как Джул отложила телефон чуть в сторону и крикнула:

— Фина, тебе не нужно брать ещё одежды, у тебя и так там их полно! — её голос до меня всё равно долетел, смешавшись с детским гомоном. — Извини, — снова тихо произнесла Джулиана в трубку.

— Что происходит? — спросила я, чувствуя, что разговор принимает иной оборот.

— Фаб и Фина возвращаются в школу, — проговорила она со вздохом. — Смерть отца не отменяет занятия.

Я не удержалась и чуть саркастично произнесла:

— Бедные дети.

Джул лишь снова вздохнула — в этом вздохе было и сожаление, и какая-то готовность продолжать жить дальше, несмотря ни на что. Затем в фоновом шуме послышался её голос:

— Фаб, поспеши! — она крикнула сыну. — Извини, мне нужно идти и подогнать их, иначе мы никогда не выедем.

— Ладно, позвонишь мне позже? — уточнила я, чувствуя, что хочу снова услышать её голос, прежде чем погрузиться в рабочую рутину.

— Да, конечно, — ответила она, и я уловила в её голосе усталую, но тёплую улыбку. — Пока.

Она повесила трубку, и на другой конец линии опустилось небольшое, но важное молчание — такое, которое говорит больше всяких слов. Я глубоко вдохнула и направилась дальше по своим делам, не спеша забывать ни светлячков, ни её голос.

Я направилась в офис, чтобы проверить все сделки, которые накопились за последние дни. Слишком много всего свалилось разом, и я понимала, что откладывать больше нельзя. Придя туда, я сразу же направилась к себе в кабинет — привычный запах бумаги и кофе встретил меня, и на какое-то мгновение стало спокойно. Закрыв за собой дверь, я села в кресло и начала разбирать документы. Бумаги были повсюду: на столе, в ящиках, даже на подоконнике.

Я внимательно перечитывала договоры, внося правки, делала заметки и ставила галочки возле пунктов, которые нужно будет обсудить с юристами. Среди всей этой кипы я нашла список должников, которым давно следовало напомнить о моем существовании. Сжав губы, я отметила для себя несколько фамилий и уже представляла, как буду звонить им в течение дня.

Сделав глубокий вдох, я откинулась на спинку кресла. Усталость давала о себе знать, но останавливаться было нельзя. Я собиралась уже позвонить одному из помощников, чтобы дать указания, как вдруг в дверь постучали.

— Войдите, — громко произнесла я.

Дверь тут же распахнулась, и в проеме появилась Джулиана. Ее вид был для меня полной неожиданностью, и я невольно поднялась с кресла.

— Что ты здесь делаешь? — удивленно спросила я.

— Ты занята? — осторожно уточнила она, заходя внутрь.

Я улыбнулась краем губ и покачала головой.

— Для тебя я всегда свободна.

— Тогда не хочешь сходить со мной за кофе? — предложила она.

Я, не раздумывая, кивнула, и мы вместе направились к выходу.

— Ты уже отвезла Фину и Фаба? — спросила я по пути.

— Да. Хотя, как обычно, они притащили туда ещё половину вещей. — Джулиана устало вздохнула, и я заметила в ее глазах легкую усталость, но вместе с тем и облегчение.

Мы вышли из офиса и направились к ближайшей кофейне. Город жил своей жизнью: машины сигналили, люди спешили по делам, а я впервые за день почувствовала легкость, просто находясь рядом с ней. Но как только мы подошли к дверям кофейни, мой телефон зазвонил.

— Я возьму кофе, — сказала Джулиана и скрылась за стеклянной дверью, а я осталась на улице отвечать на звонок.

На экране высветилось имя: Рафа. Я мягко улыбнулась и приняла вызов.

— Да, дорогая?

— Ты вернешься к ужину? — раздался сразу ее голос, немного взволнованный, но привычно нежный.

— Надеюсь, но у меня ещё много работы. Постараюсь освободиться, — ответила я, глядя на прохожих, которые торопились по тротуару.

— Если что, я схожу на каток на дополнительные занятия, а потом, возможно, заскочу к Мередит. Ты не против? — осторожно уточнила она.

— Мередит... это та подруга со школы? — уточнила я, осматривая вывески.

— Да. И я приготовила макароны, они на плите. Если ты вдруг придешь раньше, сможешь перекусить.

— Спасибо. Только не засиживайся у Мередит допоздна, ладно? — попросила я мягко.

— Хорошо, к восьми буду дома, — пообещала она. — Кстати, у меня сегодня отличные оценки по математике и испанскому!

Я улыбнулась.

— Ну, ты же испанка, в конце концов.

— Эти двадцать п'ять процентов никак не дают мне автоматического знания языка, — вздохнула она.

Я тихо хмыкнула.

— Ладно, ты умница. Я тобой горжусь, — произнесла я, и на сердце стало чуть теплее.

— Спасибо, пока, — произнесла она и повесила трубку.

Я оглянулась. Прошло уже достаточно времени, чтобы Джулиана вернулась с кофе, но её всё ещё не было. Неприятное чувство тревоги сразу же пронзило меня, и я резко направилась внутрь.

Войдя, я увидела её почти сразу. Джулиана стояла неподалёку, держа в руках стаканчики с кофе, но её лицо было напряжённым. Она поставила стаканчики на столик возле неё. Она была явно злой. И причина этому стояла прямо перед ней. Клаус.

Я подошла ближе, скрестила руки на груди и уставилась ему прямо в глаза, не скрывая злости.

— Что происходит? — холодно спросила я.

Взгляд скользнул по залу. Вдалеке, у столиков, стояли остальные Майклсоны. Они не вмешивались, но следили за каждым нашим движением. Словно ждали, чем всё закончится.

— Я сказала тебе "нет", и это должно было быть достаточно ясным ответом для тебя, — голос Джулианы дрогнул от ярости, но она звучала твёрдо. — Я ясно дала понять: тебе не видеть ни Фины, ни Фаба.

— Я их отец, — прошипел Клаус, наклонившись чуть ближе. Его глаза сверкали яростью, и в зале повисла напряжённая тишина.

— Я сказала тебе "нет"! — злее выкрикнула Джулиана, и её рука едва не задрожала от переполнявших эмоций. — И ты им не отец.

— Если ты не расскажешь им правду, это сделаю я, — угрожающе произнёс он.

Я приподняла бровь, готовая вмешаться, но не успела. В следующее мгновение Джулиана ударила его кулаком прямо в челюсть. Звук был громким, и несколько посетителей кофейни обернулись.

— Ты угрожаешь мне? Серьёзно? — её голос был ледяным. — Придумай что-то поинтересней.

Я заметила, как Майклсоны, наблюдавшие со стороны, сделали несколько шагов ближе. Атмосфера становилась всё более напряжённой.

— Я убила тебя однажды, не моргнув и глазом, — холодно предупредила Джулиана, — и если мне придётся сделать это снова — я сделаю.

С этими словами она резко развернулась и быстро ушла, оставив нас в тишине.

Я осталась стоять на месте и, не сдержавшись, расплылась в улыбке.

— Джулиана — один, Клаус — ноль, — произнесла я с насмешкой.

Его взгляд стал жестким, мрачным, полным ненависти.

— Я же говорила тебе, — продолжила я уверенно, — что в конце концов ты исчезнешь из её жизни. А я останусь.

— Да, но не забывай, что она была создана для меня, — с нажимом бросил он, словно ударив словами.

Я даже не моргнула.

— Настолько "создана для тебя", что трахается со мной. Что делится со мной своей жизнью. Что смеётся со мной. Что любит меня. А ты можешь продолжать убеждать себя в обратном, если так легче, — произнесла я с насмешкой. — Но правда в том, что этого никогда не было. Ты никто в её жизни. И в жизни её детей. Не твоих детей.

Внутри меня говорила ревность, но я не позволяла голосу дрогнуть.

— Я та, кто заставляет её улыбаться. Я та, кто исполняет её мечты, — добавила я, склонив голову набок и глядя на него с презрительной ухмылкой.

— А я тот, кто построил дом её мечты, — хищно напомнил он.

И это стало его ошибкой.

— Это была твоя ошибка, — холодно сказала я и исчезла с кофейни.

Я знала этот дом лучше, чем он думал. Слежка за Джулианой оставила свои следы: адреса, маршруты, места, где она бывала, — всё это было у меня в памяти. Я оказалась внутри, и воздух здесь казался затхлым от чужих воспоминаний. Меня пробрал нервный смешок — и тут же перерос в глухую ярость.

Кресло стояло в уголке — я подтолкнула его так, что оно с глухим скрипом отъехало в сторону. В голове мелькали картинки, как он трахал её повсюду. Я шла по дому и оставляла за собой след разрушения, как будто выдыхая всю собственную боль.

В библиотеке, где когда-то собирались её мысли, стояли полки с аккуратно расставленными томами. Я провела рукой по корешку одной книги — и с одной полки посыпались книги. Я брала их в охапку и бросала на пол, слыша глухие удары, которые отдавались внутри меня эхом. Кажется, дом отвечал на мою злость глухим стуком стекла и сожалением.

Я вошла в комнату, которую раньше видела только краем глаза — дверь там всегда была заперта. Я взмахнула рукой, теперь замок легко поддался, дверь слетела с петель. Это была мастерская Клауса. Здесь всё было посвящено ей: полотна, карандашные наброски, холсты в рамках. Не портреты в привычном смысле — скорее фрагменты жизни, моменты, пойманные кистью: улыбка, жест, взгляд, сцены, которые знала только она. Каждый холст напоминал мне о том, чего у меня нет.

Рука сама потянулась к канцелярскому ножу на столе. Я подошла к первому полотну и одним резким движением провела лезвием по поверхности. Ткань заскрипела — и образ, который был частью чужой приватности, начал разваливаться на куски. Словно режешь не полотно, а ту связь, что связывала её с этим домом. Один за другим — холст за холстом — я рвала рисунки до тех пор, пока в комнате не остались рваные крохи бумаги и краски.

— Какого хуя? – удивленно прошептала я.

Остановившись, я уставилась на один из рисунков, который особенно разъярил меня. На нём была Джулиана стоящая на коленях, а из её рта стекали струи белой жидкости. Меня бросило в дрожь от мысли, что кто-то мог владеть этими моментами больше, чем она сама. Я схватила нож и начала резать с новой стремительностью — уже не ради холста, а ради того, чтобы стереть следы чужой близости.

В руках у меня оказалось несколько самых отвратительных фрагментов — не картинки, а остатки — и я понесла их на кухню. Сердце колотилось, как бешеное, мысли путались, а в груди было слишком много огня. Я открыла шкаф с чашками и просто столкнула их все; фарфор гулко ударился о пол, словно подтверждая мою разворачивающуюся бурю. Разные виды чаев тоже полетел на пол.

Я подошла к плите. Включив газ, я не думала о последствиях — думала только о том, как освободиться от этого чувства бессилия. Я ждала некоторое время, а потом я поднесла к остаткам полотен спичку. Пламя вспыхнуло очень быстро; запах горелой краски и бумаги ударил в нос, и в комнате всё погрузилось в оранжевый миг. Я вышла на улицу и наблюдала за тем, как свет поглощает то, что было выставлено напоказ.

Я стояла в сумерках и улыбалась — не от радости, а от странного облегчения. Это была не победа; это была катастрофа, устроенная внутри меня. Я знала, что за этим последует — и страх, и свобода, и ещё больше боли. Но в этот момент я позволила себе быть самой собой: ревнивой, жестокой, ранимой. И эта мысль была одновременно и ужасна, и сладка.

***

Фабиано

Мой взгляд был устремлён в потолок, пока я слушал мягкий голос Рафы. За окном лениво ползли тучи, отбрасывая в комнату тусклый, почти бесцветный свет — как будто весь мир решил немного притихнуть и подождать. Телефон тихо вибрировал у моего уха, и в этой вибрации было что-то спокойное, почти привычное.

— Так я не понимаю, зачем орать, если даже неправильно ответил человек? — жаловалась она на учительницу, голос её дрожал от раздражения и некой тонкой обиды. Какая-то училка орала на подругу Рафы, и та расплакалась. Мне это не сильно было интересно. Мне просто нравилось слушать Рафу. В её голосе было столько тепла, что мне стало легче, хоть я и не понимал почему. — Кстати, вы надолго останетесь в Мистик Фолз? — уточнила она, будто проверяя карту моих планов.

Я перевёл взгляд с потолка на окно.

— Ну, кстати, я только сегодня вспомнил, что нам всё ещё нужно сделать это глупое семейное древо, — возмутился я, стараясь придать голосу остроумный тон. — Ведь всем насрать, что мы в трауре по нашему папаше.

Она замолчала на секунду; я слышал, как она глотает, как будто подбирает слова.

— А ты больше всего в трауре? — произнесла она затем саркастически, намекая на то, что я сам его убил. Тон её был лёгкий, но в словах проскальзывала тень — та самая, которую мы оба упорно игнорировали.

— Ну им это неизвестно, — пожал плечами я. Мои плечи, будто под тяжестью чьих-то взглядов, дернулись. На другом конце провода Рафа вздохнула — длинный, глубокий вдох, словно она пыталась втянуть меня в себя, удержать.

— Тебе стало легче? — уточнила она тихо. — Легче от его смерти.

Вопрос повис в комнате, как лезвие на нитке. Я услышал, как где-то в коридоре захлопнула дверь, шум приближающегося ветра, запах кофе из кухни.

— Думаю, что да, — ответил я напряжённо. В словах было столько же правды, сколько и попытки сделать боль тише. Мне хотелось верить, что со временем пустота станет привычным местом для шагов, а не дробью в груди.

— Скоро моё соревнование? Ты будешь? — смягчила тему Рафа, сменив тему на более лёгкую — как будто так можно было вытеснить мрак.

— Конечно, — кивнул я сам себе, хотя она меня не видела. И в тот же момент я резко повернул голову: в комнату вошла Фина. Комната, где жил я и мой сосед Том, сейчас пустовала от вещей Тома — он уехал на пару дней — но здесь было много чужих воспоминаний, которые умудрялись устраивать свои тени.

Я уставился на сестру. Она сложила руки на груди.

— Подожди секунду, Фина приперлась, — сообщил я и немного отложил телефон от уха, чтобы Рафа не слышала моего раздражения.

— Что тебе нужно? — спросил я зло, недовольно глядя на сестру.

— Зальцман уже достаёт меня с этим проектом, — недовольно произнесла она. — Нужно сходить за фотографиями домой и сделать этот дурацкий проект.

Я устало вздохнул.

— Я схожу, — произнёс я, вставая с кровати, никому этот глупый проект не сдался.

— Я с тобой, — заявила Фина. Я недовольно уставился на неё; в её глазах — смешение заботы и соперничества. — Что? В прошлый раз ты очень хорошо сходил за фотографиями и теперь у нас нет отца. Одного я больше тебя не отпущу.

Я закатил глаза: в её словах было столько обвинения, что можно было накормить им целую армию. Но я ничего не сказал — проще промолчать, пока не станет слишком поздно.

— Извини, мне нужно идти, — сказал я Рафе по телефону, и в голосе моём прозвучала усталость, которую не скрыть.

— Ладно, я люблю тебя, — прошептала она на прощание. В её словах было столько искренности, что я невольно улыбнулся, несмотря на всё.

— Я тоже люблю тебя, — ответил я и оборвал звонок. Перевёл взгляд на Фину, которая сделала вид, будто её сейчас стошнит.

— Меня щас вырвет, — скривилась она. Но в её мыслях читалось нечто другое: страх, раздражение и — возможно — та самая забота о том, чтобы удержать меня в известных границах нашей семьи.

— Поверь, я чувствую то же самое, когда смотрю на тебя и твою подружку — мини-копию Беатрисы, – произнёс я, а она зло посмотрела на меня, глаза её сузились, будто она готова была вцепиться в меня когтями. Я лишь взмахнул рукой, и мы переместились в подвал нашего дома, туда, где мама хранила старые вещи и фотографии, покрытые слоем пыли и воспоминаний. Мы редко сюда спускались — воздух был тяжелый, пахло сыростью, старой бумагой и чем-то забытым, почти запретным.

Фина сразу же нашла включатель и включила тусклый жёлтый свет, который заскрипел вместе с лампочкой, будто и она долго спала. В подвале было холодно, я даже почувствовал, как кожа покрылась мурашками. Мы начали рыться в коробках с фотографиями: картон хрустел, когда мы высыпали содержимое прямо на пол, чтобы лучше рассмотреть. Бумага была местами надорвана, края выцвели, но всё равно эти снимки хранили слишком много.

Перед нами лежали фотографии мамы ещё молодой, наших дядей и тёть, которых мы едва помнили. Внезапно Фина засмеялась, откинув волосы назад, и протянула мне снимок. Я ошарашено посмотрел: дядя Джонни стоял в окружении двух девушек, обнимал их так, будто был их собственником, а третью ещё и целовал. Я фыркнул, но удивления не было — он и сейчас вёл себя точно так же. На полу перед нами появлялись десятки фотографий: вечера, вечеринки, поездки, какие-то мероприятия, полные смеха и хаоса.

Я замер, уставившись на одну особенную фотографию: мама стояла в клубе, улыбалась так широко, что я едва узнал её. Она обнимала тётю Кармелию и дядю Касса, которых мы почти никогда не видели, а рядом стояли ещё какие-то родственники. Лица счастливые, беззаботные, такие чужие в сравнении с той мамой, которую мы знали.

Следующий снимок заставил меня хмыкнуть: мама танцевала на столе, руки раскинуты, волосы растрёпаны, глаза сияли. Я сразу же показал фото Фине, и она ошарашенно уставилась на изображение, будто видела привидение.

— Я не знал, что мама была хоть немного весёлой в молодости, — произнёс я, пытаясь скрыть удивление, пока Фина всё ещё разглядывала снимок.

— Я думала, она только за уроками сидела, — удивлённо сказала она, и в этот момент мы поняли друг друга без слов. Будто впервые увидели маму не строгой и серьёзной, а живой, дерзкой, настоящей.

Мы быстро принялись искать другие фотографии, теперь уже не ради проекта, а ради этой новой стороны её жизни. Я наткнулся на фото, где мама курила вместе с дядей Джонни и дядей Зи, и она выглядела так, словно ей всё было нипочём. На другой фотографии она смеялась, держа бокал шампанского и пьяненько тянулась к горлышку бутылки. И что самое странное — все эти снимки были сделаны до её восемнадцатилетия.

— Она была совсем другой, — прошептал я, чувствуя, как будто мы разгребаем не просто фотографии, а целую скрытую жизнь.

Фина молчала, но я видел, как её пальцы дрожали, когда она брала новые снимки, и в глазах мелькала смесь восхищения и удивления. Мы словно открыли дверь в прошлое, в которое нас никогда не приглашали.

— А нам нельзя прогуливать школу, даже когда у нас папаша умер, — возмутилась Фина, протягивая мне фотографию, на которой мама весело плескалась в бассейне посреди шумной вечеринки. На снимке было солнце, яркие коктейли и улыбки, а я лишь тяжело вздохнул, ощущая, как сердце сжимается. Но через секунду я будто оцепенел: мой взгляд упал на пачку фотографий из фотобудки.

Я замер, не в силах поверить в то, что вижу. На кадрах была мама... и Беатриса Пемброк. Первые фото выглядели относительно безобидно: они обнимались, хохотали, прижимались щеками. Но дальше — мама целовалась с Беатрисой, а в последнем снимке мама сидела сверху на ней, и оба выглядели слишком счастливыми, слишком настоящими.

Фина сразу заметила моё смятение и прищурилась.

— Что ты там нашёл? Её нюдсы? — усмехнулась она, но в голосе чувствовалось напряжение. Она выхватила фотографии прямо из моих рук, и её улыбка мгновенно исчезла. Она застыла, уставившись на снимки, будто время вокруг нас остановилось.

Я смотрел на неё и не был уверен, что уместно молчать. Я знал, что у Фины была своя история с Беатрисой, и теперь не понимал — эти фотографии разбивают её или оживляют что-то, что она пыталась забыть.

— Ты в порядке? — спросил я тихо, и Фина резко кивнула, хотя лицо её оставалось каменным.

Она потянулась к большой картонной коробке, откуда выпали эти фотографии, и достала целую кипу. Мы вдвоём уставились на десятки снимков. Мама и Беатриса были везде. На одних они просто держались за руки и смеялись. На других — целовались так страстно, что снимки будто дышали этим моментом. На третьих — кто-то из них сидел на коленях у другой, или же держали её на руках, как влюблённые из кино.

Моё дыхание сбилось, когда я наткнулся на фотографию из ночного клуба: Беатриса наклонилась к груди мамы и слизывала оттуда текилу. На другом снимке мама смотрела в сторону, её глаза блестели, а руки Беатрисы крепко сжимали её грудь. Эти фотографии рушили весь образ строгой, холодной женщины, которую мы знали.

— Понятно теперь, почему она так быстро приняла тебя, — произнёс я глухо, не до конца понимая, обращался ли к себе или к сестре. В словах звучало больше горечи, чем хотелось.

Фина ничего не ответила. Она сжала губы, отложила почти все снимки и схватила лишь несколько нужных для дурацкого проекта. Потом резко поднялась и, не глядя на меня, направилась к выходу из подвала. Я вздохнул и пошёл за ней, чувствуя, как воздух там становился всё более тяжёлым.

Она замерла прямо в дверях, и я врезался в её спину, недоумённо подняв голову. Фина стояла, не двигаясь, будто вкопанная.

— Да вы издеваетесь... — прошептала она, и её голос прозвучал надтреснуто, почти срываясь.

Я проследил за её взглядом и тоже застыл. У стены, прямо напротив нас, стояла Беатриса. Тень скользнула по её лицу, взгляд был устремлён куда-то в пустоту, и от этого становилось только страшнее.

— Что она здесь делает? — зло, почти сквозь зубы, прошипела Фина.

А я молча смотрел, чувствуя, как сердце громко стучит в висках, и понимал, что ответы сейчас будут опаснее любых вопросов.

— Что ты здесь делаешь? — услышали мы голос мамы, которая быстро приближалась к Беатрисе. Она вышла именно с той стороны, куда смотрела Беатриса, и в комнате сразу стало напряжённее.

— Хотела убедиться, что ты в порядке после сегодняшнего, — произнесла Беатриса спокойным тоном, хотя в её глазах мелькала тревога. Когда мама подошла к ней вплотную, та неожиданно достала из-за спины букет пионов. Я заметил, как мамины губы расплылись в искренней улыбке. Такой я её почти никогда не видел. Отец за все шестнадцать лет брака ни разу не подарил ей цветов.

Мама аккуратно взяла букет в руки, прижала к себе, а затем, приподнявшись на носочки, притянула Беатрису за шею и поцеловала её так, будто весь мир исчез.

— Спасибо, — прошептала она, всё ещё улыбаясь, и эта улыбка осветила её лицо так, как будто она снова была той молодой девушкой с фотографий. Я редко видел её такой счастливой. — Где ты была? — уточнила мама уже мягче, хотя голос её всё же звучал с ноткой подозрения.

— Если я расскажу правду, ты убьёшь меня, — просто ответила Беатриса, внимательно наблюдая за тем, как мама ставит цветы в вазу и поправляет лепестки.

— Теперь я просто обязана узнать правду, — с полусерьёзной угрозой сказала мама, но в её глазах блеснуло любопытство.

— Сжигала дом твоего бывшего, — ответила Беатриса с такой же лёгкостью, будто сказала, что ходила в магазин за хлебом.

— Ты же и так сожгла дом Ваелусов... — мама резко замолчала, словно в голове у неё сложилась слишком опасная догадка. — Ты же не сделала то, о чём я думаю? — её голос стал жёстким, почти угрожающим.

— Думаю, что да, — с полной уверенностью ответила Беатриса. В её тоне не было ни капли раскаяния. Мама зло посмотрела на неё, губы сжались в тонкую линию. — Что? Он грубиян. И, к тому же, ты была моей ещё до того, как он узнал о твоём существовании, — добавила Беатриса, будто этим всё объяснила.

— Всё ещё не повод сжигать дома, — холодно бросила мама.

Но Беатриса лишь усмехнулась, подошла ближе и обняла её сзади, нежно коснувшись губами её шеи. Я видел, как мама на секунду прикрыла глаза, позволяя себе эту слабость, которую она почти никогда никому не показывала.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, — прошептала Беатриса, и её голос звучал почти отчаянно.

— Я люблю тебя тоже, — призналась мама так же тихо, но в её словах прозвучало больше правды, чем в любых других признаниях, которые я когда-либо слышал.

Я почувствовал, как рука Фины нашла мою. Её пальцы дрожали, и, прежде чем я успел что-то сказать, она сжала мою ладонь сильнее. И в следующую секунду — резкий толчок, вспышка, и мы исчезли из дома, оставив маму и Беатрису наедине.

Мы оказались прямо в коридоре школы. Холодные стены, запах дешёвого моющего средства и шум далёких шагов резко вернули нас в реальность. Я всё ещё слышал эхо их слов в голове, а Фина не отпускала мою руку, хотя смотрела куда-то в сторону, сжав зубы так, что по её лицу было ясно — лучше сейчас молчать.

***

Я и Фина занимались проектом, хотя правильнее сказать, что занимался им я, а она только сидела рядом и критиковала каждое моё движение. Я старательно приклеивал фотографию тёти Хлои на наш плакат, когда в тишине раздался звонок телефона. Экран высветил слово «Мама».

Я быстро ответил:

– Алло?

– Фина как обычно не отвечает на мои звонки, – недовольно произнесла мама. В её голосе чувствовалось раздражение.

Я машинально бросил взгляд на сестру, которая и ухом не повела.

– У неё, наверное, как обычно выключен звук или стоит «не беспокоить», – пробормотал я, пытаясь оправдать Фину. Но та даже не посмотрела на меня – продолжала выбирать, какую именно свою фотографию мы должны приклеить.

– Вы сможете быть дома как можно скорее? – спросила мама. На этот раз её голос прозвучал напряжённо, слишком серьёзно.

– Да... – протянул я, чувствуя, как в груди сжалось.

– Хорошо. Мне нужно серьёзно поговорить с вами, – добавила она.

У меня чуть сердце не остановилось. Мне показалось, что звонок оборвался слишком резко, как будто сама тишина в комнате стала тяжелее. Я медленно опустил телефон на стол и испуганно посмотрел на Фину. Она, конечно, всё слышала.

– Ты что-то натворила? – первым делом спросил я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Фина лениво пожала плечами, будто её это вообще не касалось.

– Может, дядя Джонни не до конца замял скандал, и мама узнала о тех фотографиях? – предположила она уже напряженно. – Или... узнала о твоём убийстве. – Она хмыкнула, но я заметил, как на мгновение её глаза дрогнули. – Или, может быть, она хочет рассказать о своих отношениях с Беатрисой.

Я сжал губы.

– Надеюсь, последнее, – вздохнул я, пытаясь успокоить самого себя.

– Господи, пусть только ничего серьёзного, – почти умоляюще произнесла Фина, бросая фотографии на стол.

В следующую секунду мы перенеслись домой.

Мама сидела на диване, скрестив руки, и выглядела так, будто ждала приговора. Увидев нас, она резко поднялась, обняла обоих сразу и прижала к себе сильнее, чем обычно.

– Мам?.. Всё в порядке? – спросила напряжённым голосом Фина, вцепившись в её руку.

– Лучше сядьте, – спокойно, но слишком серьёзно произнесла мама. Её взгляд был жёстким, и я уже понял – что-то точно случилось. – Мне нужно рассказать вам кое-что важное.

Мы с Финой одновременно опустились на диван по обе стороны от неё. Мама села между нами и взяла каждого за руку. Её ладони дрожали. Мы с сестрой испуганно переглянулись – сердце у меня билось так громко, что я едва слышал дыхание.

– Мы же не приёмные? – выстрелила Фина, не выдержав паузы.

– Нет! – резко отрезала мама. – Разве не видно? – она быстро оглядела нас и себя. И действительно, мы были её копиями – те же глаза, те же волосы. Всё одинаковое.

– Просто ты так говоришь, – тихо пробормотала Фина, – что действительно кажется, будто мы приёмные.

Мама тяжело вздохнула, сжала наши руки ещё сильнее и, наклонившись ближе, произнесла:

– Я не знаю, как начать, поэтому буду говорить как есть, – наконец произнесла мама, и её голос дрогнул. Она сжала наши руки так сильно, что стало больно. – Когда-то я влюбилась. Искренне влюбилась в одного человека.

У меня в голове вихрем пронеслось одно имя – Беатриса. Сердце болезненно кольнуло. Неужели она собиралась рассказать про неё? Но я лишь стиснул зубы и продолжал молча слушать.

– Но этот человек был врагом моей семьи, – продолжила мама. – Это мучило меня, разрывало изнутри. С одной стороны – сильные чувства, с другой – долг и ненависть, которую я обязана была разделять.

Фина нахмурилась и скрестила руки на груди.

– И? – нетерпеливо бросила она.

– Но потом появилась ведьма, – мама перевела взгляд куда-то вдаль, словно снова видела то прошлое. – Она рассказала мне, что мои чувства к этому человеку не были настоящими... что я была создана для него. Создана, чтобы остановить войну.

Я резко выпрямился.

– Что значит «создана»? – спросил я, но она будто не слышала.

– Со временем, – мама замялась, – выяснилось, что человеком, который должен был остановить войну, была вовсе не я.

В комнате повисла тягучая тишина. Я и Фина переглянулись – в глазах сестры отражалось то же недоумение, что и во мне.

– Когда я забеременела от него, – продолжила мама, – мои чувства резко исчезли. Полностью. Будто их никогда и не существовало. И я поняла почему. Причина была в вас. – Она обвела нас взглядом, глаза её наполнились слезами. – Именно вы были созданы, чтобы остановить войну. Я была лишь сосудом, чтобы дать вам жизнь. Когда моя миссия была выполнена – мои чувства исчезли.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Сосуд? Созданы? Слова отдавало холодом, будто нас лишали чего-то человеческого.

– Я давно рассталась с этим человеком, – мама говорила теперь тише, почти шепотом. – И никогда не рассказывала ему о вас. Потому что... – она сжала губы, в её глазах вспыхнула ярость. – При нашей последней встрече он пытал ваших дядей. Я не выдержала и убила его.

Мама замолчала.

– Я скрывала вас от него, потому что знала, что нормальной семьи у нас не получиться.– спокойно, но тяжело кивнула мама – Я знала, что нормальными родителями мы не будем. Поэтому предпочла сделать выбор, который сделала.

В комнате стояла гнетущая тишина. Я слышал, как гулко стучит моё сердце.

– Но недавно он узнал о вас, – тихо добавила мама, – и теперь хочет общаться.

– Что? – я едва не вскрикнул. – Но ты же сказала... ты же убила его!

– Я думала, что убила, – мама закрыла глаза, думая. – Но он выжил. И он узнал о вас. Он хочет общаться с вами. Но выбор только за вами, – произнесла она твёрдо. – Я запрещала ему приближаться к вам. Но если вы захотите – я обязана позволить вам увидеться с ним.

Она замолчала. Несколько секунд стояла полная тишина, будто мир задержал дыхание.

– Ваш отец, – наконец произнесла она, каждое слово давалось ей с трудом, – это Клаус Майклсон. Отец Хоуп.

У меня перехватило дыхание.

Фина уставилась на маму так, будто увидела её впервые.

– Ты шутишь, да? – её голос звучал истерично. – Это просто дурная шутка?!

– Я хотела, чтобы вы знали эту историю именно от меня, – продолжила мама, стараясь говорить спокойно, – а не только из его уст.

Я сидел, ошеломлённый, не в силах даже пошевелиться. В голове крутилась лишь одна мысль: наш отец – это Клаус Майклсон.

– Что?.. – ошарашенно произнесли мы с Финой почти одновременно. Слово прозвучало слишком громко, словно вырвалось изнутри против нашей воли.

– Я знаю, – тихо кивнула мама, избегая встречаться с нами взглядом. – Но я должна была вам рассказать.

Я чувствовал, как внутри всё сжалось. Секунды тянулись, как вечность. Фина первой нарушила молчание:

– Почему вы расстались? Ещё раз... – её голос дрожал, но она старалась казаться спокойной.

Мама прикрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Он не знал, кто я. А я знала, кто он... и кто он для моей семьи. – В её голосе звучала горечь. – Чувство предательства съедало меня. Я жила в постоянном страхе, в постоянном конфликте с самой собой. А потом... – она запнулась, и на её лице появилось выражение стыда. – Потом я ещё и изменила ему.

Мы с Финой переглянулись. Я видел, как её брови дрогнули, словно она тоже не знала, что сказать.

– Этот поступок – один из самых ужасных, что я совершала, – продолжила мама. – Простите меня, что я не рассказывала вам раньше. Простите за то, что не давала вам общаться с ним. Просто... – она посмотрела прямо в глаза мне, потом Фине, и её голос стал мягким. – Наша семья сама по себе приносит слишком много опасности. А семья Майклсонов – ещё больше. Единственное, что меня заботило и заботит – это ваша безопасность.

Она протянула руки и нежно коснулась наших щёк. Её ладони были теплыми, и в тот момент я впервые почувствовал, как сильно она дрожит. Я не нашёл слов и просто обнял её. Через секунду к нам присоединилась и Фина. Мы сидели так втроём, прижимаясь друг к другу, словно боялись, что если отпустим – всё исчезнет.

– Он пытал дядей? – наконец осмыслил я услышанное. Голос прозвучал хрипло.

Мама лишь тяжело вздохнула, и этого ответа хватило.

– Вы могли бы встретиться с Клаусом, – осторожно произнесла она после паузы. – Пообщаться. Он бы хотел этого.

– Может, и так, – я сжал кулаки. – Но то, что он наш отец, не добавляет желания общаться с ним.

Я бросил взгляд на Фину, ожидая её реакции.

– Хоуп сама рассказывала, что видит его раз в сто лет, – усмехнулась она, но в её голосе чувствовалась горечь. – Так что смысла особого не вижу. Всё равно он никогда не будет рядом по-настоящему.

– Вам всё же стоит встретиться, – мягко, но настойчиво сказала мама.

Я глубоко вздохнул.

– Если ты этого хочешь... то ладно, – наконец согласился я.

Фина тоже нехотя кивнула.

Мама улыбнулась сквозь слёзы, потянулась и поцеловала сначала Фину в щёку, а потом меня.

– Я люблю вас больше всего на свете, – прошептала она.

Тот день мы провели дома. В школу так и не вернулись. Словно весь мир остановился, давая нам шанс переварить сказанное. Я заметил, как Фина сразу же написала Хоуп – коротко, сдержанно, но я видел, как дрожали её пальцы. Мы втроём смотрели какие-то глупые фильмы, смеялись там, где раньше даже не улыбнулись бы. Казалось, мы отчаянно цеплялись за эти часы спокойствия.

На следующий день стало ясно: мама обо всём договорилась. Она не говорила, как именно, но её глаза выдавали волнение. Мы шли к кафе, где нас ждал наш отец.

Сердце билось так громко, что я боялся, оно выскочит из груди. В голове крутился один вопрос: а готов ли я вообще увидеть его?

– Я буду здесь, на случай если что-то случится, – тихо сказала мама, прежде чем мы вошли. – Если вам что-то не понравится, сразу уходите.

Мы с Финой переглянулись и синхронно кивнули. Сердце у меня бешено колотилось, ладони вспотели. Мы толкнули дверь и вошли внутрь.

В кафе стояла лёгкая музыка, запах кофе и выпечки, но для меня всё это было гулом на фоне. Наши взгляды сразу наткнулись на компанию у дальнего стола. Клаус был не один – он притащил с собой всю семейку.

Я и Фина одновременно тяжело вздохнули.

Мы направились к ним, чувствуя, как внимание посетителей кафе переключается на нас: напряжение от этой встречи буквально давило. При нашем приближении Майклсоны поднялись из-за стола.

– Привет, – произнесли мы с Финой почти одновременно, и прозвучало это слишком натянуто.

– Привет, – ответили они так же, и в их голосах не было лёгкости.

Клаус сделал шаг вперёд, его взгляд метался между мной и Финой.

– Джул рассказала вам, что... – начал он, но я резко перебил.

– Что вы наш отец? Да. – Я скрестил руки на груди. – Но это ничего для нас не меняет. Мы здесь только потому, что мама хотела этого.

Я заметил, как у него на лице промелькнула тень раздражения, но он сдержался.

– Вы слышали историю лишь от её лица, – сказал он, голос стал твёрже. – Стоит выслушать и от моего. Она изменила мне. Поэтому мы расстались. А потом все эти годы скрывала вас от меня.

– Это всё мы и так знаем, – холодно ответила Фина. – И при этом мы всё ещё не горим желанием иметь отца.

Клаус напрягся. Его глаза сверкнули, и он процедил:

– Я ваш отец.

– И что? – я встретил его взгляд без тени страха. – Я уже убил одного ублюдка-отца. Второго мне не нужно.

Я заметил, как напряглась вся его семейка. Элайджа встал чуть ближе, его голос был мягким, но в нём звучала твёрдость:

– Мы мало знаем друг друга. Возможно, вам стоит дать шанс.

– Я не вижу смысла узнавать людей, которых вижу в последний раз в своей жизни, – ответил я, не сводя глаз с Клауса.

– Нам не нужен отец, – твёрдо сказала Фина. – Мама отлично справляется с обеими ролями. Так что оставьте нас в покое.

Я наклонился чуть вперёд и процедил:

– Если не хотите оказаться под землёй. – Внутри меня всё кипело, голос звучал угрожающе. – Мама говорила, что убила тебя однажды. Мы дети только своей матери. Только её.

Клаус резко поднялся, его стул громко заскрипел.

– Это то, что заставила она вас сказать? – его голос стал опасно низким.

Я тоже поднялся, чувствуя, как воздух в кафе словно сгущается.

– Нет. Просто у вас слишком высокое самомнение, чтобы поверить, что кто-то не хочет иметь ничего общего с вами, – сказал я с холодной улыбкой.

Фина поднялась следом, её взгляд был ледяным.

– Оставьте нас в покое, – произнесла она, ни на секунду не дрогнув.

– Это подростковый бунт говорит в вас, – процедил Клаус, его губы скривились.

Я закатил глаза.

– Нет. Это здравый смысл. – Я подчеркнул каждое слово. – Наша жизнь только стала лучше. Так что не портите её нам.

Фина развернулась и направилась к выходу. Я бросил на Майклсонов последний взгляд и пошёл за сестрой.

Мы вышли на улицу. Свежий воздух обрушился на меня, и только тогда я понял, как сильно дрожал внутри всё это время. У обочины ждала мама. Она подняла голову, и наши взгляды встретились.

Её глаза были полны тревоги.

– Так быстро, всё в порядке? – сразу спросила она, с тревогой в голосе, будто боялась услышать что-то неприятное.

– Нам не нужно больше времени, чтобы понять, что с этими людьми мы не хотим иметь ничего общего, – ответил я устало, и мама лишь слабо улыбнулась, словно старалась скрыть собственное волнение. Мы молча сели в машину и, не переговариваясь, поехали домой.

Когда мы подъехали к дому, на улице уже начинало темнеть. Фонари только зажигались, а небо заливалось густым синим светом, в котором уже появились первые звёзды. Войдя внутрь, я и Фина направились в гостиную, чтобы выбрать фильм на большом телевизоре. Хотелось отвлечься, разогнать гнетущую тишину, что тянулась за нами с дороги. Мама же сразу отправилась на кухню: решила приготовить попкорн и заодно заказала пиццу, зная, что мы вряд ли откажемся от такого ужина.

Фина, как всегда, взяла инициативу на себя. Она выбрала какую-то старую комедию двухтысячных и включила трейлер. Мне пришлось согласиться — спорить с ней было невозможно. Стоило лишь открыть рот, как она уже находила тысячу аргументов, и в конце концов я сдавался.

– Ладно, пусть будет твой фильм, – проворчал я, и она торжествующе улыбнулась.

Фина сбегала наверх за подушками и одеялами, а я тем временем достал из холодильника напитки. Развалившись на диване, я даже не заметил, как она подошла и зло дёрнула подушку, на которую я уселся.

– Эй! – возмутился я, но Фина только фыркнула, довольная собой.

Мама появилась в гостиной с большой миской попкорна. Тёплый аромат сразу наполнил комнату, и, устроившись рядом, она с облегчением вздохнула. Пиццу обещали привезти немного позже. Мы устроились, как настоящие зрители в кинотеатре, только атмосфера была куда уютнее.

Фильм уже шёл, смех из динамиков наполнял комнату. Но буквально через десять минут мама встала — в дверь позвонили, и она пошла открывать.

– Наверное, пицца, – сказала Фина, подтянув одеяло к подбородку.

Я услышал лёгкий скрип — будто кто-то прошёл по полу рядом с окном. Оглянулся, но заметил лишь шевеление штор. «Сквозняк», – успокоил я себя, хотя сердце почему-то стукнуло сильнее.

Мама вернулась с коробками пиццы, и мы с Финой буквально набросились на еду. Смешки, горячие куски с сыром, запах специй — на мгновение всё стало привычным и безопасным. Мы снова погрузились в фильм, забыв о странном шуме.

Но чем дольше я сидел, тем сильнее не покидало ощущение чужого присутствия. Будто кто-то наблюдает, стоит в углу, но упорно молчит. Я несколько раз оглядывался — ничего. Лишь мягкий свет лампы, одеяла, мамина улыбка и сосредоточенное лицо Фины.

И вдруг я заметил: в проёме у лестницы мелькнул чей-то силуэт. Я резко встал, скинув с себя плед.

– Что случилось? – растерянно спросила мама. Фина тоже подняла глаза, нахмурив брови.

Прямо передо мной появилась девушка. Она словно возникла из воздуха — темноволосая, с глубокими чёрными глазами, в которых отражался тусклый свет лампы. Она стояла так близко, что я мог различить лёгкий запах жасмина.

Она улыбнулась. И в ту же секунду мои ноги подкосились. Я упал на пол, и всё вокруг словно расплылось. Сознание таяло, как туман под солнцем, и последним, что я успел увидеть, были её глаза — холодные и притягательные одновременно.

***

Клаус

Я наблюдал за этой прекрасной семейной идиллией. Иногда мне казалось, что я смотрю на чужую жизнь через стеклянную стену, которую никогда не смогу преодолеть. Думаю, я хотел бы быть их частью — за одним столом, в их доме, среди их смеха и тихих разговоров. Я смотрел через большое окно на дочь с сыном и Джулиану. Они улыбались, веселились, смеялись так искренне, будто мир никогда не приносил им боли. Были счастливы. Счастливы без меня. И это жгло. Они даже не дали мне шанса доказать, что я могу быть другим.

Я дернулся от резкого шума позади себя. Обернувшись, увидел, как ко мне неспешно подходили Элайджа, Ребекка и Кол. Их взгляды были красноречивее любых слов. Фрея и Хейли остались в Новом Орлеане, но и без них компания была слишком многозначительной.

– Я же говорил, что он занимается своим любимым хобби – преследованием, – вздохнул Кол, закатывая глаза.

– Нужно возвращаться домой, – спокойно, но твердо произнес Элайджа.

– Дай мне минуту, – сказал я, возвращая свой взгляд к детям и Джул. Сердце сжималось от тоски и злости.

И вдруг всё изменилось. Я и моргнуть не успел, как Фабиано, еще секунду назад смеявшийся вместе с сестрой, резко рухнул на пол. Смех мгновенно смолк, и воздух будто замер. Я тут же переглянулся с Ребеккой, Элайджей и Колом — на их лицах мелькнула тревога, но никто не двинулся. В следующую секунду я подбежал к входной двери, готовый выломать её, если потребуется. Я стучал, колотил в неё так, что дерево трещало. Почти ломился. Но войти я не мог. Я не был приглашен.

Дверь наконец распахнулась — передо мной стояла напуганная Серафина, глаза её расширились, она дрожала, словно перед чудовищем.

– Впусти меня, – сразу же потребовал я, не в силах сдерживать отчаяние.

– Мам! – закричала она, обернувшись вглубь дома. – Тут Клаус! Он говорит, чтобы я его впустила! – Голос её сорвался, и в нём звучал ужас.

За её спиной уже виднелись силуэты остальных. Джулиана стояла там, но не произнесла ни слова. Она просто смотрела на меня — холодно, настороженно, и это было хуже любого отказа.

– Может, мы можем помочь ему? – тихо произнесла Ребекка, глядя на меня почти с мольбой.

Я не слышал никого, кроме тишины Джулианы.

– Джул! – закричал я, голос дрогнул от ярости и боли. – Я здесь ради своего сына! Так что засунь свою гордость и впусти меня! – В груди всё горело, и я чувствовал, как ярость смешивается с отчаянием.

– Можете войти, – услышали мы тихий голос Джулианы, такой слабый, что на секунду мне показалось, будто он лишь эхо в голове. В следующий миг я переступил порог, и, не раздумывая, бросился вперёд. Пол казался бесконечным, и каждый шаг давался тяжело, будто сам воздух мешал мне приблизиться к ним.

Голова Фаба покоилась на коленях Джулианы, её руки лежали на его лбу, будто она отчаянно пыталась удержать его в этом мире, не дать уйти. Я не понимал, что именно она делает, но видел её напряжённые движения, её взгляд, полный боли и решимости. Она боролась.

Я упал на колени рядом, сердце бешено колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. У сына текла кровь — тёмные дорожки по лицу, из носа, ушей и глаз. Картина была невыносимой, словно чёрный кошмар, из которого невозможно проснуться.

– Джексон, что мне делать?! – кричала Джулиана в трубку, голос её срывался на визг. Она почти рыдала, слова путались, дыхание сбивалось. – Он умирает! Я чувствую это! – Слёзы стекали по её щекам, падали на лицо Фабиано.

Джексон не успел ничего сказать — я уже слышал тишину, страшную и холодную. Его сердце перестало биться. Тишина была громче крика.

Джул тоже почувствовала это. Она несколько раз мерила его пульс, в последний раз приложила ухо к груди сына, и её глаза расширились.

– Он не дышит! – закричала она. – Он не дышит! – её крик пронзал воздух, будто разрывал стены.

Она пыталась делать массаж сердца — неловко, руки дрожали так сильно, что движения выходили рваными. Паника захлестнула её целиком. А я... я даже не знал, как помочь. Моя кровь? Слишком поздно. Надежды становилось всё меньше с каждой секундой.

– Сделай что-то! – взмолилась она, глядя прямо в мои глаза. Там было всё: отчаяние, мольба, слабая надежда, за которую она цеплялась из последних сил. Её руки тряслись, слёзы текли без остановки.

Я слегка оттолкнул её и сам склонился над сыном, пытаясь завести его сердце. Моё дыхание сбилось, я давил на грудь, считал удары, хотя пальцы дрожали.

– Он ведь станет вампиром? – выдохнула она почти неслышно, едва дыша. – В нём же твоя кровь... – голос дрогнул, словно она боялась услышать ответ.

– Надеюсь, – прошептал я, и эти слова звучали как проклятие.

В следующее мгновение холодная рука сомкнулась на моей шее. Я резко обернулся и увидел её. Инада. Она была здесь. Её глаза горели мраком, губы скривились в торжествующей усмешке. Враг, который слишком долго оставался в тени, теперь стоял прямо передо мной.

Вторая её рука сомкнулась на горле Джулианы. Я почувствовал, как внутри всё ломается. Моё сердце сдавило ледяными тисками, дыхание оборвалось. Она делала это с нами одновременно.

Я видел, как глаза Джулианы округлились от ужаса. Она чувствовала то же самое, что и я. В этот миг мы оба понимали, что конец близко.

Последнее, что я услышал, был крик Серафины. Такой пронзительный, полный боли, что он навсегда врезался в память.

Тьма накрыла меня, глаза закрылись, и мир исчез.

***

Джул

Я резко распахнула глаза. В груди будто взорвался воздух, и сердце забилось сильнее, чем когда-либо. Резкий, сухой запах пепла и железа ударил в нос. Я рывком поднялась на локти, огляделась по сторонам, не понимая, где нахожусь. Всё вокруг было... странным. Знакомым, но в то же время искажённым, как отражение в разбитом зеркале.

Высокие здания, выцветшие от времени, стояли вдоль улицы, но их окна были пустыми, словно глаза умерших. В воздухе висел лёгкий дым, а небо было серым, будто кто-то стёр с него всё живое. Я знала это место. Узнала его до боли.

Аллистополь. Но не тот, в котором я жила. Не тот, где смеялась, плакала, теряла и находила. Это был другой Аллистополь. Аллистополь для мёртвых. Потусторонний мир.

Я уже была здесь... Много лет назад. Когда умерла от рук Далии. Тогда я тоже стояла на этой выжженной земле, и ощущение безысходности давило на плечи точно так же, как сейчас. И вот теперь я вновь здесь. Почему? За что?

Я резко обернулась. Рядом со мной лежал Клаус. Его лицо было бледным, но глаза начали медленно открываться. Он дёрнулся, пытаясь понять, где оказался, а затем взглянул на меня.

— Это... потусторонний мир? — тихо произнёс он, сжав челюсти.

Я кивнула, тяжело поднялась на ноги и отряхнула одежду, хотя на ней не было пыли — здесь ничего не оседало, даже время.

— Как ты вернулась отсюда в прошлый раз? — спросил он, поднимаясь.

— Мой папа помог мне. — Я отвела взгляд, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Но тогда были... подходящие обстоятельства. Сейчас такое не прокатит.

— То есть мы не сможем выбраться отсюда? — уточнил он, и в его голосе впервые прозвучала едва заметная паника.

Я сжала губы. Я не знала, что ответить.

— Можете, — раздался женский голос позади нас.

Я резко обернулась. Из тумана, что стелился по земле, вышла женщина. Высокая, в длинном чёрном плаще, с глазами, в которых не отражался свет. Я узнала её мгновенно. Она являлась мне раньше — на балу, когда я говорила с Дрейком. Тогда в машине, я уверена, что мне стало плохо из-за неё. Теперь я поняла, почему.

— Инаду... — Клаус шагнул вперёд. Он тоже знал её. Его взгляд потемнел.

— Вернуться может только один, — произнесла она спокойно, будто обсуждала погоду. — Другой же... — она повернула голову к обрыву, и я невольно последовала её взглядом.

Перед нами зияла пропасть. Но это был не просто обрыв. Это была бездна в небытие. Место, где души растворялись в боли. Где никто никогда не станет счастливым. Где нет покоя. Только бесконечные мучения.

Я почувствовала, как холод пробежал по спине.

Мы с Клаусом переглянулись. В его глазах отражался тот же ужас, что и во мне.

— Дам вам двадцать минут, чтобы подумать, — произнесла Инаду. — Потом — либо вы оба остаетесь здесь навсегда, либо принимаете моё условие.

Она исчезла, будто растворилась в воздухе.

Мы остались одни. Только мы, серое небо и бездонная тьма обрыва.

— Думаю, мы думаем об одном и том же, — сказал Клаус после короткой паузы. Его голос звучал глухо, будто доносился издалека.

Я скрестила руки на груди, стараясь скрыть дрожь.

— Уж больно сомневаюсь, — ответила я, глядя в сторону.

— Ну... я почему-то уверен, что думаю именно о том, о чём думаешь ты, — он подошёл ближе. Его шаги отдавались эхом в пустоте. — У Хоуп есть Хейли. Она не будет одна. У Фаба и Фины... никого. Ни матери, ни отца. Если я выберусь, они меня не примут. И если узнают, что ты могла спастись, а я — нет... они не простят.

Я замерла. Его слова больно ударили по сердцу.

— Клаус... — начала я, но он поднял руку, не давая договорить.

— Ты должна вернуться. — Он говорил тихо, но твёрдо. — Они нуждаются в тебе. Я же... свою роль уже сыграл. Всё, что я мог, — я сделал.

Я стояла у самого края, глядя вниз, в зияющую пропасть, где царила бездна и молчание. Холодный ветер обвевал лицо, тянул за волосы, словно пытался увести с собой. Всё вокруг было слишком тихо — настолько, что слышалось, как бьётся сердце. Это место не прощало ошибок. Здесь всё было окончательным.

— Ты мог бы столкнуть меня и сказать им, что смог выбраться только ты, сказать, что я бы хотела, чтобы вы были семьей, — предположила я, смотря на обрыв с опаской. В груди сжалось от страха — не перед смертью, а перед выбором, от которого зависело всё.

— Хорошая идея, но я не чудовище, Джулиана. Когда-то ты знала это, — произнёс он тихо, почти шепотом, и в голосе его звучала усталость, а не злость. — Мне жаль, что всё так сложилось.

Я несколько мгновений просто смотрела на него. Всё, что было между нами, казалось теперь призрачным и неважным. В этом мире, где нет времени, остаются только чувства — голые, настоящие, неподдельные. Я шагнула вперёд и обняла его, крепко, будто надеялась удержать от судьбы.

— Извини, что так плохо поступила с тобой, — прошептала я, прижимаясь к нему, чувствуя, как внутри всё сжимается от вины.

— Всё к лучшему, — спокойно произнёс он, глядя куда-то вдаль, туда, где мрак сливался с небом. — Мы просто встретились в нужное время, но не были нужными людьми. — Его взгляд стал мягче, в нём читалась не обида, а понимание. — Я на самом деле хотел быть хорошим отцом. Для Хоуп. Для Серафины и Фабиано.

Он отстранился, и я увидела в его лице ту теплоту, которую когда-то любила, ту, что давно уже скрывалась под слоями боли.

— Думаю, ты и был им для Хоуп. По крайней мере, я тебя запомнила таким, — ответила я, стараясь сдержать дрожь в голосе.

Он кивнул, как будто принял эти слова как благословение.

— Я хочу, чтобы они были счастливы. Передай Хоуп, что я очень люблю её. Инаду принесла ей много проблем. Поэтому всё, что я делаю, это для неё. И чтобы не запомниться в памяти Серафины и Фабиано, как монстр. Потому что я не монстр.

Его слова эхом отозвались в пространстве. Он сделал шаг вперёд, вдохнул глубже, поднял взгляд к небу.

— Инаду!

Воздух сгустился. Мир будто задрожал. Из света и теней вышла она — спокойная, холодная, уверенная. В её взгляде было что-то хищное, почти играющее.

— Вы сделали выбор? — с любопытством спросила она, медленно приближаясь, будто предвкушая ответ.

— Да, — твёрдо произнёс Клаус.

Прежде чем я успела осознать, он схватил её за локоть и, не колеблясь, бросился вниз, в пропасть.

Я не смогла пошевелиться. Всё произошло слишком быстро. Воздух вокруг затих, и лишь их падение эхом раздалось вдали, растворяясь в пустоте. Слеза скатилась по щеке, горячая, обжигающая. Я опустилась на колени, чувствуя, как силы покидают тело, и в следующую секунду всё исчезло.

Свет. Ослепительный, живой, тёплый.

Воздух пах домом, огнём и жизнью. Я закашлялась, и этот звук прорезал тишину. Все сразу обернулись. Лица — родные, близкие, живые.

Беатриса бросилась ко мне. Её руки крепко обвили меня, будто боялись отпустить, а потом она, не сдерживаясь, поцеловала. В этом поцелуе было всё — боль, любовь, страх, облегчение.

Когда она отстранилась, я смогла оглядеться. Комната была наполнена людьми. Хейли, Фрея, Хоуп, мои братья, Хлоя — все здесь. Беатриса со слезами на глазах держала меня за руку. Серафина и Фабиано обнимали, прижимаясь, словно хотели убедиться, что я настоящая.

— Ты очнулась... Но почему папа не просыпается? — спросила Хоуп, голос её дрожал, глаза блестели от слёз.

Я вдохнула, чувствуя, как слова застревают в горле. Слеза скатилась по щеке, и я поняла, что она уже всё осознала.

— Инаду поставила условие, чтобы выбрался только один. Он захотел, чтобы это была я. Но он сказал, что очень любит тебя. Инаду он забрал с собой, — сказала я, опуская глаза, скрывая правду. Пусть Хоуп верит, что он нашёл покой, а не мучается в небытие.

Хоуп рухнула на пол, рыдая, а Хейли обняла её, гладя по волосам, шепча утешения. Лица Кола и Элайджи были каменными, но я знала, что внутри они разбиты. Ребекка вытирала слёзы, Хейли тоже.

Джонни помог мне подняться, поддерживая, и обнял, крепко, по-доброму. Я перевела взгляд на Фаба. Он стоял чуть поодаль, но в его глазах я увидела перемену — в них светилась сила и решимость.

— Мам... — прошептал он, а затем раскрыл губы, показывая клыки. Он стал трибридом.

Я не сказала ни слова. Просто шагнула к нему и обняла. Крепко, всем сердцем. Потому что несмотря ни на что, мы были живы. И потому что его жертва не была напрасной.

***

Я отпила шампанское и переглянулась с Беатрисой. Хрустальный бокал приятно холодил пальцы, а игристые пузырьки щекотали язык. Мы сидели бок о бок, слушая очередное длинное и чересчур пафосное поздравление от людей, которых я видела впервые и, возможно, больше никогда не встречу. Зал гудел от смеха, музыки и голосов, но для меня существовала только она.

– Я действительно рада, что ты моя жена теперь, – прошептала Беатриса, наклонившись так близко, что её дыхание коснулось моего уха, – но, знаешь, я гораздо больше жду первую брачную ночь.

Я почувствовала, как уголки моих губ дрогнули, но постаралась сдержать ухмылку. Лёгкий жар проскользнул по щекам, и я сделала вид, что допиваю шампанское, чтобы спрятать реакцию. В такие моменты я понимала, что вся эта пышная церемония, шумные речи и даже танцы гостей – всего лишь фон. Главное уже произошло.

Я сделала ей предложение спустя год после своего воскрешения. Тогда, стоя перед ней, я впервые поняла, что не хочу, чтобы она оставалась просто моей девушкой. Это слово казалось слишком слабым, слишком мимолётным. Я хотела, чтобы она была моей женой, единственной, навсегда.

– Ты действительно выглядишь прекрасно в этом платье, – произнесла я, скользнув взглядом по кружевам, блестящим камням и её сияющим глазам, которые казались ещё ярче на фоне белого.

Она не ответила, просто поцеловала меня быстро, но так, что мир на миг перестал существовать.

Я заметила, как Джонни, который ещё недавно ворчал и был недоволен самой идеей этой свадьбы, сейчас танцевал, смеялся и веселился больше всех. Он кружил кого-то в танце, поднимал бокал за наше счастье и казался невероятно живым. Это зрелище заставило меня невольно улыбнуться.

Я перевела взгляд на сына. Он сидел чуть в стороне и ворковал вместе с Рафой, что-то рассказывая и жестикулируя так, будто они обсуждали важнейшие вещи на свете. Дочь же, вся сияющая, говорила с Хоуп, смеясь звонко и свободно, а рядом с ними стояла Пенелопа – её девушка. Я почувствовала, как сердце наполнилось тихой радостью: они были счастливы, а разве можно было желать большего?

– Мне они действительно кого-то напоминают, – прошептала Беатриса, намекая на нас.

Я лишь улыбнулась, сжимая её руку крепче. Наши пальцы были переплетены, и мне казалось, что этот невидимый узел прочнее любых клятв. В медовый месяц мы собирались поехать в Испанию – туда, где море кажется бездонным, а закаты горят так ярко, что забываешь обо всём. Я представляла нас двоих, идущих по узким улочкам, слушающих уличных музыкантов, пробующих вино в маленьких кафешках и смеющихся над всякими мелочами.

Всё только начиналось.

– Моя мечта с пятнадцати наконец исполнилась, – прошептала она, её глаза блестели от счастья, словно в них отражались тысячи зажжённых свечей.

Я вновь поцеловала её, не в силах сдержать нахлынувшие чувства. Её губы были для меня самой родной клятвой, доказательством того, что все испытания и потери, через которые мы прошли, были не зря.

Недавно мы отмечали шестнадцатилетие Фины и Фаба. Они официально стали наследниками, и это был важный момент не только для них, но и для всей семьи. Я боялась, что они не примут мои отношения с Беатрисой, что для них это станет чем-то чужим или даже ненужным. Но, к моему удивлению и счастью, Фина и Фаб приняли всё легко, спокойно и даже с какой-то детской мудростью. Они смотрели на нас с Беатрисой так, будто мы всегда были семьёй, и это радовало меня больше, чем можно было выразить словами.

Мы с Беатрисой шли по коридору, образованному людьми. Наши друзья, родные и гости радостно улыбались, а над нами кружились в воздухе лепестки цветов. Они падали нам на волосы, на плечи, скользили по платьям, и казалось, будто сама природа благословляла нас в этот день.

– Мы женаты! – закричали мы с Беатрисой в унисон, и зал ответил громкими аплодисментами и смехом. Я снова поцеловала её, и этот поцелуй был жадным, искренним, словно я пыталась впитать в себя её дыхание, её тепло, её жизнь. Ею я не могла насытиться и знала, что не смогу никогда.

Мы сели в машину, украшенную белыми лентами и цветами, и отправились в отель. Весь путь мы держались за руки, то и дело переглядываясь и тихо смеясь. Внутри царила тишина, только сердце стучало где-то в горле. Я понимала, что впереди нас ждёт не просто ночь – впереди начиналась целая новая жизнь.

Наш номер оказался украшен невероятно красиво: белые и розовые лепестки были рассыпаны по полу и кровати, свечи мерцали мягким светом, создавая ощущение уюта и волшебства. На столике стояло шампанское и фрукты, но мне было всё равно – единственным, что я хотела «попробовать», была она.

– Я так рада, что ты есть в моей жизни, – прошептала я ей у самых губ, сжимая её лицо в ладонях. – Я люблю тебя, Миссис Пемброк.

– Я люблю тебя больше, Миссис Пемброк, – ответила она и прижалась ко мне ещё сильнее. В её голосе звучала такая нежность, что у меня перехватило дыхание.

Я взяла её фамилию. У меня было много братьев, были Фаб и Фина – фамилия Элленсфорт не исчезнет, она будет жить. Но у Пемброков всё иначе. Их было всего двое – Беатриса и Рафа. И если когда-нибудь Рафа решит взять фамилию мужа, то их родовое имя могло кануть в забвение. Я же не видела в этом проблемы. Наоборот, мне было приятно носить фамилию своей любви. Это стало для меня символом того, что я принадлежу ей, и что теперь мы одно целое. В отличие от Ашера, который так отчаянно цеплялся за своё имя, я сделала свой выбор легко и осознанно.

– Нас ждёт счастливое будущее, – прошептала я, снова коснувшись её губ.

И в этот момент я была уверена – впереди нас ждёт всё: испытания, радость, боль, смех, но главное – мы пройдём через это вместе.

***

Беатриса

Я смотрела на цветы, которые только что положила на надгробок. Их лепестки были свежими, будто и сами не знали, куда попали — в место, где время остановилось, где каждый день пропитан болью и тишиной. Я приходила сюда каждый чертов день, как по обету, как по привычке, ставшей единственным смыслом моего существования. Могила Джулианы Пемброк была тем местом, где я могла хоть немного почувствовать её рядом — пусть даже через холод камня и запах сырой земли.

Прошло уже два года. Два бесконечно долгих, серых года, с тех пор как она ушла. Её смерть настала всего спустя пару месяцев после нашей десятилетней годовщины — даты, которая когда-то была символом вечности, а стала рубежом между жизнью и пустотой. Её пророчество исполнилось до мельчайшей детали. Она умерла ровно через неделю после годовщины смерти Ашера. Я помню, как она тогда замолчала, будто предчувствуя. Помню, как её глаза становились всё тусклее, а дыхание всё реже. Её тело не выдержало — оно изнемогало, ослабленное годами страха, магических истощений и постоянного стресса.

К тому же, после возвращения с потустороннего мира, Джулиана уже не была прежней. В её глазах поселился холод, в голосе — усталость, в сердце — тяжесть, с которой невозможно жить. Она всё чаще видела Кристиана во снах, в ведениях, и каждое такое видение словно вытягивало из неё жизнь. Я не могла ничем помочь, только наблюдала, как её силы утекают, как жизнь медленно гаснет в ней, как угасает солнце перед бурей.

Когда она умерла, я умерла вместе с ней. Не физически, нет — моё сердце просто перестало биться в прежнем ритме. Всё, что делало меня живой, ушло с ней под землю. Я больше никогда не видела улыбающегося Джонни — его улыбка исчезла, будто стерта ветром. Зейд стал жестоким, замкнутым, словно любой проблеск тепла в нём был теперь роскошью. Джексон и Хлоя... они словно рассыпались изнутри, каждый по-своему, но оба — навсегда сломленные.

Но тяжелее всего, я знала, переживали Фабиано и Серафина. Хоть они уже были взрослыми, когда это случилось, но разве возраст защищает от боли? Они держались, пытались казаться сильными, но их глаза выдавали их. Я часто ловила взгляд Фаба, устремлённый куда-то вдаль, туда, где он, возможно, всё ещё видел Джулиану. А Фина... она пыталась прятать слёзы, но в её руках дрожали даже мелочи — чашка, книга, фотографии. Их мир рухнул, как и мой.

Слёзы сами по себе стекали по щекам, обжигая кожу, пока я смотрела на землю, где покоилась любовь всей моей жизни. Я часто думала: может, если бы я была рядом в тот самый миг, если бы удержала её, всё было бы иначе. Но в глубине души знала — нет. Её судьба была предрешена. Мы год боролись, искали пути, ритуалы, древние заклинания, пытались вернуть её, вырвать из лап смерти, но всё было бессмысленно. Магия, которую когда-то считали всемогущей, здесь оказалась бессильной. Против судьбы не восстают, её можно лишь принять.

Теперь же мне оставалось только это место. Камень, земля, цветы. И память — жгучая, как шрам, не заживающий ни при каких условиях. Я приходила сюда, рассказывала ей обо всём, что случилось, словно она могла услышать. Иногда ветер будто шептал в ответ, и я на миг верила — она рядом. Но потом приходила тишина. И снова оставалась только я, надгробие, и осенний холод, пронизывающий до костей.

— Ты оставила меня... — всхлипнула я, едва выговаривая слова, — а обещала, что мы будем навсегда вместе... всегда... — рыдания душили меня, вырываясь наружу, как огонь изнутри. Это происходило каждый день, день за днём, на протяжении двух долгих лет. Каждый рассвет начинался с того, что я шептала её имя, а каждый закат заканчивался слезами. — Я не могу так больше... — шептала я, дрожа, — я не могу так больше без тебя...

Я падала на колени, касаясь холодной земли, словно пытаясь достучаться сквозь нее, туда, где она теперь. Я хотела уйти к ней. Всё внутри меня кричало об этом, но когда-то, давным-давно, мы дали друг другу обещание: если кто-то из нас умрёт, другой останется. Останется жить, чтобы заботиться о близких, чтобы нести в себе частицу ушедшего.

И теперь я не могла нарушить это обещание... даже если боль прожигала меня изнутри, даже если каждый вдох отдавался отчаянием.

— Я люблю тебя, Джулиана, — прошептала я, чувствуя, как дрожит голос, как губы срываются в рыдания. — Надеюсь... тот мир заботится о тебе лучше, чем этот. Потому что ты заслужила только добро. Только свет, только тепло.

Я говорила, но слова звучали, будто обрывки воспоминаний, уносимые ветром.

— Каждый день — будто мука. Будто я хожу по лезвию, оступаясь на каждом шагу, и всё из-за того, что тебя нет рядом. Всё из-за этого. Ты была светом. Моим солнцем. А когда ушла, забрала его с собой.

Я подняла глаза на надгробие с её именем. Камень был гладкий, отполированный, будто время не властно было стереть твоё имя из этого мира. Вокруг лежали цветы — свежие, яркие. Я приходила каждый день, чтобы убрать сорняки, хотя их не было, ведь я убирала каждый день.

Я каждый день приносила ей книги. Те, что она бы хотела прочесть, те, что, я знала, ей бы понравились. Я садилась рядом и рассказывала, о чём они. Пересказывала главы, делилась мыслями, как когда-то. Но теперь мои слова растворялись в воздухе, оседали на земле, где лежала не она— а лишь её тишина.

И в этот момент я снова ощущала всю тяжесть. Что я разговариваю не с ней, а с сухой землёй. Что я держу не её руку, а холодный камень. Что моя любовь осталась без ответа.

Я просто не могла смириться. Ни с тем, что её нет, ни с тем, что жизнь продолжается.

— Я отсчитываю дни... — прошептала я, закрыв глаза, — дни до своей смерти. Лишь бы встретиться с тобой, Джули... Джули-Джу, моя девочка, мой свет. Я просто хочу услышать твой голос ещё раз. Хочу увидеть тебя. Всего один раз.

Я бы отдала всё — всё, что у меня осталось, — только бы это случилось.

— Я просто... — голос сорвался, — просто хочу умереть, чтобы увидеть тебя. Чтобы снова обнять. Чтобы быть рядом.

Я любила её всем сердцем, всей душой. Каждое мгновение без неё было мучением, каждая ночь долгим, холодным ожиданием, и каждый рассвет приносил лишь пустоту.

Но даже в этой пустоте я чувствовала её, ощущала её присутствие в каждом шорохе ветра, в каждом отблеске солнца на воде, в каждом вздохе, что словно шептал её имя.

— Я люблю тебя, Джулиана. Люблю до конца своих дней, даже если этот конец будет одиноким, даже если весь мир забудет о нас. И если есть хоть малейшая возможность вновь коснуться твоей души взглядом, услышать твой смех, то я готова пройти через любые страдания, через любые тьмы... лишь бы быть рядом с тобой, хотя бы на мгновение, хотя бы в памяти.

И в этот миг мне показалось, что она рядом. Что её руки обнимают меня так же, как раньше. Я закрыла глаза, чтобы не спугнуть это ощущение. Пусть даже это иллюзия — пусть хоть на секунду я почувствую, что она здесь.

Как вам глава? И как вам вообще мой фанфик? Глава далась очень тяжело. Не представляете сколько слез я пролила, пока писала конец. Глава началась с Беатрисы, ею она и закончилась. Но думаю, это конец который должен был быть. Благодарна вам за такой опыт в написание фанфиков. Также мне грустно из-за того, что я больше не буду писать по этой вселенной, ведь я выгорела из этого фандома. Спасибо вам, и люблю вас всех.