Возвращение

Клаус

Его голос отозвался эхом в моей голове, словно призрак прошлого, внезапно вернувшийся, чтобы разрушить настоящее. Гребанный Джизейд Элленсфорт. Как он, блять, оказался здесь, посреди нашей территории, словно это его дом? Сердце забилось сильнее, я почувствовал, как поднимается ярость, и без колебаний оголил свои клики — знак того, что он на вражеской земле и лучше бы ему отступить.

— Это так страшно, я уже дрожу, — с издевкой произнёс он, закатывая глаза, глядя прямо мне в лицо. — Единственное, что здесь действительно пугает — это ваши уродские, перекошенные от злобы рожи. — Он сделал шаг в нашу сторону, нарочито медленно и вызывающе, словно проверяя, насколько далеко может зайти.

Элайджа шагнул вперёд, и его голос зазвучал холодно, как лезвие ножа:

— То, что ты сейчас делаешь — это объявление войны, Джизейд.

— Я старался, — с усмешкой отозвался тот. Его глаза сверкали странным светом, в котором читалась одновременно ненависть и азарт. — Но, скажи на милость, разве это не вы всё время устраивали первые нападения? Разве не вы поджигали дома, оставляя после себя только пепел. Разве не вы убивали наших людей, оставляя только останки. Теперь — наш черёд. Мы пришли за своим.

Кол, стоявший позади, не выдержал и шагнул вперёд, его голос дрожал от негодования:

— Но именно из-за вас всё началось. Не забывай, кто первым пролил кровь.

— Ты говоришь так, будто это я лично начинал эту войну, — ответил Джизейд и пожал плечами. — Хотя, честно признаться, мне бы понравилось быть тем, кто начал такую сильную войну. Только вот незадача — ни меня, ни моего отца, ни даже деда тогда не было. Мы не несли в себе той ненависти, с которой вы пришли к нам. Вы вели войну с теми, кого давно нет, и теперь хотите уничтожить их потомков, у которых и выбора-то не было. А мы... мы вынуждены защищаться от вас — от тех, с кем даже не имели личной вражды. Мы невинные в этой войне.

Я медленно покачал головой, сжимая кулаки. Это была старая песня, но от этого не менее лживая.

— Невинные? — усмехнулся я, приподнимая бровь. — Если ты у нас тут "невиновный", то кто тогда вообще может быть «винным»?

— Ладно, признаю, насчёт «невинных» я перегнул, — Джизейд на мгновение отвёл взгляд, словно колеблясь, но потом снова посмотрел прямо мне в глаза. — Но, поверь, я не самый ужасный из своего рода. Есть те, чьи имена до сих пор произносятся с дрожью. Я слышал, что они творили. И, поверь, по сравнению с ними я — почти что святоша.

— Твой отец, например? — с прищуром предположил Кол, его голос был резким, как хлыст.

Джизейд усмехнулся, но на мгновение в его лице мелькнула тень чего-то — может, сожаления, может, памяти.

— Нет, мой отец не был жестоким. Наоборот, он был слишком мягким для нашего мира. Но вот Фабиано Элленсфорт... — он замолчал, словно отдавая дань уважения. — Фабиано был настоящей бурей. Жестокий, хладнокровный, беспощадный. Я был рад, что я его сын, а не его враг. Потому что враги у него долго не жили. А вот его дети... — он усмехнулся. — Его дети получали всё лучшее. Или умирали первыми.

— Я никогда не поверю, что этот мудак мог быть хорошим отцом, — прошипел я, чувствуя, как внутри нарастает злость. Одно только его имя вызывало у меня бурю воспоминаний, в основном кровавых.

— Даже для меня он был хорошим отцом. Представь, каким он был для тех, кто был у него в фаворе. — Джизейд закатил глаза, будто вспоминая, а потом его голос стал тише, но от этого только более зловещим: — Но знаете, кого действительно стоило бояться? Не Фабиано. Баракера Элленсфорта. Моего деда. Вот кто был настоящим кошмаром. С его именем молились и умирали. Он не вел войны. Он уничтожал. Он был живым воплощением ужаса. Именно при нём ваша сторона пряталась, зарывалась в землю, исчезала. И вы не объявили войну. Почему? Потому что знали: не продержались бы и дня.

Он говорил спокойно, почти буднично, словно обсуждал погоду, но в каждом его слове звучало угрожающее напоминание о том, с кем мы имеем дело.

Я лишь смотрел на него, вглядываясь в его лицо, ища хоть какую-то трещину в этой броне уверенности. Но он был как камень. Невозмутим. Опасен.

— Так ты здесь, чтобы убить нас? — спросил я наконец, не сводя с него взгляда. — Нас больше.

Джизейд прищурился, его губы растянулись в почти ленивой, но хищной улыбке.

— Иногда больше — не значит сильнее. Иногда больше — это просто больше мишеней. — Он замолчал на некоторое время, а потом продолжил — Но всё же нет... не сегодня, — весело, почти беззаботно произнёс Джизейд, словно обсуждал, кто будет пить последний чай. — Я здесь лишь для одного: предупредить. С этого момента — война официально началась. Вам не будет покоя. Я приду за каждым из вас. Один за другим.

Он говорил спокойно, но в его голосе звучала ледяная уверенность, от которой мурашки пробежали по коже.

— А когда вы подумаете, что я исчез... — он сделал шаг вперёд, его глаза блеснули в полумраке. — Я просто буду рядом. Таиться в тени. Слушать ваши разговоры. Смотреть, как вы спите. — Он наклонился, приблизившись настолько, что я чувствовал его дыхание. — Я буду наблюдать за тобой, солнышко.

Последние слова он произнёс, глядя прямо мне в глаза. Его голос стал почти ласковым, но от этого только страшнее.

А в следующее мгновение всё сорвалось в хаос. Он откуда-то, словно из воздуха, достал нож — блеснуло лезвие, и прежде чем я успел отреагировать, нож метнулся прямо мне в лицо. Всё произошло так быстро, что сознание просто не успело отдать команду на защиту.

Удар. Вибрация стали. Боль, как вспышка света, и тишина.

Я почувствовал, как тело становится ватным, как мир вокруг теряет краски, и всё медленно окрашивается в серый. Веки налились тяжестью. Резкая вспышка боли в лбу была последним, что я ощутил, прежде чем всё погрузилось в полумрак.

«Вот и сон на пару часиков подъехал...» — пронеслось в голове перед тем, как сознание потухло, как лампочка в бурю.

А Джизейд? Он исчез. Исчез так же внезапно, как и появился. Придурок. Хладнокровный, безумный, опасный придурок.

Когда я пришёл в себя, было тихо. Я медленно открыл глаза и обнаружил, что лежу на диване, голова гудела, но дышать было можно. Пространство вокруг было знакомым. Мы были дома.

Элайджа сидел в кресле напротив. Его взгляд был тяжёлым, усталым, но настороженным. Он не отводил глаз, будто следил, чтобы я вдруг не исчез.

Я приподнялся, опираясь на локти. Голова всё ещё кружилась.

— Я что-то пропустил? — хрипло спросил я, глядя на брата.

— Нет. — Он ответил не сразу, голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Мы пытаемся понять, кто теперь играет на стороне Элленсфортов.

— И? Что-то узнали? — я сел полностью, стараясь не показать, как сильно кружится голова.

Элайджа на секунду опустил взгляд, потом снова посмотрел на меня.

— Да... — Элайджа откинулся на спинку кресла, устало проводя рукой по лицу. — Но чем больше мы узнаём, тем меньше нам это нравится. Вампиры и оборотни, как и ожидалось, их враги. А вот почти все ведьмы — их союзники.

Он произнёс это с тяжёлым вздохом, будто каждое слово давалось ему с усилием.

— Ну, то, что вампиры и оборотни — их враги, это уже неплохо, — я попытался сохранить бодрый тон, заставляя себя улыбнуться. — Враг нашего врага — наш друг, как говорится.

— Они ненавидят нас не меньше, чем Элленсфортов, — напомнил Элайджа, пристально глядя на меня, как будто хотел удостовериться, что я не забываю, с кем мы имеем дело.

Я закатил глаза, отмахнувшись:

— Всё равно это лучше, чем ничего. Чем больше у Элленсфортов врагов, тем больше у нас шансов хотя бы удержаться. Может, даже победить. Пусть и ценой крови.

— Это так, — нехотя согласился он. — Но ты должен понимать: Элленсфорты уже истребили десятки стай оборотней. Просто смели их. Без пощады. И делают это хладнокровно, с планом. Не просто бойня — это зачистка.

— Ну, так это только добавляет им врагов, — подхватил я. — Оборотни этого не забудут. Даже если они нас тоже терпеть не могут, уж в одном они с нами точно будут согласны: Элленсфорты должны пасть. А если они дойдут до других стай... рано или поздно и самые нейтральные поймут, что следующими будут они.

— Возможно, ты прав, — Элайджа на мгновение отвёл взгляд, будто обдумывая последствия. — В этом может быть наш шанс.

Я вздохнул и, морщась от боли в лбу, спросил:

— А что с ведьмами? Вот где настоящая головная боль.

Элайджа кивнул, лицо стало мрачнее.

— Все ведьмы из ВСК — точно на их стороне. Это проверено. А ещё, как выяснилось, Элленсфорты уже давно ведут тайные переговоры с ведьмами по всей Америке. Заключают союзы, обещают защиту, силу, власть. И — что хуже всего — испанские ведьмы, особенно юг, тоже с ними. Благодаря родственным связям.

— Каким ещё родственным связям? — я удивлённо приподнял бровь. — С каких пор у них испанские корни?

— С тех пор, как Баракер Элленсфорт, дед Джизейда, женился на одной из самых влиятельных ведьм Испании, — спокойно ответил брат. — Их бабушка была не просто ведьмой. Она была носительницей древней магии. Старой школы, ритуальной, с кровью и огнём. Очень могущественная женщина. А их отец унаследовал от неё силу. И — внешность.. Хотя гены Элленсфортов всегда были сильными. Даже пугающе сильными.

— Чудесно... — пробормотал я, чувствуя, как закипает в висках. — Значит, нам предстоит сражаться не просто с армией. А с семейством, у которого в венах текут кровь тирана и кровь сильной ведьмы. Великолепное комбо, чтобы уничтожить всё живое.

Элайджа лишь молча кивнул.

— Интересно... — задумчиво пробормотал я, чувствуя, как внутри растёт тревога. Я давно хотел спросить это, но всё не находил момента. Сейчас он настал. Я резко поднял взгляд и быстро задал вопрос, который давно сидел в голове, как заноза: — А вы не выяснили, на чьей стороне Винтеры? Семья Джулианы?

Элайджа посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, потом откинулся назад, переплёл пальцы и заговорил размеренным, почти аналитическим тоном:

— Мы нашли упоминание о двух разных семействах Винтеров в истории. Одно — уже не существует. Его последняя представительница, Серафина Винтер, вышла замуж за одного из Элленсфортов. Она умерла уже давно.

Моё сердце сжалось, но я сдержал эмоции. Не та ветвь. Хорошо.

— А второе семейство? — выдавил я.

— Второе — гораздо интереснее. Они мигрировали из Испании в Америку чуть больше ста лет назад. Данные скудные, но мы нашли совпадения по именам, связям, традициям. Это почти наверняка семья Джулианы. Мы не нашли никаких следов, указывающих на их контакт с Элленсфортами. Ни прямых союзов, ни магических пактов, ни переписки.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение немного спадает.

— Ну, хоть это радует, — пробормотал я. — Значит, они пока в стороне.

Но облегчение длилось недолго. В этот момент в комнату вошёл Кол. Он шёл уверенно, почти со скорбной решимостью, за ним подтянулись остальные. Что-то в его лице уже подсказывало мне, что хорошие новости закончились.

— Зато у нас есть информация о другом семействе. Та, что тебе точно не понравится, — сказал он, и голос его прозвучал жёстко. Я взглянул на него пристально, будто хотел вытащить ответ прямо из его глаз.

— Пемброки, — произнёс Кол. — Они почти правая рука Элленсфортов. Без Беатрисы Элленсфорты не смогли бы заключить половину тех сделок, которые сделали возможными их союзы. Её влияние на ведьм — колоссальное. Она — один из столпов их нынешней силы. И, ко всему прочему, её семья — одно из самых богатых магических семейств за последние двести лет. Их активы, артефакты, связи... Это всё на службе Элленсфортов.

Меня буквально передёрнуло от ярости. Имя Беатрисы Пемброк всегда вызывало у меня внутренний огонь — смесь ненависти, презрения и, возможно, чего-то ещё, куда более сложного.

— Отлично, — произнёс я с кривой, почти безумной усмешкой. — Тогда у меня наконец есть настоящая причина убить её.

Кол скрестил руки на груди и хмуро покачал головой:

— Не думаю, что это будет так просто. Она не просто ведьма. И она быстрее убьёт тебя, чем ты успеешь даже приблизиться. А если ты только попробуешь — вся ведьмовская сеть может обрушиться на нас. У неё влияние не только на Элленсфортов, но и на Совет. А через них — на всех ведьм северного и западного регионов.

— Значит, придётся быть умнее, — тихо произнёс я, и в голосе моём впервые прозвучала не просто злость — но расчёт. — Если она действительно настолько важна, значит её падение будет началом конца Элленсфортов.

В комнате повисла напряжённая тишина. Все понимали: игра становится серьёзнее, чем мы надеялись.

— Что ты имеешь в виду? — с недоумением спросила Хейли, хмуря брови. Её голос дрогнул, выдавая тревогу и беспокойство.

— Я имею в виду, — процедил я сквозь зубы, злобно прищурившись, — что мы собираемся навестить одну очень «особенную» даму... мою самую любимую дьяволицу в этом мире. — Я сделал паузу, намеренно выдерживая напряжение, и тихо, почти зловеще добавил: — Беатрису Пемброк.

Как только я произнёс это имя, в комнате повисла тишина. Все мгновенно замерли, взгляды устремились на меня. Было видно, что даже те, кто обычно сохранял хладнокровие, ощутили в этом имени особую тяжесть. Словно само упоминание Беатрисы вызывало дискомфорт.

Пока остальные молчали, переваривая услышанное, я обернулся к Фрее и спросил:

— Ты сможешь перенести нас к ней? — уточнил я с нажимом.

Фрея не ответила вслух — только кивнула, её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула искра напряжения. Мы все подошли ближе, сгрудившись вокруг неё. Она закрыла глаза, прошептала едва различимые слова заклинания, и в следующий миг нас окутала тень.

Мгновение — и мы уже стояли в зале огромного особняка. Воздух был наполнен легким ароматом ладана и чего-то металлического — возможно, крови. Мы бесшумно прошли по мраморным коридорам, и вскоре вошли в просторную залу с высоким потолком. Всё выглядело роскошно, величественно — и холодно. Мы оставались скрыты под действием заклинания невидимости, которое Фрея наложила до переноса.

В центре залы стоял длинный стол из тёмного дерева. Во главе стола сидела она — Беатриса Пемброк. Её фигура была неподвижна, как статуя. Она держала в руках несколько листов и, кажется, внимательно изучала документы. В её облике было всё — власть, опасность, ледяное высокомерие. Напротив неё, на другом конце стола, сидел мужчина. На нём, как и на Беатрисе, был строгий чёрный костюм. Однако в отличие от неё, его поза выдавала нервозность, напряжение.

Беатриса переводила взгляд с бумаг на мужчину, и в её глазах читалось холодное презрение.

— Может быть, мы могли бы перейти в ваш кабинет и обсудить это в более приватной обстановке? — предложил мужчина, стараясь говорить уверенно, но его голос слегка дрожал.

Беатриса медленно подняла глаза на него — так, словно перед ней не человек, а ничтожное насекомое. Она смотрела на него с таким презрением, с каким, казалось, смотрела на всех... всех, кроме одной. Кроме моей девушки.

Моей девушки.

— Меня устраивают любые части моего дома. У меня нет строго определённых мест для деловых разговоров, — спокойно произнесла Беатриса, небрежно поправляя свои волосы. Её голос был ровным, мелодичным, но в нём чувствовалась скрытая угроза, словно под бархатной обивкой скрывался острый клинок.

Она скрестила ноги и откинулась на спинку кресла, продолжая наблюдать за мужчиной с ленивым интересом. Каждое её движение казалось продуманным до мелочей — грациозным, но при этом властным.

— Но всё же... — начал было мужчина, словно хотел возразить, однако не успел договорить.

— Вам не кажется, — перебила его Беатриса, резко подаваясь вперёд, — что вы требуете от меня слишком многого, при этом предлагая, мягко говоря, ничтожные крохи?

Она слегка наклонила голову, её глаза сузились, в голосе появился стальной оттенок.

— Я заключаю только равные сделки. Только то, что будет выгодно и мне. Такая уж я... невыгодная сучка, — произнесла она с весёлой усмешкой, словно бросая вызов. Последнее слово она выделила с особым удовольствием, слегка приподняв бровь.

Мужчина замер, глядя на неё с ошарашенным выражением. Было неясно, что его удивило больше — само содержание фразы или то, с какой лёгкостью она назвала себя «сучкой», словно это было знаком гордости, а не оскорблением.

— Так что, — продолжила Беатриса, уже спокойнее, будто ничего особенного не сказала, — вам придётся переписать договор. Такой, как он есть сейчас, меня не устраивает, и я его не подпишу. Точка.

— А если меня устраивает только этот вариант? — резко возразил мужчина, голос его стал холоднее. Он подался вперёд, положив ладони на стол, словно пытаясь оказать давление. — Я и так предлагаю вам доступ к нескольким редким артефактам, а мой клан будет регулярно отчислять средства в ваши фонды. Это не мелочь, это щедро. Для сделки столь незначительной — более чем достаточно.

Он смотрел ей в глаза, стараясь не отводить взгляда. Словно хотел утвердить своё доминирование, но его поза, голос, даже дыхание выдавали напряжение.

Беатриса лишь улыбнулась в ответ. Улыбнулась той самой хищной улыбкой, от которой у многих холодеет спина. Её молчание было красноречивее любых слов.

— Нет, — холодно произнесла Беатриса. Её голос был настолько сух и отрезан, что в комнате словно воцарился вакуум. Ни тени сомнения, ни капли эмоции — только ледяная определённость.

Не дав мужчине времени на осмысление, она резко поднялась со своего места. Стул заскрипел по мраморному полу, но даже этот звук казался приглушённым на фоне её надвигающейся фигуры. Беатриса уверенно направилась к нему, её каблуки отбивали отточенный ритм по полу, словно отсчитывали последние секунды его жизни.

Она остановилась совсем близко, на расстоянии дыхания. Мужчина даже не успел отпрянуть. Она склонилась к его уху и прошептала:

— Хотя... может, ты и прав. Договора не будет.

Он едва успел удивиться её словам, как её рука резко метнулась к его горлу. Пальцы сжались вокруг шеи с нечеловеческой силой. Его глаза расширились, рот раскрылся, но не издал ни звука. Беатриса толкнула его назад, повалив на стол — тяжёлые бумаги и чернильница со звоном разлетелись в стороны. Она продолжала душить его, вцепившись в него, как в добычу.

Её лицо при этом оставалось безмятежным. Ни злобы, ни ярости, ни даже азарта. Только пугающее спокойствие — как у хирурга, выполняющего стандартную операцию. Потом, всё так же спокойно, она снова заговорила:

— Ты либо заключаешь со мной кровную сделку, либо умираешь. — Она наклонилась ещё ближе. — Есть только один человек, которому я позволила не делать этого... и ты — не она.

Мужчина судорожно бил ногами по полу, пытался освободиться, но безуспешно. Я наблюдал за происходящим в полном ошеломлении. Как? Как она могла быть настолько сильнее его — физически, магически, морально? Он был не слабаком, я видел это, но рядом с Беатрисой он казался насекомым.

Когда его движения стали слабыми, затем — судорожными, а потом и вовсе прекратились, Беатриса вдруг расплылась в мрачной, почти детской улыбке. Она выглядела... удовлетворённой. Нет, не просто довольной. Это было ощущение завершённого ритуала.

Стерва сумасшедшая, мелькнуло у меня в голове. Это определённо её стиль. Видимо, такой типаж и привлёк Джулиану.

Не проявляя ни капли сожаления, Беатриса подошла к стоявшему у стены резному комоду. С его гладкой поверхности она схватила острые парикмахерские ножницы, и, не колеблясь ни на мгновение, воткнула их в лоб уже мёртвого мужчины. Лезвия прошли с лёгким хрустом, и кровь фонтаном брызнула в стороны, забрызгав документы, стол и часть ближайших стульев. Красные капли легли и на её руки, но она не обратила на это никакого внимания. Лишь коротко вздохнула — будто от досады, что испачкалась.

Затем, с тем же невозмутимым видом, вернулась к своему месту, аккуратно села и взялась за бумаги, как будто ничего особенного не произошло.

Мы переглянулись в полном оцепенении. На наших лицах читался ужас, граничащий с паникой. Никто не ожидал, что встреча примет такой поворот. Теперь уже никто из нас не был уверен, стоит ли вообще говорить с ней — и о чём бы то ни было.

Но в следующую секунду тишину нарушил резкий скрип дверей. Одна из боковых створок залы распахнулась, и в помещение вошёл парень. Его появление было таким же внезапным, как и сам он — высокий, уверенный в себе, с чертами лица, удивительно схожими с Беатрисой. Та же форма глаз, та же линия подбородка, даже походка казалась зеркальной.

Он сперва бросил беглый взгляд на Беатрису, явно не удивившись её присутствию, но уже через мгновение его глаза метнулись к телу мужчины на столе. Он застыл на месте, лицо застыло в выражении недоумения, переходящего в тревогу.

— К тебе гость, — напряжённо произнёс он, останавливаясь у самого входа. В его голосе звучала неуверенность, словно он заранее знал, что сестра воспримет эту новость... плохо.

Беатриса не сразу отреагировала. Она продолжала делать вид, что сосредоточена на бумагах, хотя явно уже кипела изнутри. Затем она зло прищурилась и, не поднимая головы, процедила:

— Пошли его нахуй. — Голос её был низким, словно рык хищника. — Я не в настроении болтать с очередным идиотом. Мне и так приходится говорить с тобой. — Она театрально закатила глаза, словно подчеркивая, насколько ей всё это надоело.

— Спасибо, старшая сестрёнка, — саркастически буркнул парень, скрестив руки на груди. В его голосе звучала обида, но и привычная усталость. Словно этот диалог был для них рутинной перепалкой. — Но я сомневаюсь, что могу послать этого человека нахуй... если только мне не хочется расстаться с головой.

Он бросил на Беатрису выразительный взгляд. Она злобно выдохнула, откинулась на спинку кресла и прищурилась.

— Ладно... — сквозь зубы проговорила она, резко поднимаясь. — Пусть заходит. Я просто выпущу ему кишки, и дело с концом.

Она двинулась к середине залы быстрым шагом — в ней ощущалась решимость, в каждом движении сквозила агрессия, сдерживаемая только из-за интереса. Но прежде чем она успела сделать и пяти шагов, в пространстве за спиной её брата раздался знакомый голос — уверенный, с нотками беззаботного превосходства:

— Сначала ты мне названиваешь и умоляешь приехать... а теперь угрожаешь выпустить мне кишки? Нехорошо, Беатриса. Очень грубо.

Этот голос я бы узнал где угодно. Он вонзился в мой разум, как осколок.

Из-за спины парня появилась она — Джулиана. Спокойная, собранная, как всегда. На ней был длинный плащ, а волосы уложены аккуратно, будто она только что сошла с обложки глянцевого журнала. Ни пылинки, ни следа тревоги.

— Джулиана? — усмехнулась Беатриса, на её лице появилась смесь удивления и раздражённой радости.

Джулиана подошла ближе, её шаги были мягкими, но уверенными. Она не спешила, словно это был её дом, её сцена. Подойдя к столу, она на мгновение задержала взгляд на безжизненном теле мужчины, всё ещё лежащем с ножницами в лбу. Но, к моему изумлению, она ничего не сказала. Ни осуждения, ни удивления. Как будто всё это — просто часть интерьера.

— Ты можешь сесть, — коротко бросила Беатриса, указывая на свободный стул. В её голосе звучала не просьба, а приказ. Джулиана покосилась на неё.

— Это платье стоит десять тысяч долларов. Я никогда не сяду туда, где... такое, — с нескрываемым презрением произнесла Джулиана, смерив взглядом окровавленный труп мужчины, который всё ещё лежал на столе, словно нелепый элемент декора. Её нос слегка сморщился, будто сама мысль о прикосновении к чему-то, что находилось так близко от мёртвого тела, вызывала физическое отвращение.

Я невольно перевёл взгляд на неё. На Джулиане было чёрное облегающее платье, элегантное, но при этом сдержанное. Я бы никогда не подумал, что оно стоит таких денег — оно не кричало о своей ценности, не блистало стразами или логотипами. Но на ней оно выглядело... безупречно.

— Это Шанель, — с лёгким жестом сказала Джулиана, не отрывая взгляда от Беатрисы. Её руки очертили линию платья, подчёркивая его силуэт. В этом было что-то демонстративное, но не вульгарное — скорее вызов.

Беатриса лишь усмехнулась в ответ, уголки её губ чуть дрогнули. В её взгляде сквозило что-то одновременно снисходительное и заинтересованное. Я тоже не мог удержаться от взгляда — довольно глубокое декольте платья притягивало внимание словно магнит. Но, подняв глаза, я с удивлением понял, что не один так смотрел. Господи... Беатриса тоже смотрела на это декольте. Причём с тем же выражением, что раньше убивала людей: сосредоточенным, почти профессиональным.

Джулиана тем временем прошла по периметру залы, не торопясь, с грацией кошки, и остановилась у стула, стоящего справа от того места, где раньше сидела Беатриса. Не дожидаясь приглашения, она села, медленно и изящно, как будто это был трон, а не обычный деревянный стул.

Беатриса всё ещё стояла, будто колебалась. Но Джулиана, не глядя в её сторону, произнесла почти мягко:

— Присядь, пожалуйста.

Это прозвучало не как команда, не как каприз, а как нечто гораздо более интимное. Беатриса не заставила себя ждать — она словно подчинилась без раздумий. В одно движение она опустилась на стул, села прямо, но взгляд её всё ещё оставался напряжённым.

Они замерли рядом, как две хищницы, оценивающие друг друга — то ли готовые сцепиться, то ли склонные к странному альянсу.

И тут всё внимание переключилось. Их головы почти одновременно повернулись к парню, который всё ещё стоял в дверях, будто забытый декорационный элемент. Он почувствовал на себе их взгляды и поёжился.

— Понял, понял, — проговорил он, вскидывая руки в притворной капитуляции. — Оставлю вас наедине... для ваших лесбийских дел.

Он развернулся и ушёл, но перед этим бросил через плечо насмешливый взгляд.

В зале повисла густая, почти бархатная тишина. Напряжение между ними было столь ощутимым, что казалось, воздух начал вибрировать.

— О чём ты хотела поговорить? — спросила Джулиана. Её голос был напряжённым, почти колким. Она смотрела прямо в лицо Беатрисе, не отводя взгляда, словно пытаясь прочитать её мысли по мельчайшим мимическим движениям.

— Ты знаешь о чём, — прошептала Беатриса, не отрывая взгляда от глаз Джулианы. В её голосе слышался странный оттенок — смесь тоски, упрёка и какого-то болезненного желания. Она будто пыталась пробиться сквозь ледяную броню, которую Джулиана надела на себя.

— Нет, — резко отрезала Джулиана, словно отбивая атаку. В её голосе уже не было прежней мягкости. Он стал острым, как нож. Сталь в её взгляде ясно давала понять — она не намерена пускать Беатрису ближе.

Беатриса медленно наклонилась вперёд, её лицо на мгновение стало почти мягким.

— Я могу напомнить тебе, если ты забыла... — начала она, но Джулиана тут же перебила её.

— Я помню. — В голосе Джулианы прорезалась сухая ярость. — Но я не собираюсь с тобой говорить об этом. Ни сейчас, ни потом.

Беатриса застыла. Она смотрела на Джулиану, как будто пыталась понять, почему та отвергает её. Её глаза немного расширились, и в них мелькнуло что-то обиженное, почти детское.

— Почему нет? — тихо спросила она, и на этот раз её голос был искренне ранимым.

На несколько секунд она вовсе перестала быть тем монстром, который только что хладнокровно убил человека и вонзил ножницы ему в череп. Она не выглядела как безумная ведьма, как дьяволица из легенд. Сейчас в её глазах было что-то уязвимое. Почти невинное. Почти человеческое.

Может быть, именно такую Беатрису и любила Джулиана когда-то? Но, судя по всему, такой Беатрисы не было больше, чем жестокой, капризной и опасной.

— Потому что я так сказала. — Джулиана говорила жёстко, с нажимом, но в её голосе чувствовалась борьба. — Устраивает такой ответ?

Беатриса закатила глаза, будто недовольная девочка, которой снова отказали в игрушке.

— Как пожелаешь, детка, — прошептала она и откинулась на спинку стула. В этом движении было столько вычурной показной лёгкости, что оно скорее подчеркивало её разочарование, чем скрывало его.

Она не переставала смотреть на Джулиану. Пристально, с каким-то внутренним жаром, как будто хотела прожечь её насквозь. Джулиана в ответ лишь тяжело вздохнула и тоже закатила глаза, отводя взгляд в сторону.

И снова в зале повисла тишина, но на этот раз — тишина неразрешённого конфликта. Она давила, будто ожидание грозы, в которой никто не хочет быть первым, кто заговорит.

— Завтра будет День ветеранов, — напомнила Джулиана, её голос стал чуть мягче. — Мы ведь всегда ездим на кладбище, вспоминаем усопших. Ты будешь?

Слова повисли в воздухе. В них не было давления, только напоминание. Но в тишине, которая последовала, чувствовалась неуверенность: она знала, что этот вопрос может быть воспринят болезненно.

— Никогда не понимала в этом смысла, — отозвалась Беатриса, скрестив руки на груди. В её голосе прозвучало отстранение, но и внутренняя ярость. — Наши предки не были героями. Они не служили добру. Наоборот, они сделали слишком много дерьма для этой страны. Даже больше вреда, чем пользы.

Она отвернулась на мгновение, будто защищаясь от собственной памяти. Её взгляд стал пустым, словно она мысленно вернулась в то прошлое, которое никому не позволяла трогать.

— Да, — кивнула Джулиана, не споря, — но ведьмы испокон веков в этот день навещали своих. Это была не просто военная дата. Это традиция. Наши бабушки, прабабушки — они приходили, приносили цветы, зажигали свечи, говорили с мертвыми. А во время Первой мировой ведьмы действительно помогали, лечили, скрывали, защищали. Мы всё же часть этой истории. Хотим мы того или нет.

Она сделала паузу и посмотрела на Беатрису с лёгкой грустью:

— Я поеду завтра с братьями. Навестим родителей. Остальных тоже. Ты и Мейсон присоединитесь?

Беатриса фыркнула, её губы скривились в недовольной гримасе:

— Я не собираюсь тратить своё драгоценное время на этих ублюдков. — Её слова были ледяными. — Мейсон пусть делает, что хочет. Это не моя проблема.

В комнате повисла напряжённая тишина. Даже воздух, казалось, стал гуще.

— Ты говоришь о своих родителях, — напомнила Джулиана спокойно, но с нажимом. Её голос не был осуждающим — скорее настойчиво мягким, как у человека, который надеется достучаться.

— Когда я назвала их ублюдками, — прошипела Беатриса, — я прекрасно знала, о ком говорю.

Её глаза сверкнули, губы дрогнули. На мгновение в ней снова проскользнуло то дикое, тёмное, что всегда жило под её кожей. Но в этот раз за злобой чувствовалась и боль. Глубокая, несмываемая. Та, которую не выговаривают.

— Я знаю, что у вас были сложные отношения, — тихо сказала Джулиана. Её голос стал почти ласковым. — Но они всё ещё были твоими родителями. И они ушли. Без шанса всё исправить. Ты осталась. У тебя есть выбор — простить или продолжать нести это дальше. Но ты не можешь просто делать вид, что они не существовали.

Я переглянулся с остальными. Хейли едва заметно усмехнулась. Она уже не раз замечала, что между Беатрисой и Джулианой есть нечто большее, чем просто старая дружба, любовь или вражда. Это было что-то интимное, сложное, переплетённое болью и привязанностью.

Беатриса молчала. Её губы были плотно сжаты, взгляд устремлён куда-то в сторону. Было ясно: тема родителей была одной из немногих, на которые она позволяла себе чувствовать по-настоящему.

— Я не буду навещать их, — зло процедила Беатриса, каждое слово было как удар. Её лицо перекосилось от ярости, пальцы сжались в кулаки. — Почему я вообще должна? Они были ничем для меня. Отец предпочитал кого угодно, только не меня. Он смотрел на меня, как на проблему, как на позор. А мать... — её голос сорвался, — мать просто бросила меня. Она знала, что он за человек. Она знала, что он делает. Но она просто отдала меня ему. Она выбрала веселье, а не меня. Её смерть — была расплата.

Последние слова прозвучали как крик. Беатриса резко вскочила со стула, как будто сидеть дальше было уже невозможно. Стул со скрипом отъехал назад, её тело дрожало от злости, но в этой злости сквозила боль — старая, глубоко запечатанная.

— Они заслуживали умереть, — выдохнула она, и её голос стал почти хриплым. — Поэтому я и предпочла тебя... вместо своего отца. И я бы сделала это снова. Снова и снова. Миллион раз. Как бы я ни ненавидела Джеффри, он оказал мне услугу, убив этого ублюдка. Я даже благодарна ему. Представляешь?

Джулиана не отводила взгляда. Она оставалась на месте, неподвижная, будто удерживая равновесие в буре.

— Я знаю, — тихо, но с нажимом произнесла она. В её голосе всё ещё звучало то же упорство, что и прежде. — Я знаю, что он был чудовищем. И я знаю, что мать предала тебя. Но ты всё равно любила их. Ты можешь сколько угодно говорить, что нет. Можешь кричать, что ненавидишь, можешь топтать их память. Но я тебя знаю, Беатриса. Ты всё равно любила. Особенно свою мать. Ты всё ещё несёшь эту любовь в себе, она гниёт в тебе, как рана, которую ты не даёшь залечить.

— И это была моя ошибка, — прошептала Беатриса. В её голосе уже не было ярости — только усталость. Глубокая, опустошающая. Она отвернулась, готовясь уйти. Плечи её были напряжены, будто каждый шаг даётся с трудом.

— О, ты опять это делаешь! — взорвалась Джулиана. Её голос зазвенел, и теперь в нём была не только злость, но и отчаяние. — Ты опять сбегаешь. Как только разговор становится настоящим, ты убегаешь! Это всегда так! Ты даже не пытаешься остаться и разобраться. Ты не задумывалась, что, может быть, именно это и было проблемой наших отношений?

Она встала, её лицо покраснело от эмоций, кулаки дрожали. Глаза метались — не от страха, а от боли. Джулиана стояла напротив Беатрисы как обвинитель, как тот, кто годами ждал возможности сказать всё это вслух.

В комнате повисла тишина. Острая, звенящая, с привкусом того, что может стать точкой невозврата.

— Проблема наших отношений — это твоя психанутая семейка, из-за которой всё и развалилось! — выплюнула Беатриса с такой яростью, что казалось, её голос сотряс стены.

Её лицо пылало от злости, глаза вспыхнули — как будто в этот момент она не просто ругалась, а метала заклинания. Джулиана, услышав это, застыла на месте. Она не отвечала сразу, просто медленно повернула голову, её глаза сузились. В них больше не было сожаления или попытки понять. Только холодное, острое, почти смертельное напряжение.

Она сделала несколько шагов вдоль залы — тихо, но быстро, как хищник. Мы, наблюдавшие за этим, затаили дыхание. Джулиана дошла до другого конца стола, туда, где всё ещё лежал труп мужчины, и без колебаний выдернула окровавленные ножницы из его черепа. Кровь брызнула, капнула на край её платья, но она даже не моргнула.

Словно в одном движении, без малейшего раздумья, она метнула ножницы в сторону Беатрисы. Те с резким звуком вонзились в стену — на расстоянии всего сантиметра от головы Беатрисы. Настолько близко, что прядь её волос дрогнула от воздуха, рассечённого лезвием.

Беатриса резко обернулась, её глаза налились кровью. Она злобно посмотрела на Джулиану — не просто удивлённо, а с той же жестокостью, с которой раньше смотрела на свои жертвы. Но сейчас эта ярость была не просто реакцией — она была ответом на вызов.

— Ты придёшь, — прошипела Джулиана, уже разворачиваясь и направляясь к выходу. Её шаги были быстрыми, но уверенными, словно она только что выиграла бой.

Мы переглянулись — ошарашенно, почти испуганно. Никто не ожидал, что всё так быстро выйдет из-под контроля. Сцена напоминала не разговор, а дуэль, в которой использовались не слова, а острые предметы и старые обиды.

— Ты не можешь мне приказывать! — закричала ей вслед Беатриса, голос её сорвался от напряжения.

— Я не могу? — спокойно, даже с ноткой иронии отозвалась Джулиана, приподняв бровь и не оборачиваясь. Её голос прозвучал с такой уверенностью, что Беатриса замерла. На секунду она замолчала, будто сама испугалась своей беспомощности перед Джулианой.

— Джулиана! — рявкнула Беатриса, но та продолжала уходить, не замедляя шага.

— Джулиана! — повторила она ещё злее, почти срываясь на крик.

Но Джулиана уже исчезала в коридоре, растворяясь в тени, оставляя после себя запах крови, боли и несказанных слов.

Мы все снова переглянулись. На этот раз без единого слова стало ясно: говорить с Беатрисой сегодня — всё равно что пытаться договориться с бурей. Кто угодно мог оказаться следующим трупом за этим столом. Мы должны были уходить. Срочно.

Нам нужно было вернуться домой. Осмыслить всё. Пересобрать план. Потому что теперь, когда карты раскрыты, прежняя стратегия была уже не просто бесполезна — она могла нас всех погубить.

***

Джул

Я уже сидела в машине рядом с Домиником. Он был тем, кто привёз меня к дому Беатрисы, и теперь вёз обратно. За окном быстро мелькали уличные огни, стекло поблёскивало отражением фонарей, а я сидела, сжав кулаки, и не могла избавиться от чувства ярости, которое всё ещё кипело внутри. Воздух в салоне казался тяжелым, как после грозы.

Я зло выдохнула, ткнула пальцем в экран телефона, будто он был виноват во всём, что произошло, и уставилась в переписку, которую не собиралась отвечать. Доминик покосился на меня, будто чувствовал, что молчание вот-вот сорвётся.

— Что? — зло бросила я, не отрывая взгляда от экрана. — Тебя не устраивает, как я дышу?

— Ты дышишь как бык, — спокойно ответил он. — И это меня немного напрягает.

Я перевела на него тяжёлый взгляд и окинула его с ног до головы. Он был, как всегда, безупречно собран: белая рубашка, светлые брюки, даже шнурки на ботинках идеально ровные. Слишком безупречно, чтобы не вызвать раздражения.

— На тебе красные трусы или что? — спросила я с ядовитой усмешкой.

Он моргнул, чуть опешив.

— Нет... — растерянно сказал он, не понимая, к чему это.

— Ну тогда не нервничай. Я не собираюсь на тебя бросаться, — фыркнула я и снова отвернулась к окну. Его ответный смешок прозвучал тихо, как будто он сам удивился, что смеётся.

— Сегодня будет костюмированная вечеринка «Проклятых», — сказал он после паузы, явно стараясь сменить тему. — Ты придёшь?

— Сомневаюсь, что меня выпустят из клетки, — тяжело ответила я, глядя в темноту за окном. Всё внутри было слишком сыро и остро, чтобы думать о вечеринках.

— Там будет Джонни. И я, — напомнил он, бросив на меня косой взгляд. — Если хочешь пойти, я могу поговорить с Джексоном. Думаю, он согласится тебя отпустить, если я скажу, что присмотрю за тобой.

Я повернулась к нему, чуть приподняв бровь.

— Присмотришь за мной? Как няня?

— Ну, скажем так... охрана первого класса, — с лёгкой ухмылкой ответил он, но в его голосе не было ни тени насмешки. Только спокойная уверенность. Он действительно был бы готов встать перед кем угодно, если это потребуется.

— Ты правда попросишь Джексона? — удивлённо спросила я, с лёгким сомнением в голосе. Мне не верилось, что он готов вмешаться ради меня. Доминик кивнул, не отводя взгляда.

Я невольно улыбнулась — впервые за весь день. Это была не дежурная улыбка, не маска — она была тёплой, настоящей. Пусть крошечной, но реальной.

— Спасибо, Доминик, — тихо сказала я, глядя ему в глаза.

Машина плавно остановилась возле моего дома. Двор был окутан мягким светом фонарей, и вечерний воздух был прохладным, с лёгким запахом сырой травы. Доминик первым вышел, обошёл машину и открыл мне дверь с той самой вежливостью, которая в нём была естественной, а не выученной. Я слегка кивнула и вышла, наши взгляды пересеклись на короткий миг, прежде чем мы пошли ко входу.

Охрана молча отворила перед нами тяжёлую дверь. Внутри дома было тепло, но воздух был каким-то натянутым, как струна, готовая лопнуть. Почти сразу мы услышали голоса — и один из них я узнала сразу.

— Я просил тебя не лезть в неприятности, а ты что сделал?! — это был голос Джексона. Не громкий, но сжатый до предела. Он не кричал — нет, но каждый слог был на грани взрыва, и от этого становилось даже страшнее.

Мы с Домиником прошли в залу. Комната была освещена только тёплым светом из настенных ламп, создавая полутени. На диване с банкой пива в руке сидел Джонни, ноги на стол, расслабленный на вид, но в глазах — напряжение. Рядом, с тяжёлым вздохом, опустилась Хлоя. Её руки были скрещены, взгляд устремлён в пол. Зейд стоял чуть поодаль, лицом к Джексону. Между ними, в центре комнаты, как будто кипел невидимый котёл с конфликтом.

— Ты поехал в Новый Орлеан и начал чёртову войну! — продолжал Джексон. Его голос не повышался, но слова обрушивались как удары. — Ты обещал мне.

Зейд сжал челюсть, но пока молчал. Напряжение между ними висело в воздухе, как электричество перед бурей.

Я подошла ближе к Джонни и Хлое, стараясь не шуметь. Мой голос был почти шёпотом:

— Что происходит?

— Зейд приехал в Новый Орлеан и объявил войну Майклсонам, — весело поведал Джонни, словно рассказывал о какой-то эпичной выходке старого друга, а не о событии, которое могло привести к кровавой катастрофе. — А потом, чтобы не было недопонимания, метнул нож прямо в Клауса Майклсона. Ах да... ещё убил десяток вампиров — чтобы, как говорится, «точно поняли, что началась война».

Я замерла, будто слова Джонни обрушились на меня ледяным водопадом. Что он только что сказал? Клаус? Зейд? В одной комнате? Блять.

Внутри всё похолодело, будто кто-то резко вырвал почву из-под ног. Мозг начал лихорадочно перебирать факты, сцеплять их, как куски головоломки: Зейд видел Клауса... Клаус видел Зейда...

Мы ведь с Зейдом родственники. Кровные. И, чтобы понять это, не нужно быть ни ведьмой, ни вампиром, ни даже особо умным — достаточно просто посмотреть. Те же глаза: насыщенного синего цвета, который не спутать ни с чем. Та же форма лица —скулы, подбородок. Цвет волос — идентичный. Даже походка и выражение лица в ярости... всё кричало о родстве.

Сука. Блять.

А если догадались Майклсоны — особенно Клаус — значит, они могли догадаться и о моём участии. И если Клаус заподозрит, что я с Зейдом в одной лодке...

Это. Конец.

Я едва сдержалась, чтобы не выругаться вслух. Сердце забилось быстрее, в ушах появился лёгкий звон. Но паника была прервана, когда Зейд, не слышавший нашей с Джонни беседы, громко вмешался в спор:

— А вот это уже ложь! — возмутился он, обращаясь к Джексону, голос его звенел от возмущения. — Молчание — не значит согласие!

Его лицо покраснело, и, судя по всему, он понял, что сейчас всё валят на него, причём так, будто он лично поджёг мир.

— Зейд! — голос Джексона стал ледяным. Он не повысил тон, но каждое слово звучало, как пощёчина. — Я тебя просил не создавать проблем. Просил. А ты сделал всё наоборот. Ты сделал всё, что могло превратить один напряжённый баланс в грёбаную войну.

Тишина, повисшая после этих слов, была невыносимой. Я видела, как Джексон едва сдерживает себя, чтобы не сорваться. В его глазах был огонь — не гнев, а что-то более опасное: разочарование, переходящее в отчуждение.

Я мельком глянула на Доминика. Он уже напрягся, как перед бурей. Джонни выглядел так, будто сейчас с удовольствием закинет попкорн в рот и будет наслаждаться зрелищем.

Я же хотела только одного — выбраться отсюда. И как можно быстрее обсудить всё с Джексоном до того, как Клаус объявит охоту на всех, кто хоть как-то связан с Зейдом.

— Если бы я не создавал проблем, жизнь была бы слишком скучной, — сказал Зейд с таким равнодушием, будто речь шла о вечеринке, а не о потенциальной бойне. Он продолжал попивать виски и, усмехнувшись, добавил: — А так хотя бы повеселился.

Он говорил это, словно не понимал, что его слова — это спички, поднесённые к уже тлеющему фитилю.

— Ты не понимаешь! — резко бросил Джексон, делая шаг вперёд. Его голос был всё ещё сдержан, но в нём нарастало напряжение, как гроза в душном воздухе. — А если бы они тебя схватили? Пытали? Убили?

Я вздрогнула. Не совсем из-за слов, а из-за интонации. Джексон говорил... как отец. Именно так когда-то говорил мой отец, когда волновался за меня и братьев, когда был в бешенстве от тревоги. Этот голос был не командным и не злобным. Он был отцовским. И я внезапно поняла: Джексон не просто злился. Он боялся.

Зейд, как будто этого не слыша, только отмахнулся:

— Война уже идёт, хочешь ты того или нет. Я просто напомнил им, что мы не забыли. Я не понимаю, почему ты так завёлся. Ну серьёзно, Джексон, — он устало вздохнул, будто это всё для него давно надоело, и сделал глоток виски.

Но следующую секунду будто сорвало тормоза.

— Ты не понимаешь, Зейд! — закричал Джексон, и весь зал замер. Даже воздух будто застыл. В его голосе не было уже сдержанности. Это был взрыв. — Мне наплевать на эту войну! — продолжал он, расхаживая по зале, как лев в клетке. Его лицо было пылающим, руки сжаты в кулаки. — Ты думаешь, мне важно, кто кого атакует?! Да будь оно всё проклято! Я мог бы забыть про Майклсонов, про Новый Орлеан, про эти чёртовы территории!

Он остановился, повернулся к Зейду, и в его голосе был чистый ужас:

— Они могли навредить тебе. Понимаешь?! Они бы это сделали. Если бы ты не застал их врасплох, если бы у них было хоть пять секунд больше — они бы убили тебя! Ты понимаешь это, Зейд?!

Он буквально вырвал последние слова из себя, как раны. Словно говорил не просто о возможности, а о почти пережитом кошмаре.

Тишина. Тяжёлая, густая, обволакивающая. Я почувствовала, как в груди стучит сердце — не своё, а Джексона. Он весь дрожал от напряжения, но не злости. Страха. За Зейда.

И тут Джонни, который до сих пор сидел молча, не выдержал:

— Может, это было бы и лучше, — усмехнулся он, пытаясь сбить накал. Но шутка упала на пол, как разбитое зеркало. Вместо разрядки стало только хуже.

Джексон обернулся к нему так резко, что я на миг подумала — он ударит. Но он только посмотрел на него, и этот взгляд был куда страшнее любого удара.

— Джонни! — рявкнул Джексон, голосом, от которого стены будто вздрогнули. — Мы семья! — Его грудь тяжело вздымалась, глаза горели гневом, болью и разочарованием. — И если с кем-то из нас что-то случится — это будет крахом для всех!

Он сделал шаг вперёд, взгляд метался по лицам Зейда, Джонни, потом встретился с моим — и в нём не было уже враждебности. Только отчаяние.

— Вы этого не понимаете! — продолжал он, не крича, но с таким напором, что слова врезались в стены, в пол, в сердца. — И я не понимаю, почему! Почему каждый из вас думает только о себе? Почему каждый раз, когда происходит что-то важное, вы начинаете вести себя как дети?!

Он обвёл всех взглядом, теперь уже не гневным, а обжигающе уставшим.

— Вы забыли, что мы семья. Что мы должны стоять друг за друга. Что, если кто-то падает — мы не проходим мимо. Но что вы делаете? Ссоритесь, провоцируете друг друга, предаёте, подставляете... пытаетесь убить друг друга!

Джонни опустил глаза. Зейд смотрел в сторону. Я сжала губы, не в силах пошевелиться.

— Вы ведёте себя, будто вам всё ещё по пять лет. — Голос Джексона стал тише, но от этого только сильнее. — Но вы не дети. Вы взрослые. Вы должны понимать последствия. Я не могу больше быть тем, кто раздаёт вам ругательства и потом защищает от внешнего мира.

Он на мгновение замолчал. Словно собирался сказать ещё что-то... но остановился. Что-то в нём оборвалось.

— Я не могу тянуть всё на себе. — Голос его стал почти шёпотом. — Не могу больше...

Он развернулся и быстро вышел из залы, не оглядываясь. Мы услышали, как с глухим щелчком захлопнулась входная дверь. Несколько секунд — и вслед за ним, уже тише, пошла Хлоя. Она не сказала ни слова, просто поднялась с дивана, бросив на нас короткий, усталый взгляд, и скрылась в коридоре.

Мы остались втроём. Я, Джонни и Зейд. Все молчали. Никто не двигался. В воздухе висела тяжесть — не только от крика Джексона, но от того, что он был прав. Он нёс на себе груз всех нас, и только сейчас мы это по-настоящему увидели. Только теперь осознали, что делали — и не делали.

Я перевела взгляд на Зейда. Он смотрел в сторону, подбородок чуть дрожал, но лицо было каменным. Осторожно, стараясь не спугнуть это хрупкое равновесие, я спросила:

— Ты в порядке?

Мой голос был тихим, почти невесомым.

— Майклсоны... они не навредили тебе? — уточнила я.

Он повернул голову, и впервые за всё время я увидела в его глазах не гнев, не раздражение, не презрение, не гордость. Там была усталость. Человеческая, глубокая.

— Нет, — ответил он коротко. Ни оправданий, ни жалоб.

И, не сказав больше ни слова, он развернулся и пошёл прочь. Просто ушёл. И в этой тишине его уход звучал громче любых криков.

— Похоже, мы довели его, — прошептал Джонни, тихо, будто боялся, что даже воздух может взорваться от его слов.

— Да... — сдавленно согласилась я, и этот короткий ответ повис в тишине как приговор.

Я глубоко выдохнула, чувствуя, как напряжение давит на плечи тяжёлым грузом. Меня буквально трясло изнутри, и сидеть здесь, в этой тишине, было невыносимо. Я резко встала и направилась к лестнице. Ступени под ногами отзывались глухим стуком, и с каждым шагом я всё сильнее ощущала, как внутри нарастает буря. Словно сердце пыталось прорваться сквозь грудную клетку.

Я быстро зашла в свою комнату, захлопнула за собой дверь, прошла через неё и почти бегом оказалась в гардеробной. Там, не раздумывая, схватила свободные чёрные спортивные штаны и мягкую серую футболку. Переоделась на автомате, движения были резкими, нервными. Взгляд не задерживался ни на чём, потому что мысли не давали сосредоточиться.

Выскочив из комнаты, я направилась вниз, почти перепрыгивая через ступени. Мне нужно было выйти. Нужно было выпустить всё, иначе я взорвусь. Дыхание стало прерывистым, ладони сжались в кулаки.

Я распахнула входную дверь и шагнула наружу. Ночной воздух был прохладным, свежим, и впервые за весь день он словно пробрался под кожу, заставив тело чуть вздрогнуть. Я прошла по каменной дорожке, несколько метров — и вот он: уличный спортзал.

Свет мягко заливал площадку, груша покачивалась на цепи, как будто ждала меня. На столике у стены лежали перчатки — мои. Я надела их, туго затянув, и подошла к груше.

Первый удар. Резкий, точный, как вспышка гнева. Второй, сильнее.

Я не думала — просто била. С каждым ударом чувствовала, как вырывается наружу всё: злость, страх, напряжение.

Удар. Удар. Удар.

Беатриса. Эта ведьма сводила меня с ума. Её издёвки, её двойственность, её власть над ситуацией.

Удар.

Майклсоны. Они видели Зейда. Они могли видеть во мне его. Что если они уже поняли? Что если всё рухнет?

Удар.

Что если они расскажут? Что если Клаус вспомнит? А если он уже планирует что-то?

Удар

Гнев стал таким ярким, что я зарычала, ударив с силой, от которой груша качнулась на цепях, словно с испугом.

— Воу! — послышался голос со стороны.

Я резко обернулась, тяжело дыша. В проёме стоял Доминик. Он смотрел на меня с растерянным выражением лица, чуть приподняв брови.

— Кто же тебя так разозлил? — спросил он, медленно подходя. — Надеюсь, не я?

Я ещё не ответила. Но чувствовала, как гнев не уходит... он просто сменяется другим чувством — тревогой, усталостью, желанием всё выкинуть из головы.

— Знаешь, у меня в последнее время чертовски плохое настроение, — прошипела я, снова врезав кулаком по груше. — Так что, пожалуйста, не действуй мне на нервы, Доминик. Просто... не сегодня.

Я знала, зачем он пришёл. Знала по тому, как он двигается, по выражению его лица, по спокойствию, которое он всегда приносил с собой, будто это была броня. Он не из тех, кто просто молча стоит в углу. Он всегда пытался лезть в душу, даже когда его не просили.

— С чего ты вообще решила, что я пришёл действовать тебе на нервы? — усмехнулся он, подходя ближе. Его голос был лёгким, но за этим стояла целая стена терпения. — Может, я хочу помочь. Знаешь, первый совет: ты действуешь слишком агрессивно. Это... заслепляет тебе глаза.

Я закатила глаза, не поворачиваясь к нему:

— Ты ничего не знаешь.

— Поверь, знаю, — спокойно ответил он, надевая перчатки. — Я знаю, потому что ты каждый день ходишь с этим лицом, словно на грани — не то крика, не то срыва. Я знаю, потому что ты никогда не замечала, насколько ты похожа на тех, кого ненавидишь?

Я резко замерла и уставилась на него. Он смотрел прямо на меня, и не было в его взгляде ни осуждения, ни насмешки. Только непрошеная честность.

— Ты говоришь, что ненавидишь Беатрису, — продолжил он, подойдя ближе к груше. — Но ты ведёшь себя так же, как она. Те же вспышки, то же упрямство, та же манера всё подавлять яростью. Вы даже смотрите одинаково, когда злитесь.

Я врезалась кулаком в грушу с такой силой, что цепи дрогнули, а металл лязгнул. Почему все считают, что можно в моём присутствии говорить о Беатрисе? Как будто её имя — не рана, а инструмент контроля. Что это даёт им? Удовлетворение? Чувство власти?

— Ты говоришь, что ненавидишь Зейда... — продолжал Доминик, теперь тихо, осторожно. — Но ты видела себя? То, как ты реагируешь, как отстраняешься, как хочешь доказать, что сильнее всех? Вы — две стороны одной монеты.

Я застыла, не двигаясь. Словно его слова попали в цель, которую я сама пыталась не замечать. И тогда он добавил:

— И, может быть, ты не их ненавидишь. Может быть... ты просто ненавидишь себя.

Эти слова будто прорезали тишину. Я резко обернулась, с рывком, не веря, что он посмел это сказать вслух. Его лицо оставалось спокойным, но глаза... в них не было победы. Только сострадание.

— Я просила тебя быть моим тренером, а не психологом, — прорычала я, с трудом сдерживая ярость, которую уже невозможно было контролировать.

— Иногда быть тренером и другом — это почти то же самое, что быть психологом, — спокойно ответил Доминик, подходя к рингу и одним движением запрыгивая внутрь. Он обернулся ко мне через плечо и, чуть усмехнувшись, добавил: — Пойдём. Груша не сможет ответить на твоё избиение. А вот я — смогу.

Я закатила глаза, но пошла за ним. Всё равно что-то нужно было делать с тем, что разрывает меня изнутри. Ступив на мат, я встала напротив него, в боевой стойке. Он выжидающе поднял руки, подбадривая кивком.

Я нанесла первый удар — быстрый, точный. Доминик легко заблокировал его.

Я попыталась снова — он снова отразил. Движения у него были отточенными, грациозными, как у человека, который делает это ежедневно и без усилий.

— Давай, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Я знаю, что ты можешь лучше.

Меня взбесила его невозмутимость. Я усилила удар, вложив в него злость. Он принял его, но даже не дрогнул.

— Представь, что я — Беатриса, — произнёс он вдруг.

Я застыла. Тело напряглось, кулаки замерли в воздухе. Он заметил это.

— Хотя нет... — продолжил он с хитрой ухмылкой. — Я не хочу, чтобы ты по ошибке поцеловала меня. Представь, что я — Зейд. Который целует Беатрису.

Мир на секунду замер. Мой мозг выдал яркое, болезненно чёткое воспоминание: их губы, её рука на его щеке, его пальцы в её волосах. Как будто эта сцена жила во мне, как клеймо. Они вместе. Он трогает её. Она ему позволяет.

Моё тело взорвалось от ярости.

Я больше не сражалась — я бросалась. С кулаками, локтями, ногами. По технике или без — не имело значения. Мне было всё равно. Я била его, будто он действительно был Зейдом. Била, пока перед глазами стояло только одно: его губы на её губах.

Моей Беатрисы.

Я ударила ещё. И ещё. Один из ударов пришёлся ему в висок — Доминик качнулся, шаг назад, рука потянулась к голове.

— Воу! Полегче, — сказал он, сдержанно, но с удивлением. Он всё ещё не злился — только старался удержать равновесие. Только теперь я остановилась, застыла на месте, тяжело дыша.

Мои руки дрожали, в голове пульсировала злость, но в груди начала подниматься другая волна — вина.

Он не Зейд. Он не виноват. Он просто хотел помочь. А я... я чуть не выбила из него сознание.

Я смотрела на него, не зная, что сказать. Во мне всё ещё бурлило, но теперь к этому добавился стыд. Тихий, обжигающий.

— Я била не по правилам, — тихо сказала я, сделав шаг назад. В груди ещё всё гудело, в голове шумело, но теперь уже не от злости — от осознания. Я с трудом верила, что только что чуть не вырубила Доминика.

Он выпрямился, вытер лоб предплечьем и бросил на меня взгляд, в котором не было ни осуждения, ни разочарования.

— И? — спокойно спросил он.

Я удивлённо посмотрела на него. Ожидала упрёка, сарказма, хотя бы замечания... но он только ждал продолжения.

— Правила никому не нужны, — продолжил Доминик. — Ну, разве что ты мечтаешь стать бойцом на ринге. Но я не для этого учу. Я учу драться так, чтобы если на тебя нападут — ты выжила. В жизни нет правил. Есть только два исхода: ты стоишь... или ты лежишь.

Он подошёл к краю ринга, спрыгнул вниз с мягким шлепком кроссовок о покрытие, подошёл к столу, схватил бутылку воды и сделал несколько больших глотков. Его голос стал тише, почти задумчивым:

— Первый урок, который ты должна запомнить: никто не будет с тобой честен. И тебе тоже не стоит быть. Не в этом мире.

Он обернулся ко мне, и я вдруг поняла, насколько сильно он изменился за последнее время. Он уже не был просто весёлым, спокойным парнем, каким казался когда-то. Под этой внешней бронёй теперь был человек, прошедший сквозь боль и научившийся не доверять никому.

— Думаю, на сегодня хватит, — сказал он и, не оглядываясь, ушёл в темноту.

Я осталась одна, стоя посреди пустого ринга, окружённая тишиной. Всё внутри снова всколыхнулось. Не гнев, не паника, не страх — пустота. Медленно я спустилась вниз, сняла перчатки и направилась обратно в дом.

Поднявшись наверх, я сразу пошла в душ. Горячая вода стекала по коже, смывая пот и пыль, но не тревогу. Я долго стояла под струёй, будто надеялась, что вода сможет вымыть из меня всё, что сидело глубоко внутри: воспоминания, злость, уязвимость. Приняв душ, я вытерлась и рухнула на кровать, зарывшись лицом в подушку. Глаза закрылись сами собой.

Я не знаю, сколько времени прошло. Всё, что я помню — это глухая усталость, вялое тело и в голове, как заезженная плёнка, слова Доминика: в жизни нет правил... ты стоишь или лежишь... никто не будет честен...

И тут в мою комнату ворвался ветер — и вместе с ним Джонни.

— Собирайся! — с энтузиазмом крикнул он, влетая в комнату с таким же настроением, с каким обычно влетают торнадо.

Я приподняла голову с подушки и устало уставилась на него.

— Мы едем на вечеринку «Проклятых»! — торжественно объявил он, будто это была международная дипломатическая миссия. — И в каком костюме ты будешь?

Он даже не ждал ответа, просто продолжал:

— Я буду сатаной! Типа отродье Сатаны... в костюме Сатаны! Это же прикольно, да?

Он сиял от собственной идеи, как фонарь. Я слабо кивнула. Во мне ещё не проснулось ни веселье, ни интерес, но я знала — Джонни не отстанет.

— Разве Джексон разрешил? — с сомнением спросила я, приподняв бровь. Его гнев и усталость ещё эхом звучали в моей голове, и мысль о том, что мы едем развлекаться, казалась... почти кощунственной.

— Доминик и Хлоя — мастера уговаривания, — ответил Джонни, с широкой улыбкой развалившись в кресле у двери. — Хотя Хлоя... я могу только догадываться, какими именно способами она его уговорила, — добавил он, многозначительно подняв брови. — А вот Доминик... без понятия. Может, просто достал до такой степени, что Джексон сдался.

Он усмехнулся, довольный своей теорией, а я закатила глаза, но не смогла сдержать лёгкой улыбки. Похоже, вечеринка всё же состоится — с нами в списке.

Я быстро поднялась с кровати и направилась в гардеробную. Щёлкнув выключателем, я замерла на пороге, оглядывая ряды одежды. Всё было аккуратно, разложено по цветам, стилю, тканям — как я и любила. Но сегодня я не собиралась долго выбирать.

Мой взгляд упал на обтягивающее чёрное платье — простое, но с глубоким вырезом на спине и разрезом сбоку. Я схватила его почти без раздумий. Оно выглядело как чистый лист, на котором я могла написать свой образ.

К нему я добавила длинные чёрные перчатки до локтя, лаковые туфли на тонкой шпильке и крошечную чёрную сумочку. Остальное — дело магии.

Когда я закончила, отражение в зеркале заставило меня затаить дыхание. На моей спине теперь красовались огромные чёрные крылья, сложенные и блестящие, как крыло ворона. Они были прикреплены к платью заклинанием, идеально сидели, слегка покачиваясь при каждом движении.

На голове — рожки, будто вырастающие из крови: красные, будто облитые свежей алой жидкостью. Лицо я украсила тонкими брызгами "крови" — капли на скуле, под глазом, у виска. Красная помада подчёркивала изгиб губ, которые сейчас расплылись в лукавой, почти опасной ухмылке.

Я выглядела, как воплощение ночного кошмара и сладкого искушения одновременно. И, черт возьми, мне это нравилось.

Схватив сумочку, я спустилась вниз. На пороге меня уже ждал Джонни. Он стоял, подпирая косяк двери, в алом костюме с рогами, развевающимся плащом и, кажется, настоящим трезубцем.

— Выглядишь дьявольски, — довольно прошептал он, глаза его скользнули по моему образу с братским одобрением.

— Спасибо, — ухмыльнулась я, бросив на него озорной взгляд. — Ты тоже. Настоящее отродье сатаны. Прямо как из семейного альбома.

Он рассмеялся, и на миг всё стало легче — будто вечер ещё мог подарить что-то хорошее, даже после всего, что было.

— Я надеюсь, ты вдохновлялась каким-то персонажем из фильмов, а не той дьяволицей, о которой я сейчас думаю, — произнёс Джонни с подозрением в голосе, глядя на мои крылья и кроваво-красные рожки.

Я лукаво усмехнулась, не подтвердив, но и не опровергнув его догадку.

— Я тебя сейчас убью, — сквозь зубы процедил он, закатывая глаза. Вид у него был максимально драматичный, будто я только что предала род кровью.

Я хихикнула, абсолютно не чувствуя себя виноватой. Уж слишком хорошо я выглядела, чтобы стыдиться вдохновения.

Он бросил на меня взгляд, в котором было всё: раздражение, веселье, капля братской любви — а потом, без предупреждения, схватил меня за руку. Мир вокруг нас разом закружился, и в следующее мгновение мы уже стояли у входа в другой особняк.

Музыка гремела изнутри. Басы вибрировали в груди, как удары сердца. Свет переливался оттенками красного, фиолетового и золота. Люди танцевали, смеялись, вино разливалось, костюмы сверкали.

Я расплылась в улыбке. Пожалуй, это и правда было то, что нужно.

Джонни мгновенно сориентировался и направился к бару, не оглядываясь.

— Тебе что-то взять? — прокричал он через плечо, перекрывая музыку.

— Нет! — мотнула я головой. Последние дни я и так слишком часто утешалась алкоголем. Нужно было притормозить. Хватит.

Он пожал плечами и исчез в толпе, как рыба в воде. А я осталась — в шуме, в огнях, среди танцующих теней и искрящихся глаз.

Мой взгляд метался по комнате, скользил по лицам, нарядам, сценам. И вдруг я заметила Ашера. Он стоял у дальней стены, разговаривал с кем-то — в костюме воина, как всегда слишком серьёзен даже на вечеринке. Почувствовав мой взгляд, он обернулся, улыбнулся и махнул рукой.

Я улыбнулась в ответ и тоже помахала. Мелькнуло приятное тепло — лёгкое, ненавязчивое.

Но тут моё внимание привлекло движение. Кто-то шёл ко мне. Прямо. Уверенно. Я повернулась — и узнала его сразу.

Ромео Кулииансо.

Он приближался с тем самым выражением лица, с каким обычно приносят плохие новости. Его костюм был лаконичным, мрачным, как и сам он — маска на шее, тёмные перчатки, красная рубашка, будто запачканная кровью.

Он остановился передо мной, ни на секунду не глядя в сторону.

— Привет, — сказала я, улыбаясь. Всё ещё не уверенная, к чему он клонит.

— Ты мне не нравишься, — начал он с ходу, и я удивлённо моргнула. Прямо, как всегда. — Но я хочу, чтобы ты знала: Алекс поступил с тобой неправильно. Очень. И хоть он мой парень, и я стою за ним, как и обещал... ты поступила правильно. Я бы сделал то же самое. Или, может, даже хуже.

Я пару секунд смотрела на него, переваривая эти странные слова. Слова, в которых не было дружбы, но было уважение. Это было... новое.

Я расплылась в широкой ухмылке.

— Я же говорила, что мы будем друзьями, — усмехнулась я, почти поддразнивая.

— Ни за что, — отрезал он с холодной уверенностью. — Я лучше умру, чем заведу таких друзей, как ты.

Но уголок его губ всё же дёрнулся. Совсем чуть-чуть. И этого было достаточно.

— Посмотрим, — хихикнула я, бросив напоследок взгляд на удаляющегося Ромео. Он, как всегда, закатил глаза с той самой фирменной смесью презрения и усталого терпения. Уже почти скрылся в толпе, когда я окликнула его:

— До встречи, дорогой друг.

Он резко обернулся, злобно сверкнул глазами, но ничего не сказал. Я подмигнула ему и кокетливо послала воздушный поцелуй. Он скривился так, будто я кинула в него тухлым лимоном, и быстро исчез.

Я тяжело выдохнула. Воздух в особняке был густым, как дым: слишком много людей, слишком много ароматов, громкой музыки, напряжения, шума. Всё это давило, кружило голову, как будто даже веселье здесь было неестественным.

Я направилась к выходу, лавируя между танцующими телами, неся на себе крылья, как щит. Дверь мягко открылась, и я вышла наружу.

Холодный ночной воздух моментально коснулся моей кожи, прокрался под платье и обнял, как старый друг. Я вдохнула глубоко. На улице было темно, но спокойно. Воздух пах листьями, дорогим бензином и... тревогой.

Я огляделась по сторонам и тут же напряглась.

Зелёная Lamborghini. До боли знакомый силуэт, идеальные линии, слишком яркий цвет для этой ночи. Машина стояла так, будто нарочно — напоказ, как метка. Если она здесь... значит, и её хозяйка где-то рядом.

Я выдохнула, стараясь сохранять хладнокровие, но внутри уже разгорался инстинкт тревоги. Я медленно обернула голову — и застыла.

Она наблюдала за мной.

Наши взгляды встретились в полумраке. Глаза Беатрисы сверкали — не яростью, не сарказмом, а чем-то другим. Я окинула её взглядом с головы до пят, и чуть не рассмеялась — хотя внутри всё сжалось.

Белое короткое платье. Белоснежные ангельские крылья. Нежный нимб над головой, будто светящийся. Она выглядела как... противоположность мне. Я — тьма, она — свет. Хотя обе знали: мы тьма.

— Ты копируешь меня? — спросила я с небольшим раздражением, сдвинув брови. Голос мой был тихим, но острым, как нож по стеклу.

Беатриса не отвела взгляда. Она медленно приблизилась, каждый шаг — выверенный, будто балетный.

— Нет, — произнесла она неожиданно растерянным голосом. — Просто когда-то... ты говорила, что хочешь одеться в ангела. Я запомнила. Поэтому... я хотела быть похожей на тебя. Но ты выбрала дьявола.

Я замерла. Ответ был не тем, что я ожидала. Не язвительным. Не вызывающим. Не игрой. В нём было... что-то искреннее.

— Я думала, ты придёшь в костюме дьявола, — честно сказала я, не сводя с неё взгляда. — Поэтому и выбрала его сама. Знаешь... дьявол в костюме ангела.

Я усмехнулась, но в этой усмешке было что-то большее — признание, которое я раньше бы никогда не озвучила.

— А ангел в костюме дьявола, — мягко добавила Беатриса, делая медленный шаг ближе.

Я чуть склонила голову, с ироничной улыбкой:

— Я не ангел.

— Ты мой ангел, — прошептала она. Голос её был таким тихим, что его почти унес ветер. Но я слышала каждое слово. — Мой ангел-хранитель.

Я замерла, сердце на мгновение сбилось с ритма.

— А ты мой дьявол-хранитель, — ответила я, усмехнувшись, чтобы скрыть подступившую волну эмоций.

Беатриса закатила глаза, но с той самой полуулыбкой, в которой было больше нежности, чем раздражения:

— Такого не существует.

— Значит, ты первая. И, как всегда, особенная, — прошептала я, не в силах скрыть улыбку. — Ты выглядишь потрясающе.

Это было искренне. Абсолютно. Белое платье, светящиеся крылья, чуть спутанные тёмные волосы, лёгкий блеск в её глазах — она выглядела как образ из сна, как иллюзия, которую боишься потрогать, чтобы не исчезла.

— И ты... — прошептала она в ответ. — И извини за сегодня.

Её глаза стали мягче, голос дрогнул, как будто она действительно сожалела — не просто формально, а по-настоящему.

— И ты меня, — ответила я так же тихо, стараясь не показывать, как сильно эти слова ударили по моему упрямству.

Беатриса чуть наклонилась ко мне, взгляд остановился на моих губах, и в её голосе снова зазвучала та смешная, опасная мягкость:

— Хотя... ты выглядишь не просто потрясающе. Ты выглядишь... чертовски привлекательно.

Я расплылась в улыбке, но внутри меня всё сжалось. Она смотрела на меня не так, как раньше. Не просто с вожделением. С нежностью. С тоской. С чем-то, что не помещалось в простые слова.

— Настолько привлекательно, — продолжила она, почти шепча, — что я влюбляюсь в тебя каждый день всё сильнее. Хотя... это не только из-за того, что ты красивая. Это... всё ты.

Я застыла. Горло пересохло, слова застряли где-то глубоко внутри. Я не знала, как ответить. Я даже не была уверена, чего ждёт она.

И тогда, чтобы спастись от собственного сердца, я тихо сказала:

— Джонни не обрадуется, увидев тебя.

Это прозвучало глупо. Приземлённо. Но именно это я могла сказать, чтобы не раствориться в ней прямо здесь.

Беатриса усмехнулась — почти грустно:

— Джонни всегда будет против нас... — прошептала Беатриса, и в её голосе уже не было колкости, только усталое принятие. — Но ведь это не его история, правда?

Она замолчала на мгновение, а затем фыркнула и закатила глаза:

— И это его проблемы.

Я сглотнула, внутренне сжавшись. Близость между нами снова становилась пугающей. Я чувствовала, как всё это может меня поглотить — воспоминания, эмоции, всё, что мы не сказали друг другу. Поэтому я сделала то, что всегда делаю, когда становится слишком: повернулась, чтобы уйти.

— Я пойду, — сказала я, уже сделав шаг прочь, когда услышала её голос. Он был мягким. И... незнакомо знакомым.

— Ты — свет в моём сердце, мой путь и мечта...

Я резко остановилась. Сердце сбилось с ритма. Я узнала эти слова. Эти строки. Они были моими. Написанными когда-то ночью, при слабом свете лампы, на обрывке бумаги, исписанном дрожащей рукой.

Когда-то я была той самой — мечтательной, уязвимой, живущей в образах и словах. Я писала книги, начинала стихи. Но стихи — я писала только для одного человека.

Для неё.

А теперь Беатриса продолжала читать. Наизусть.

— С тобой я жива, и душа расцвела.

Ты — утро весны, ты — цветок нежный мой,

С тобой я лечу, словно птица домой...

Я закрыла глаза. Голос её был тихим, почти благоговейным, как молитва.

— Твои слова — как звёзды в ночи.

Ты слышишь, как сердце для тебя стучит?

Мы вместе, как речка и тающий лёд,

Нас несёт одна волна вперёд...

Я чувствовала, как внутри поднимается всё: воспоминания, нежность, горечь, потеря. Каждый стих — это был шепот моего сердца, крик той, кем я когда-то была.

— Мы пройдём всё — и бури, и зной,

Ведь любовь у нас сильная, светлая, с тобой.

Она закончила. И я не могла больше стоять спиной.

Я медленно обернулась. Наши взгляды встретились.

— Ты помнишь его, — прошептала я, почти не веря.

Беатриса улыбнулась — не своей обычной хищной или самодовольной улыбкой. Это была другая. Тёплая. Почти ранимая.

— Я помню все тринадцать, — сказала она. — Все тринадцать стихотворений, что ты написала для меня. Ты тогда говорила, что тринадцать — не несчастливое число. А число любви.

Я усмехнулась сквозь лёгкие слёзы, которые вдруг подступили, как из ниоткуда.

— Мы встретились, когда мне было тринадцать. Тринадцатого мая, — напомнила я.

Она кивнула. Лёгкий ветер колыхал её белое платье и светящийся нимб. Всё вокруг казалось нереальным. Словно время на мгновение остановилось, чтобы мы могли вспомнить, кто мы были, и кем могли бы стать.

Джонни — придурок.

Эта мысль жужжала в голове, как назойливая муха. Ну конечно, кому нужна собственная сестра, когда рядом Доминик? О, Доминик такой остроумный, такой классный, такой... раздражающе идеальный. Я закатила глаза и в который раз мысленно пообещала себе больше не пытаться говорить с Джонни. Хотя знала, что не сдержу это обещание.

Я продолжала медленно бродить по саду. Вечернее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, оставляя золотистые отблески на траве. Никому не было дела до меня. Папа был занят своей бесконечной деловой встречей, которая, по слухам, плавно перетекала в ужин. Очередной важный гость. Очередной мужчина в костюме, с наигранной улыбкой, и с планами, в которых для нас не находилось места.

Зейд, по всей видимости, где-то снова устраивал резню. Типа "развлечение". Учитывая его характер, вряд ли он сейчас смотрел романтическую комедию с пледом. А Джексон, конечно, сопровождал отца — потому что Джексон всегда был рядом, когда дело касалось "власти", "семьи" и прочих слов с заглавной буквы.

Я подняла голову. И вдруг увидела его.

Домик на дереве.

Он стоял, скрытый между густыми ветвями большого дуба, будто призрак из прошлого. Старый, потемневший от времени, немного покосившийся... но живой. Сердце сжалось. Мы с Джонни когда-то часто забирались туда. Мы прятались от гроз, от наказаний, от мира. Там были секреты, записки, детские клятвы, смех... и тишина, которую понимали только мы.

Сейчас он выглядел почти заброшенным. Я даже не знала, держится ли он ещё на ветках. Вряд ли кто-то поднимался туда за последние годы. Наверное, отец когда-то строил его для Зейда и его друзей. Но потом остался только Джонни. И я.

Слишком взрослые.

Я выдохнула. Легко и тяжело одновременно. Почему-то стало грустно. Потому что я скучала. Скучала по времени, когда быть рядом с братом было просто. Когда мы были друзьями, а не случайными соседями по жизни.

И в этот момент, почти на автомате, в голове родилась идея. Безумная. Детская. Но настоящая.

А что, если снова залезть туда?

Конечно, доверия конструкция не внушала. Доски выглядели старыми, верёвочная лестница покрылась мхом, а ветки, на которых он стоял, казались хрупкими, как воспоминания. Но что-то в этом было слишком правильным. Словно сам воздух говорил мне: вернись.

Я подошла ближе. Протянула руку, потрогала лестницу. Она скрипнула, но не поддалась. Моё сердце стукнуло сильнее. И в следующий момент я начала подниматься — медленно, осторожно, с замиранием в груди.

Я начала карабкаться вверх, руки скользили по холодной, шершавой верёвочной лестнице. С каждым шагом сердце стучало всё громче — то ли от высоты, то ли от предчувствия чего-то необычного. Когда я наконец оказалась наверху, осторожно подтянулась и забралась на деревянную платформу, на губах появилась лёгкая усмешка.

Всё осталось как раньше.

Старые доски, вырезанные на стене имена, пыльная подушка в углу, полусгнившая книжка без обложки... Здесь всё застыло во времени. Я на секунду позволила себе почувствовать ту же самую девочку, что тайком забиралась сюда с Джонни, чтобы есть конфеты и говорить о вещах, которые нам казались важнейшими на свете. Это было... почти счастливо.

Но тут я услышала чьи-то шаги.

Резкие, хрустящие. Кто-то шёл по саду. Наверное, один из слуг, которых отец отправил искать меня. Я поспешно прижалась к стволу дерева, скрывающему опору домика, затаив дыхание.

Я опустила взгляд вниз — и замерла.

Это была не прислуга.

По саду медленно шла девушка. Неуверенно, лениво пинала мелкие камешки ногой, как будто просто бродила в поисках чего-то — или кого-то. Её тёмные волосы, длинные и волнистые, свободно спадали на плечи. Она была в простой, но элегантной тёмной одежде, которая только подчёркивала её отстранённость. На лице — скука, равнодушие и какая-то скрытая тоска.

Я застыла, заворожённо глядя на неё.

Но в следующее мгновение моё тело подвело меня — ступня сорвалась с доски. Я не успела вскрикнуть, не успела даже подумать. Просто почувствовала, как земля рванулась ко мне навстречу.

Удар.

Резкий, глухой. Боль пронзила всё тело, как молния. Я зажмурилась, но боль не исчезла, а только нарастала. Голова кружилась, в груди не хватало воздуха.

Когда я открыла глаза, она уже стояла надо мной. Девушка.

Её зелёные глаза, яркие, почти нереальные, были полны тревоги. Густые ресницы отбрасывали тень на скулы, а пухлые губы были сжаты в тонкую, напряжённую линию. У неё был вздёрнутый носик, и этот маленький жест подчёркивал дерзость — даже в испуге.

— Ты живая? — спросила она тихо, но твёрдо. Её голос был мягким, как вечерний ветер.

Я кивнула, с трудом сглотнув. Боль отзывалась в боку и ноге, но не настолько, чтобы не двигаться. Она опустилась на одно колено, всё ещё изучая меня. Смотрела пристально, молча, будто пыталась запомнить каждую деталь.

А потом, неожиданно для меня, протянула руку.

— Давай.

Я медлила лишь секунду, а потом осторожно вложила свою ладонь в её. Её рука была тёплой, сильной. С удивительной лёгкостью она подняла меня на ноги, придерживая, пока я не восстановила равновесие.

Мы стояли совсем близко, я чуть ниже, и теперь уже мне приходилось смотреть вверх.

— Кто ты? — спросила она. Голос её был ровным, но с лёгкой хрипотцой, как у тех, кто не привык много говорить.

Я смотрела в её глаза и ощущала странное чувство... как будто я нашла кого-то, кого давно потеряла. Хотя раньше её никогда не видела.

И, честно говоря, в тот момент я даже не была уверена, могу ли выговорить своё имя.

– Джулиана... – еле слышно прошептала я. Боль разливалась по всему телу, пульсируя в каждой клеточке, и голос едва пробивался сквозь страдание. К тому же, я впервые видела её — лицо казалось неестественно знакомым, как будто из сна, забытого на утро.

– Кто? – наклонилась она ближе, стараясь уловить мой голос.

– Джулиана... – чуть громче, с трудом выговорила я. Наши взгляды встретились, и в её глазах на мгновение промелькнул интерес.

– Повтори ещё раз, – попросила она, морщась, будто моё имя резало слух.

– Джулиана, – вновь произнесла я, уже шёпотом, но с большей уверенностью.

– Я слышу только первую часть. Джули... а дальше? Джули... – она словно пробовала имя на вкус. – Джули... Джу... – задумчиво повторяла девушка, словно пытаясь угадать окончание.

– Джулиана! – на этот раз я выговорила имя чётче, хоть и всё ещё едва слышно.

– Всё равно не понимаю, – пожала плечами она с лёгкой усмешкой. – Ну и ладно, будешь... – она прищурилась, подбирая слова. – Джули-Джу. Раз уж только эту часть я услышала, пусть будет так. – сказала она, и тут же перешла на серьёзный тон: – Я Беатриса. Ты что, одна из этих рабынь у тех ублюдков?

Я моргнула, не сразу осознав, что она имела в виду.

– Что? Какая рабыня и какие ублюдки? – переспросила я, ощущая, как раздражение пробуждает силы.

– Я слышала, что у Элленсфортов рабы работают в услужении, – бросила она небрежно и направилась к входу в дом, словно сказанное не требовало пояснений.

– Это ложь! – воскликнула я с возмущением, но голос всё ещё звучал слабо.

– Ну конечно, покрываешь своих, – фыркнула Беатриса, обернувшись через плечо. Её взгляд был полон подозрения и насмешки.

– И я не слуга, – процедила я сквозь сжатые зубы, злясь на бессилие.

– Что говоришь? – спросила она, обернувшись ещё раз. Но теперь мне стало казаться, что она нарочно делает вид, будто не слышит. Я посмотрела на неё зло, с подозрением — игра ли это, или у неё свои цели?

– Кто ты такая? – спросила я, зло прищурившись. Голос прозвучал резче, чем я ожидала — усталость и раздражение вырывались наружу.

– Беатриса Пемброк, – ответила она просто, будто речь шла о чём-то обыденном, и, не теряя уверенности, направилась к входной двери, будто была здесь хозяйкой.

– И что, Беатриса Пемброк, делает здесь? – не отставала я, не отрывая взгляда от её спины.

– Мой отец заключает какую-то дурацкую сделку с такими же дураками, – сказала она с ленивым презрением, окидывая взглядом обстановку. – А я, как его официальная наследница, вынуждена участвовать во всей этой комедии. Или тебе нужно больше подробностей, Джули-Джу?

Её насмешливый тон выводил меня из себя, но я сдержалась.

– Я слышала, что ты жила все эти годы в Испании с миссис Оливией Пемброк, – сказала я, внимательно наблюдая за её реакцией. – Так почему ты сейчас в Америке?

Она усмехнулась, не остановившись ни на шаг.

– Ты так много обо мне знаешь... аж страшно становится, – с издевкой проговорила она, проходя по коридору моего дома так, будто каждый шаг принадлежал ей. – Отец только недавно вспомнил, что у него есть законная наследница. Забрал меня у матери, словно вещь, и притащил сюда, в этот отвратительный город.

– Он не такой уж и плохой. Мне нравится Аллистополь, – ответила я спокойно, хотя её презрение резало по ушам.

Мы вошли в гостиную, где уже собрались остальные. Воздух был напряжённым — каждый в комнате словно ждал чего-то, а может, просто наблюдал за нами.

– Может быть, Джули-Джу... – пробормотала она с кривой усмешкой, бросив взгляд через плечо. Было в этом прозвище что-то намеренно уничижительное. Я зло посмотрела на неё. Если уж она хочет играть в прозвища, пусть будет по её.

Я задумалась. Если я Джули-Джу, то она... Я пристально посмотрела на её высокомерный профиль. С ней тоже можно сыграть в эту игру. Возможно, она Беа-Беа? Или мисс Претенциозность? Мы ещё посмотрим, кто выйдет победителем.

– Я могла бы провести тебе экскурсию, если тебе ещё не провели, Бутти-Бу, – сказала я нарочито любезным тоном.

Беатриса остановилась, словно оступилась на ровном месте. Она замерла, повернула голову в мою сторону, и её глаза раскрылись шире обычного. В этом взгляде было всё — удивление, возмущение и лёгкий оттенок усмешки. А я просто усмехнулась, наслаждаясь её растерянностью.

– Мисс, мисс! – вдруг раздался тревожный голос. К нам подбежала одна из слуг, смущённо поправляя фартук. Казалось, она не знала, к кому именно обратиться. Беатриса бросила на меня косой взгляд — настороженный и изучающий, словно всё происходящее внезапно обрело другой смысл.

В этот момент папа резко поднялся со стула в гостиной и поспешил к нам. Он шагал быстро, но без суеты, и на лице у него была тёплая улыбка. Подойдя ко мне, он легко приобнял меня за плечи, его ладонь была тяжёлой, но успокаивающей.

– Хочу представить мою единственную и самую прекрасную дочь — Джулиану, – сказал он, повернувшись к мужчине, стоявшему чуть в стороне. Это был Гарри Пемброк, отец Беатрисы. Пожилой, сдержанный, с глазами, в которых угадывалась деловитость, не теряющаяся даже в таких личных моментах. Я покосилась на Беатрису, которая усмехнулась, услышав моё имя.

– Ты, должно быть, Беатриса? – уточнил папа, глядя на девушку рядом со мной. Та кивнула, чуть приподняв подбородок, будто подтверждала не только своё имя, но и право на место в этом доме.

– Я много наслышан о тебе, – добавил папа с лёгкой улыбкой.

– Надеюсь, хорошее? – склонила голову Беатриса с притворной невинностью.

– Не совсем, – честно ответил он, но тон был почти доброжелательный. – Но уверен, что это всё пустые слухи.

Он перевёл взгляд на меня, и выражение его лица резко сменилось. Из тёплого — в обеспокоенное.

– Что произошло? – спросил он, глядя на мои руки, лицо. Несколько царапин и пара синяков выдавали недавнюю неприятность, которую я надеялась скрыть.

– Я упала, ничего страшного, пап, – ответила я, стараясь говорить спокойно, как будто это и в самом деле была просто глупая случайность.

Я открыла глаза и внимательно посмотрела на Беатрису. Она стояла напротив, чуть склонив голову набок, и в её взгляде читалось нечто большее, чем просто вопрос — тревога, тоска, воспоминания. Казалось, она ждала этого разговора много лет.

– Ты всё ещё пишешь их? – спросила она почти шёпотом, словно боялась разрушить хрупкое пространство между нами. Я молчала. Просто смотрела на неё, ощущая, как в груди поднимается нечто тяжёлое и неясное. – Ты пишешь их для него? Для Клауса? – добавила она чуть увереннее.

– Нет, – ответила я наконец, и в этом «нет» заключался ответ сразу на оба её вопроса.

Она на мгновение отвела взгляд, будто переваривая мои слова, потом снова посмотрела на меня.

– Он знает, что ты их писала? – спросила она, теперь уже с лёгкой настойчивостью.

– Нет, – повторила я.

– Почему? – вновь прозвучал её голос.

Я снова замолчала. Ответа у меня не было — или, может быть, он был, просто я не могла его произнести. Не хотела. Или боялась. Я опустила взгляд, провела пальцем по краю стола.

– Это глупо, – тихо произнесла я, почти не слышно.

– Когда ты писала для меня, это не было глупым, – прошептала Беатриса, её голос задрожал. В её словах было столько боли и ностальгии, что мне стало тяжело дышать.

– Не было, – едва слышно повторила я. – Но тогда я была подростком. Подростком, который был безумно влюблён. Подростком, который не мог представить свою жизнь без тебя.

Я сделала паузу, собираясь с духом, и продолжила:

– Ты была для меня особенной. Единственной. Я не знала, как назвать то, что чувствую. Это было больше, чем просто влечение. Больше, чем просто дружба. Я просыпалась с мыслями о тебе и засыпала, представляя твою улыбку. Мне не нужно было ничего, кроме тебя.

Я замолчала. Несколько секунд длились, как вечность.

– Ты всё ещё особенная, – выдохнула я. – Моя первая настоящая любовь. И кем бы я ни была сейчас, с кем бы ни была, я всегда буду помнить тебя. Всегда.

– Ты говоришь, будто собираешься прощаться, – произнесла напряжённо Беатриса. В её голосе дрожали злость, страх и боль. – Ты не захотела обсуждать наш поцелуй, – напомнила она, шагнув ко мне ближе, будто пытаясь прорваться сквозь моё молчание. – Это потому что ты собираешься вести себя так, будто ничего не произошло, и просто вернуться к Клаусу? – голос её становился всё резче, всё громче, пока не сорвался на крик: – Ты серьёзно?! – истерически закричала она, глаза блестели от слёз. – Ты просто собираешься проигнорировать это? Сделать вид, что этого не было?! – кричала она, почти захлёбываясь словами.

А я... молчала. Потому что не знала, что сказать. Потому что слова застряли где-то глубоко в горле. Всё, что я чувствовала, было смешано в один сплошной клубок боли и вины.

– Мне жаль, – прошептала я, еле слышно, как будто этих двух слов было достаточно, чтобы объяснить всё. Но это было не так. Конечно, не так.

Беатриса развернулась. Просто ушла. Не сказала больше ни слова. Но вдруг остановилась, резко, как будто что-то внутри неё заставило её вернуться. Она обернулась, и наши взгляды снова встретились. В этот момент по моей щеке скатилась слеза — одна, тёплая, тяжёлая, горькая. Я даже не пыталась её вытереть.

– Это конец, Джулиана, – сказала она. Её голос дрожал, но в нём звучала какая-то решимость, которой раньше я не слышала. – Я серьёзно. Я устала.

Она сделала шаг вперёд, и в её глазах было всё: разбитое сердце, обида, любовь, гордость.

– Если ты так сильно любишь Клауса — оставайся с ним. Но я уйду. Я не могу быть твоей запасной, твоей тенью, просто ждать, когда ты вдруг снова посмотришь на меня так, как раньше.

Моё сердце болезненно сжалось. Я не могла вымолвить ни слова. Только смотрела, чувствуя, как внутри всё рушится.

– У меня тоже есть чувства, Джулиана. Я не собираюсь умолять тебя любить меня. Это не моя война. Это твой выбор. Делай, что хочешь. Только помни: если ты выберешь его — я не вернусь. Никогда.

Её слова разлетелись внутри меня, как острые осколки стекла. Я чувствовала, как будто меня кто-то медленно ломает изнутри. Я не могла поверить, что слышу это. Не могла поверить, что теряю её.

– Я тоже хочу быть счастливой, – сказала она чуть тише, и в этом голосе было столько боли, что у меня закружилась голова. – Я люблю тебя. Больше всего на свете. Но, похоже, этой любви недостаточно, чтобы мы были вместе.

И с этими словами она ушла. Окончательно. Без оглядки.

А я осталась стоять, как статуя, одна, с разбитым сердцем и миллионом несказанных слов, которые теперь уже никто не услышит.

Я простояла там ещё какое-то время, не в силах пошевелиться, словно мои ноги приросли к земле. Внутри всё пульсировало от боли, обиды, усталости. Воздух казался слишком холодным, слишком настоящим. Наконец, я глубоко вдохнула, смахнула со щеки слезу и направилась обратно в дом, где продолжалась вечеринка.

Внутри всё было так, словно ничего не случилось. Музыка гремела, свет мигал, люди смеялись, пили, флиртовали. Всё шло по сценарию — кроме моего настроения. Я уже пожалела о своём решении не пить сегодня. На трезвую голову невозможно выдержать всё это. Сердце будто стягивала тугая лента, каждая эмоция резала изнутри.

Но я всё же продолжила держать своё обещание. Обещание себе. Не пить. Сегодня — нет. Я и так ощущала, как всё тело ноет, как будто каждая клетка уставшая от боёв, которые я сама себе устроила. Алкоголь уже сделал своё дело. Боль в животе, бессонница, гормональные сбои — я всё это чувствовала на себе. Иногда мне казалось, что моё тело шепчет: «Хватит».

Хотя... возможно, всё стало только хуже после кетамина. Я приняла его не так давно — в момент слабости, когда всё обрушилось, и мне казалось, что уйти в небытие на пару часов — лучшее, что можно сделать. Но это была ошибка. Большая, глупая, страшная ошибка, о которой я пожалела уже тысячу, нет, миллион раз. Но время не повернуть вспять, и я могла только терпеть последствия.

Я всё собиралась сходить к врачу. Уже много дней подряд прокручивала это в голове, даже записывала себе в заметки. Но каждый раз что-то мешало. Или кто-то. Слишком много проблем, слишком много людей вокруг, слишком много боли внутри. И каждый день я просто откладывала это — как будто игнорирование отдалит неизбежное.

Я вошла в дом. Воздух внутри был тёплым, душным, пахнул алкоголем, духами, потом и чем-то сладким. Сразу у входа я увидела целующуюся парочку — он сжимал её талию, она перебирала пальцами его волосы, и им было всё равно на весь мир. Я вздохнула и отвернулась. Мне тоже когда-то было всё равно на ве

сь мир... пока не осталось от этого «всего» ничего.

Я двинулась дальше, углубляясь в дом. Как только я прошла коридор, ко мне подскочил какой-то парень. Он что-то говорил, довольно эмоционально, но я не могла разобрать ни слова — музыка гремела слишком громко, слова смешивались с басами и гулом толпы. Я кивнула как-то машинально, не слушая, и начала оглядываться, ища хоть какое-то знакомое лицо, за которое можно зацепиться, чтобы не сойти с ума.

И я увидела. Доминика. Он стоял у стены, разговаривая с Джонни и ещё несколькими парнями. Он смеялся. Его улыбка казалась такой лёгкой, почти беззаботной. А я... я чувствовала, как будто стою на обломках собственных решений и не знаю, куда сделать следующий шаг.

— Что? — закричала я в ответ парню, потому что вообще ничего не понимала. Музыка в доме была слишком громкой, словно кто-то нарочно выкручивал её на максимум, чтобы заглушить всё — мысли, чувства, совесть.

Он наклонился чуть ближе, его дыхание пахло алкоголем и мятной жвачкой, и крикнул мне прямо в ухо:

— Ты горячая!

Я фыркнула, натянуто усмехнувшись.

— Оу, спасибо, — ответила я, слегка отстраняясь.

Он не отставал.

— Хочешь выпить?

— Нет, спасибо, я не пью, — вежливо, но твёрдо отказалась я.

Он выглядел удивлённым. Будто не понимал, зачем вообще приходить на вечеринку, если не собираешься пить и цепляться к каждому встречному. Он уже собирался что-то сказать, может, сделать ещё один "ход", потому что коснулся моей руки. Пальцы его были тёплыми, липкими, и от прикосновения по спине пробежала дрожь — не приятная, а тревожная. Я моментально напряглась.

Но в следующее мгновение рядом с нами оказался кто-то ещё. Высокая фигура появилась сбоку, и парень резко убрал руку. Он даже не осмелился оглянуться — просто быстро бросил:

— Я пойду, — и исчез в толпе, будто испарился.

Я повернулась и увидела знакомое лицо. Ашер. Его взгляд был немного напряжённый, но в нём сквозила привычная ироничность, почти защитная. Рядом с ним стояла блондинка — высокая, светловолосая, с тёплой, открытой улыбкой. Она смотрела на меня внимательно, с лёгким любопытством, но без тени осуждения.

— Спасибо, — сказала я, улыбаясь Ашеру, чувствуя, как напряжение понемногу отступает.

Затем я перевела взгляд на девушку.

— Эм, мы не знакомы. Я Джулиана, — протянула я ей руку, чувствуя, как голос слегка дрожит от прошедшего напряжения.

— Я Мия, — ответила она и, к моему удивлению, не просто пожала мою руку, а сразу же крепко обняла. Её объятия были лёгкими, искренними, такими, какими обнимают старого друга, с которым давно не виделись. Мне даже стало немного теплее от этого жеста.

— Ты, должно быть, та самая девушка, о которой мне когда-то рассказывал Ашер. Не так ли? — спросила я, слегка улыбаясь, всё ещё немного ошеломлённая её открытостью.

— Да, это моя девушка. — вмешался Ашер. Его голос стал мягче. — И любовь всей моей жизни.

Он посмотрел на Мию с такой нежностью, что я чуть не отвела взгляд, чтобы не чувствовать себя третьей лишней. Она улыбнулась ему в ответ, сияя так ярко, что казалось, будто всё вокруг — музыка, пьяные разговоры, танцы — на миг померкло. Затем она аккуратно прижалась к его плечу и быстро поцеловала его в щёку. Это было почти кинокадрово.

— Ты хочешь что-то выпить? Я могу принести что-то, — быстро и с улыбкой спросила Мия, наклонив голову набок, будто готовая в тот же миг сорваться с места.

— Что угодно, но не алкогольное, — ответила я, улыбаясь ей в ответ. Она кивнула с явным энтузиазмом и почти вприпрыжку побежала к бару, её светлые волосы подпрыгивали на плечах, как у героини подростковой комедии. Я смотрела ей вслед и невольно улыбалась шире.

— Она милая, — сказала я Ашеру, оставаясь рядом с ним. Моя улыбка теперь была мягкой, тёплой. Мне нравилось, что он нашёл кого-то, кто делает его счастливым.

— Да, — ответил он немного задумчиво, глядя вслед Мие. В его голосе слышалась не просто симпатия — там было настоящее восхищение, даже благоговение.

Я чуть нахмурилась и вспомнила:

— Она ведь человек? — спросила, повернувшись к нему. Он кивнул, не отводя взгляда от бара, где Мия о чём-то говорила с барменом.

— Она знает, что ты ведьмак? — уточнила я, понизив голос. Мы всё ещё стояли на шумной вечеринке, но всё равно, такие разговоры всегда вызывали во мне осторожность.

Ашер усмехнулся.

— Да. Я рассказал ей.

— Это большой шаг, — медленно проговорила я, глядя на него внимательнее. — Ты, должно быть, очень сильно ей доверяешь, раз рискнул.

— Я доверяю ей больше, чем кому угодно. — Он перевёл на меня взгляд. Его глаза потемнели, стали серьёзными. — Она хорошая. Чистая. Та, кто действительно видит меня.

— Я вижу, — кивнула я. — Ты рассказал о ней кому-то, кроме меня?

— Всё ещё нет, — коротко покачал он головой. — Ты единственная, кто знает. Поэтому прошу — никому не говори.

Я положила руку ему на плечо.

— Я никому не расскажу. Обещаю. Твоя тайна со мной в безопасности.

Через несколько секунд к нам вернулась Мия. В руках у неё был высокий пластиковый стакан с каким-то красным напитком и трубочкой.

— Вот, я попросила сделать тебе что-то сладкое и без алкоголя, — сказала она с гордостью, будто вручала мне сокровище.

Я приняла стакан с благодарностью, сделала глоток. Вкус был терпко-сладким, с ноткой клубники и чего-то цитрусового. Освежающий.

— Спасибо, — тепло сказала я. — Очень вкусно.

Мия повернулась к Ашеру, её глаза сияли.

— Пойдём потанцуем, — попросила она, пританцовывая на месте в такт басам.

— Как пожелаешь, милая, — ответил он, с нежной улыбкой беря её за руку.

Они растворились в толпе. Я усмехнулась. Они действительно подходили друг другу. И почему-то это ощущение не вызывало у меня боли — только лёгкую тоску и светлую зависть.

Я окинула взглядом остальных присутствующих, позволяя себе ненадолго забыть о шуме, о музыке, о танцах, о парочках, что прилипали друг к другу, как будто это был их последний вечер на Земле. Мой взгляд скользнул по толпе, и вдруг застыл. Я увидела её.

Беатриса.

Моя грудь сразу сжалась. Как будто что-то острое пронзило меня изнутри. Она стояла у стены, будто не замечая никого вокруг, погружённая в свой телефон. Её лицо было почти безэмоциональным — типичный, отстранённый вид Беатрисы, когда она хочет казаться недоступной и холодной. Рядом с ней стояла девушка — незнакомка, которая усмехалась и что-то оживлённо ей говорила. Беатриса не смотрела на неё, будто ей было скучно, будто всё это — просто фоновый шум.

Но потом что-то изменилось.

Она подняла взгляд. Её глаза нашли мои. И это было неслучайно. Я чувствовала это всем телом. В её взгляде было напряжение, игра, вызов. Её губы чуть изогнулись в знакомой ухмылке — той самой, от которой у меня когда-то замирало сердце. Потом она подмигнула мне. Спокойно. Хладнокровно. Как будто между нами всё ещё что-то есть. Если бы я всё ещё имела значение.

Если эта стерва собирается сделать то, о чём я думаю... я убью её. Клянусь. Сука.

Следующее мгновение вонзилось в меня, как нож. Она перевела взгляд на ту девушку, та сразу же потянулась к ней, будто ждала сигнала, и поцеловала её. Прямо в губы. Уверенно, без капли стеснения. А Беатриса... позволила. Более того, её пальцы скользнули к волосам той девушки и запутались в них, притянув ближе.

Какого хрена?!

Что это было?! Эмоциональные качели в стиле "добро пожаловать обратно в ад"? Сначала она говорит, что всё кончено. Смотрит на меня, как будто я чужая. А теперь — вот это? Прямо передо мной? Только чтобы вызвать мою реакцию? Только чтобы снова врезаться мне в сердце, как поезд без тормозов?

Беатриса что-то прошептала той девушке на ухо, и та хихикнула. Потом Беатриса взяла её за руку и они направились вверх по лестнице. Я осталась стоять, оцепенев. Мозг отказывался принимать очевидное.

Стерва же не собирается трахаться с этой первой попавшейся девчонкой просто чтобы позлить меня? Скажи, что нет. Скажи, что ты не настолько низко упала. Хотя кого я обманываю? Это же Беатриса. Если есть хоть малейший шанс, что это сведёт меня с ума — она это сделает. С удовольствием.

Я сжала кулаки, чтобы хоть как-то сдержать дрожь в руках. Вдохнула. Один раз. Глубоко. Затем выдохнула. И всё. Терпение кончилось.

Я быстро двинулась за ними, минуя танцующих и шумящих гостей. Шаг за шагом по лестнице, по коридору. Сердце билось где-то в горле. Я даже не знала, чего хочу. Убедиться? Остановить? Разнести всё к чертям?

Открыла первую попавшуюся дверь — и, конечно, там они. Сцена, как по заказу из моего личного кошмара. Беатриса уже стягивала топ с этой незнакомки, пальцы уверенные, быстрые, как будто делала это не впервые.

— Иди отсюда, — прошипела я, обращаясь к девушке, голос сорвался с ярости и боли.

Та вздрогнула, резко обернулась. Глаза испуганные. Но я уже не смотрела на неё. Мой взгляд был прикован к Беатрисе. Моей Беатрисе. Или уже не моей?

— Что? Кто ты?! — растерянно пробормотала та девушка, дёргая топ, который не успела снять.

— Иди отсюда нахуй! Пошла! — заорала я, и в следующую секунду схватила ближайший предмет — светильник со столика. Его тяжёлая керамическая основа приятно легла в мою руку. Я резко замахнулась, давая понять, что не шучу.

Глаза той девчонки расширились от страха. Она сделала шаг назад, взгляд метался от меня к Беатрисе, будто искала поддержки. Но Беатриса... Беатриса просто усмехнулась и с вальяжностью развалилась на кровати, как будто всё это — спектакль, и она в восторге от своей роли.

— Пошла отсюда, пока я тебя этим светильником не убила! — взвизгнула я, и в моём голосе больше не осталось ни капли здравого смысла. Было только бешенство, ярость, обида, боль, вбитая под рёбра.

Девушка сорвалась с места и вылетела из комнаты, как ветер. Волосы разметались по плечам, на губах всё ещё оставался след помады — след, который могла оставить только она. Только Беатриса.

— Куда же ты, зайка? — лениво крикнула ей вслед Беатриса и хихикнула. Как будто это всё была игра. Как будто я — просто зритель в её личном аду.

— Что, блять, ты делаешь?! — заорала я, снова вскидывая руку со светильником и делая шаг вперёд. Я была готова... почти. Но даже в ярости — не могла ударить её. Она знала это. Знала слишком хорошо. Поэтому и не шелохнулась. Лежала на кровати, как будто наслаждалась моими страданиями.

— Сначала ты говоришь, чтобы я бросила Клауса, а теперь чуть ли не трахаешься с какой-то шлюхой?! — продолжала я кричать. Голос сорвался, где-то в нём звучала истерика, но я не пыталась сдерживаться. Её лицо оставалось спокойным, и это бесило меня ещё больше.

— Да, я сказала, — произнесла она холодно, отстранённо. — Я ясно дала понять: если ты выбираешь Клауса — я ухожу. И ты не сделала ни хрена, чтобы доказать, что хочешь меня. Так что... я делаю вывод, что ты выбрала его. А значит, я свободна искать тебе замену.

Она смотрела на меня с таким спокойствием, будто обсуждала погоду. Как будто не рушила моё сердце сейчас, снова, в который уже раз.

— Нет, — сказала я резко. Слишком резко. Голос сорвался и стал почти шёпотом. Но внутри меня взорвался вулкан.

Беатриса приподняла бровь.

— Нет — это к чему, любимая? – уточнила она.

— Ты не будешь искать мне грёбаную замену! — процедила я сквозь зубы, подходя к ней ближе. Светильник всё ещё был в моей руке, но я уже не чувствовала его веса. Только себя. Только гнев. Только её.

Она не двинулась. Не встала. Только глаза чуть сузились — с интересом, с вызовом. Её губы тронула лёгкая ухмылка. Как будто она ждала, что будет дальше.

Я была уже рядом. Почти вплотную. Её дыхание — тёплое, ровное. Моё — прерывистое, горячее, как огонь. И я не знала, что сделаю в следующий миг: ударю или поцелую. Потому что внутри всё смешалось.

— А если я буду? — спокойно, почти вызывающе, спросила Беатриса, поднимаясь с кровати. Она села на край, медленно, будто смакуя момент, и лениво свесила ноги вниз. Колени чуть разошлись, будто приглашающе, но взгляд её был цепким, колючим, и в то же время... немного неуверенным.

Я сделала шаг ближе, резко, как удар.

— Ты увидишь, — прошипела я, голос дрожал не от страха, а от ярости, от всепоглощающего желание собственности.

— Ты ничего не сделаешь, — отмахнулась она, закатив глаза. Но её голос уже не был таким твёрдым, как прежде. В нем звучала легкая дрожь, которую она пыталась скрыть. Она запрокинула голову, чтобы смотреть мне в глаза. Исподлобья. Дерзко. Но неуверенно.

— Ты так думаешь? — прошептала я, и в моем голосе больше не было крика. Только ледяной шёпот, опасный, как тихий выстрел.

Я наклонилась к ней, медленно. Моя рука поднялась, скользнула к её лицу, затем — в волосы. Пальцы легко, но намеренно запутались в них, сжали прядь. Не больно. Но достаточно крепко, чтобы напомнить: я контролирую сейчас её.

— Да, ты ничего не сделаешь, — повторила она, но теперь уже тише. И проглотила комок в горле. Я видела, как её горло дёрнулось. А потом — как она провела языком по пересохшим губам. Мой взгляд прилип к этому движению. Я чувствовала, как в груди щемит, пульсирует что-то почти звериное.

— Ты забываешь, кто я, — тихо сказала я, почти ласково, наклоняясь ближе. Мой голос был невыносимо мягким, опасным своим спокойствием. — Я Элленсфорт. А все Элленсфорты — психопаты. Не потому, что хотим. Просто потому, что такими родились. Мы не умеем отпускать. Мы не умеем прощать.

Я наклонялась всё ближе, и видела, как что-то меняется в её взгляде. Её дерзость таяла, оставляя место чему-то другому — тому самому, за что я её любила. Уязвимость. Настоящая. Ненаиграная.

— Особенно, если дело касается моего. — Я сказала это глухо, почти с рычанием, и моя рука потянула её волосы чуть сильнее, заставив наклонить голову.

Она сглотнула ещё раз. И это было прекрасно. Потому что в этой секунде она принадлежала мне. Без остатка. Не телом — духом. Страхом. Напряжением. Признанием того, что передо мной — она раздевается по-настоящему.

— И ты моя, — прошептала я, наклоняясь к самому уху. Мои губы чуть-чуть коснулись мочки. Медленно, почти нежно, и от этого — вдвойне жёстко.

Я чувствовала, как её дыхание сбивается. Как мышцы напрягаются. Она не отстранялась. Не сопротивлялась. Не смеялась, как обычно. Она просто сидела, тихо, и дышала — слишком быстро. Слишком громко.

— Понимаешь это? — выдохнула я. — Ты. Моя.

Моя рука соскользнула с её волос на шею. Пальцы едва касались кожи. Но даже в этом касании — вся власть, вся боль, вся любовь, что осталась во мне.

— Я не твоя, пока ты с этим ублюдком, — прошептала тихо Беатриса, почти не глядя на меня, но в голосе звенела сталь. — Так что пока ты с ним, ты не можешь указывать мне, прикасаться и просить чего-то. — Слова давались ей тяжело, будто каждый слог рвал что-то внутри, но она всё равно говорила, стоически, сдержанно.

Я выдохнула, чувствуя, как её слова прожигают кожу, оставляя след. Я приблизилась, медленно, чуть склонившись к ней, чтобы она слышала только меня.

— Ты хочешь, чтобы я делала всё это, — проговорила я, намеренно тихо, — особенно прикасалась к тебе. — Я усмехнулась, заглядывая ей прямо в глаза.

И вот тогда я увидела это: её дыхание сбилось, губы дрогнули, а на щеках появился слабый румянец. Как всегда, тело выдало то, что она пыталась спрятать.

— Да, я хочу, — прошептала она, опуская взгляд и нервно проводя ладонями по своим бёдрам, будто не знала, куда деть руки. — Но я всё равно не позволю тебе прикасаться ко мне. Потому что... — она сглотнула, собралась с духом и продолжила, — потому что я могу найти другого человека. Человека, который будет прикасаться ко мне. Поверь, таких много. И когда ты поймёшь, что не можешь даже прикоснуться, тебе станет больнее, чем мне. Потому что ты этого хочешь так же сильно, как я... если не сильнее.

Я замерла, глядя на неё. Она знала. Она чувствовала, насколько я слаба перед ней. Как вожделение и привязанность растекаются под кожей, и как каждый её жест — будто нож. Я сглотнула, не зная, что ответить сразу. Потому что она была права. Я действительно хочу её больше, чем она меня — или, по крайней мере, так кажется.

— Чего ты хочешь от меня, детка? — спросила я, нарочно используя то нежное обращение, которым она раньше называла меня. Я хотела, чтобы её дрожь вернулась.

И она вернулась. Она чуть вздрогнула, но сдержалась. Подняла взгляд, и в нём плескалась жажда — но и вызов.

— Я хочу, чтобы ты оставила своего тупого ублюдка и пришла ко мне, — выдохнула она, и губы её растянулись в насмешливой, почти хищной улыбке. — Тогда я позволю тебе делать всё, что ты пожелаешь. Всё — и даже больше.

Я закусила губу, чувствуя, как эта мысль прожигает меня изнутри.

— Заманчиво, — медленно сказала я, глядя ей в глаза. — Ты решила сменить стратегию, да? Раньше ты навязывалась мне. Шла за мной, писала, звонила, ловила взгляды. А теперь... теперь ты просто отстраняешься и запрещаешь всё. — Я говорила почти шепотом, но с каждым словом чувствовала, как меня затягивает в её игру всё глубже.

И, чёрт, я не знала, кто из нас уже выигрывает.

— Потому что я знаю, насколько сильно ты желаешь меня, — прошептала Беатриса, не отрывая от меня взгляда. В её голосе не было ни капли сомнений. Он был мягким, но точным, почти гипнотизирующим. — Поэтому я поняла, что моя прошлая стратегия была неправильной. Навязываться, просить, умолять — это не работает. Ты пугаешься своих чувств, убегаешь, когда я приближаюсь.

Она сделала шаг ближе. Я слышала, как её дыхание стало глубже.

— Но теперь, когда я отстранилась, когда я ушла, ты прибежала ко мне за пару минут. Потому что ревнуешь. Потому что тебе больно. Потому что не можешь иначе. Потому что ты одержима мной. Так же, как и я тобой. — Её голос почти ласкал, но в этих словах была сталь, которую невозможно было не почувствовать.

И в этот момент её рука легко, почти невесомо, переместилась выше, скользнув по моей талии, затем — к бедру. Она начала медленно поглаживать, будто исследуя, будто помня каждый изгиб моего тела наизусть.

По коже прокатилась волна мурашек, как будто током прошибло всё тело. Я едва сдержалась, чтобы не застонать. Сердце бешено заколотилось, губы разом пересохли.

— Так что сделай то, о чём я прошу, — её голос стал тише, почти неуловим. Он проникал внутрь, оставляя за собой трепет и дрожь.

Я сглотнула, пытаясь отдышаться. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

— Ты манипулируешь мной через то, чего я хочу, — сказала я глухо, и всё же не отстранилась, хотя всё тело кричало, требовало либо сбежать, либо поддаться.

Рука Беатрисы легла мне на поясницу — горячая, властная, уверенная. Я чувствовала, как жар от её ладони обжигает сквозь ткань. И одновременно хотелось раствориться в этом прикосновении и вырваться из него.

— Ты хочешь меня, — прошептала она, наклоняясь ближе. Губы чуть не коснулись моего уха. — Я просто любезно напоминаю тебе об этом.

Но в следующее мгновение всё изменилось. Она резко отстранилась, отдёрнула руки, будто сама испугалась того, насколько близко подошла. Я не успела ничего сказать.

— Но пока ты всё ещё в отношениях с этой псинкой, — сказала она холоднее, ровнее, — ты можешь хотеть меня. Можешь даже мечтать обо мне. Но ты не получишь меня.

С этими словами она резко поднялась. Пальцы на автомате поправили подол платья, волосы, плечи — она снова стала безупречной, как и всегда. Ни одного лишнего движения. Ни тени слабости.

И в следующую секунду она уже вышла из комнаты, оставив за собой только запах духов и разорванное сердце.

А я смотрела ей вслед, не в силах пошевелиться. Дыхание рвалось. Голова кружилась. И только одна мысль билась в висках, словно мантра:

Господи. Она убьёт меня однажды.

Но если это случится, пусть это будут её руки. Самые прекрасные, самые желанные, самые разрушительные руки в этом мире.

Я глубоко выдохнула, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Не раздумывая, я быстро вышла из комнаты, стараясь скрыть своё волнение. Мне нужен был свежий воздух, иначе я задохнулась бы в этой удушающей тишине. Не замедляя шаг, я направилась к выходу и почти выбежала из дома, будто спасалась от невидимой опасности.

На улице было прохладно, и резкий, колючий ветер мгновенно обдул моё тело, заставив вздрогнуть. Я сжалась в плечах, вдыхая морозный воздух — он оживлял, прояснял мысли. В этот момент телефон тихо вибрировал в кармане. Сообщение. Я тут же достала его и взглянула на экран. Клаус.

Сердце будто дрогнуло. Он чувствует. Всегда чувствует. Даже на расстоянии. Я не успела подумать, как прозвучал звонок — телефон заиграл мелодию вызова, и я замерла. Несколько секунд стояла, словно в тумане, переваривая поток мыслей, а потом, набравшись храбрости, нажала на кнопку ответа.

— Клаус? — я натянуто улыбнулась, как будто он мог видеть меня сквозь телефон.

— Синеглазка, — его голос прозвучал тепло, почти ласково, — рад слышать твой прекрасный голос.

Я не ответила, давая ему возможность продолжить. Внутри всё дрожало, смешиваясь с воспоминаниями.

— Ты не собираешься в ближайшее время возвращаться в Новый Орлеан? — спросил он, осторожно, как будто проверяя, насколько безопасно касаться этой темы.

Я задумалась, тяжело выдохнула.

— Пока в Аллистополе всё так неспокойно, мои братья ни за что не позволят мне вернуться в Новый Орлеан. — Я замялась на секунду, потом уточнила: — А что-то случилось?

— Нет, — усмехнулся он, — разве я не могу просто соскучиться по своей любимой девушке?

— Не знаю, — прошептала я, чуть улыбнувшись сквозь внутреннюю бурю.

— Мы так мало общаемся в последнее время, — с лёгким упрёком напомнил Клаус. Его голос звучал спокойно, но в этой спокойствии пряталась обида, почти незаметная, но ощутимая, если знаешь его хорошо.

— Я знаю... — ответила я, стараясь говорить ровно, без эмоций, хотя внутри всё сжималось. — Просто сейчас слишком много проблем навалилось.

В трубке послышался негромкий, почти насмешливый хмык.

— Что? — я нахмурилась, чувствуя, как напряжение нарастает.

— А одна из этих проблем случайно не зовётся Беатрисой Пемброк? — тихо, но отчётливо произнёс он.

Я застыла. Внутри всё оборвалось. Как он, чёрт побери, узнал? Он что, знает про тот поцелуй? Про наши разговоры, взгляды, тишину между строк? Он преследует меня?

— Что? — это было единственное слово, которое я смогла выдавить из себя, ощущая, как в висках стучит кровь.

— Мы сегодня приходили к ней домой. Хотели поговорить о некоторых делах... Ты была там, — сказал он почти буднично, но мне послышалась сталь в голосе.

Я застыла. Бежать было некуда, и врать уже не имело смысла.

— И что это значит? — спросила я, прикидывая, как далеко он зашёл в своих подозрениях.

— Это значит, что мне не нравится, как много времени ты проводишь со своей бывшей, — прошипел он. Я услышала глухую ревность, почти не прикрытую.

Я вздохнула. Это всё усложнялось.

— Беатриса — не просто моя бывшая. Она... важный человек для моей семьи, — проговорила я, стараясь звучать уверенно, хотя сама знала, что это было лишь частью правды.

На самом деле Беатриса была куда больше, чем просто «важный человек». Для меня она была воспоминанием, болью, тенью, от которой я не могла избавиться. Для Джонни — врагом, которого он не прощал. Для Джексона — полезным партнёром по сделкам. А для Зейда... для Зейда она была девушкой, с которой он однажды целовался.Так что да — Беатриса была тесно вплетена в нашу семейную драму. Но говорить обо всём этом Клаусу? Нет. Это была бы слишком долгая, болезненная история.

— А ты — моя девушка, — резко, но сдержанно сказал он.

Я снова вздохнула, опуская глаза. Всё становилось слишком сложным. Между прошлым и настоящим, между долгом и чувствами, между мной и Клаусом — нарастала стена из недосказанности.

— Знаешь, когда тебя окружают твои бывшие, я молчу. Я тебе ничего не говорю, — бросила я в ответ, в голосе зазвучал металл.

— Что? — раздражённо переспросил Клаус. Его голос стал резким, как удар стекла о камень.

— Хейли, Аврора, да хоть весь твой бессмертный гарем! — я повысила голос. — Сколько их там? Миллион? Миллион бывших, которые всегда где-то рядом. Так что, будь добр, оставь в покое моих двух. Или ты забыл, как это — уважать личное пространство?

— Они, по крайней мере, не пытались вернуть меня всё это время, — зло бросил он. Его голос стал холоднее, почти режущим.

— Не пытались?! — я почти рассмеялась, но это был смех сквозь ярость. — А похищение одной из них? Когда Аврора увезла тебя, пыталась меня убить, просто потому что ревновала? Это не попытка вернуть тебя? Серьёзно?

— Это совсем не одно и то же! — закричал он, и я представила, как он сжимает кулаки.

— Не одно и то же?! — я сжала зубы. — Это абсолютно одно и то же! Только вот, в отличие от безумной, неуравновешенной Авроры, Беатриса никогда не делала ничего подобного. Никогда не ставила меня в опасность. Никогда не пыталась разрушить всё вокруг, только потому что у неё сердце разбито!

— Конечно, Беатриса у нас белая и пушистая, — усмехнулся он зло, с таким презрением, что мне захотелось закричать.

— Побелее и пушистее, чем ты, — парировала я, не думая. — Напомнить тебе, что ты творил за все эти чертовы тысячи лет? Сколько боли, страха, крови... Ты действительно хочешь сравнивать её ошибки с твоими?

Я говорила уверенно. Гордо. Потому что знала, что правда на моей стороне.

— Так что не смей. Не смей сравнивать её с собой. Мы оба знаем, что, сколько бы ты ни пытался скрыть, у Беатрисы, по крайней мере, сердце осталось человечным. У неё было поменьше грешков, чем у тебя, Клаус.

В трубке повисла тишина. Она звенела сильнее, чем любой крик.

— Ты всё ещё любишь её? — зло прошептал Клаус, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в крике. Он будто сдерживал себя из последних сил.

— Сейчас я говорю о фактах. О реальности, которая никак не связана с чувствами, — резко ответила я. Мой голос дрожал, но не от страха — от усталости. От того, что мне в который раз приходилось защищаться.

— Ответь на грёбаный вопрос! — взорвался он, уже не сдерживаясь. Его голос гремел, как раскаты грома в самый разгар бури.

— Почему ты вообще кричишь на меня?! — закричала в ответ я. — Это теперь нормально — повышать голос на свою девушку, когда тебе что-то не нравится?!

— Потому что ты проводишь со своей бывшей больше времени, чем со мной! — кричал он, как будто это могло объяснить всё.

— И ты проводишь кучу времени с Хейли, но я же не устраиваю детских истерик! — почти спокойно бросила я, сжав кулаки. — Я не визжу, не закатываю глаза, не ревную по-идиотски. Потому что мне не три года!

— Это не одно и то же! — в ярости закричал он.

— Конечно! — зло усмехнулась я. — Потому что я у нас всегда злодей, да? Это касается только меня. Только мои действия ставятся под микроскоп. Только мои слова тебе режут уши. А ты можешь делать, что хочешь, потому что ты Клаус. Великий, непогрешимый, вечный... тупой альфа-самец!

Я остановилась на секунду, чтобы вдохнуть и продолжила:

— Иногда я искренне хочу вогнать тебе кол из белого дуба прямо в твоё сердце, просто чтобы ты хотя бы на секунду понял, что значит быть слабым. Что значит чувствовать. Что значит терять контроль.

Он уже собирался ответить, но я его прервала:

— Я была слишком глупа, позволяя тебе обращаться со мной, как с какой-то игрушкой. Ты, видимо, забыл, кто я. Я не какая-то твоя шлюха, которую можно швырять эмоциями, когда тебе вздумается. Так вот — говори со мной в более уважительном тоне, ублюдок.

Клаус замолчал. Тишина в трубке стала громче, чем любой крик.

— Нечего сказать? Тогда сделай мне одолжение: повесь трубку. Потому что с каждой секундой, разговаривая с тобой, я тупею. И, поверь, мне невыносимо тратить свою энергию на разговор с такой макакой, как ты.

Не дождавшись ответа, я с силой нажала на кнопку «сброс». Гудки раздались коротко, и всё оборвалось. Я выдохнула. Медленно, дрожащими губами, словно выпускала из себя весь яд, накопленный за этот разговор.

Я тварь. Честно. Это даже не обидное слово, это — факт. Я только что унизила Клауса, человека, который, несмотря ни на что, любил меня по-своему. Я вывернула ему душу, ткнула пальцем в его слабые места, те, которые он прятал даже от самого себя. А главное — я воспользовалась тем, что он доверял мне. Это было самое подлое. Я назвала его жестоким, чудовищем, сравнила с самыми худшими воспоминаниями. И он это ненавидел. Всегда ненавидел, когда ему напоминали, кто он был... и кем остаётся.

Но, черт возьми, я знала, что говорю правду. Всё, что я бросила ему в лицо, было правдой. Без прикрас. Он действительно творил ужасные вещи. Он разрушал судьбы. Он убивал. Он манипулировал. А теперь осмеливается обвинять в чём-то Беатрису?

Клаус понятия не имеет, кто она для меня. Он ничего не знает. Ни о том, каково это — быть рядом с ней. Ни о той боли, которую она мне причинила... и которую я всё равно выбираю снова и снова.

— Привет, — раздался голос за моей спиной.

Я резко обернулась. Передо мной стояла она — та самая девушка, с которой я недавно видела Беатрису. Та, в чьих глазах я читала не просто мимолётный флирт. Та, в губах которой ещё недавно растворялась моя бывшая. Вселенная, видимо, решила добить меня. Что ж... Попытка неплохая.

— Ну и отлично, — пробормотала я себе под нос, оглядывая её с ног до головы.

Она внимательно смотрела на меня, дерзко, уверенно. Улыбалась почти вызывающе, будто уже одержала победу, которой ещё даже не было.

— Чего тебе? — резко спросила я, не скрывая раздражения.

— У тебя с Беатрисой явно всё... ну, не всерьёз, — сказала она с той наигранной вежливостью, от которой хотелось ударить. — Но я уверена, что у нас с ней всё получится.

Я приподняла бровь, чувствуя, как внутри всё сжимается. Это было даже не ревность. Это было... что-то глубже. Гнев, горечь, презрение? Сложно сказать. Я смотрела на неё, как на ошибку, которую сейчас придётся исправлять.

— Что ты несёшь? — спокойно, но холодно спросила я, делая шаг вперёд.

Я не боялась её. Я боялась себя — того, кем могу стать, если сейчас позволю эмоциям взять верх.

— Ты тупее, чем я думала, — устало вздохнула она, будто ей надоело тратить на меня своё драгоценное время. — Уйди с дороги. Я ей подхожу. А ты — нет, — пояснила она с интонацией взрослого, разговаривающего с упрямым ребёнком.

Я прищурилась.

— Я тупая? — переспросила, делая шаг вперёд, разрезая расстояние между нами. — Ты уверена, что хочешь продолжать этот разговор? Потому что, честно, у меня сегодня плохое настроение. А ты ведёшь себя так, будто хочешь, чтобы я его окончательно испортила.

Она не отступила. Только скрестила руки на груди, всем своим видом показывая вызов.

— Знаешь, та девушка, с которой ты недавно целовалась, — это моя бывшая. — Я бросила слова ей в лицо, с холодной отчётливостью. — Может, ты этого не знала. А может, знала и решила сыграть на нервах.

— И? — равнодушно бросила она. — Бывшая — ключевое слово.

— И тебе стоит держаться от неё подальше, — прошипела я, будто яд собирался на кончике моего языка.

Она хмыкнула, склонив голову.

— С чего вдруг? — спросила с насмешкой. — Ты сама сказала, что вы расстались. Она свободна. А я — её выбор. Не ты.

— Да, мы расстались. — Я сделала ещё один шаг, теперь между нами оставалось меньше метра. — Но она всё ещё моя. Понимаешь? Моя. Не по документам. По памяти. По боли. По всему, что между нами было. Ты не можешь этого стереть поцелуем на вечеринке.

— Зато она целовалась со мной не так, будто она чья-то, — парировала она и её взгляд впился в мой. — Признай уже — ты просто завидуешь. Завидуешь тому, что она выбрала меня. Не тебя. Не прошлое. А меня — настоящее.

Я усмехнулась. Спокойно. Почти устало. Как хищник, который знает, что добыча слишком самоуверенна.

— Завидую? — переспросила я с легкой ухмылкой. — Вот уж нет. Ты ошибаешься.

— Конечно завидуешь. — Она говорила это с такой уверенностью, как будто ей выдали грамоту за победу в каком-то бредовом соревновании. — Я объективно красивее, умнее, лучше. Стабильнее, — добавила она с горькой усмешкой. — И, в отличие от тебя, я не прячу свои чувства за агрессией.

Я на секунду молчала, а потом сделала последний шаг, вставая настолько близко, что могла услышать её дыхание.

— Послушай внимательно, — произнесла я почти шепотом. — Красота не спасает от боли. Ум — не защищает от разбитого сердца. А стабильность... стабильность с Беатрисой не возможна по определению. Потому что она — хаос. Красивый, разрушающий хаос. И знаешь, кто умеет жить в этом хаосе? Я. Не ты.

И я не завидую тебе. Я просто предупреждаю.

— Ты была, — с вызовом произнесла она, усмехнувшись, — но могу стать я.

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. От гнева. От абсурда. От её уверенности, будто она способна заменить меня. Как будто это — просто кресло, из которого можно встать и которое может занять любая.

— Даже если ты и права, — произнесла я медленно, со стальным голосом, — Беатриса всё ещё моя. И поэтому, милая, держись от неё подальше. Это предупреждение.

— Или что? — рявкнула она, пытаясь звучать смело, но голос дрогнул.

Я посмотрела ей прямо в глаза. Взглядом, который сжигал. Напоминал, что я не шучу.

— Недавно мой брат целовался с ней. — Я замерла на секунду, в голосе зазвенело напряжение. — И я попыталась его убить. Я бы умерла ради него. Я бы убила ради него. Но всё же...— я медленно сделала вдох, — я пыталась его убить. Потому что он коснулся моего.

— Беатриса не чья-то собственность! — выкрикнула она, будто это должно было что-то изменить.

Я усмехнулась. Медленно, холодно. Как будто услышала наивную шутку.

— Может, не чья-то. Но она принадлежит мне. — Я шагнула вперёд, почти касаясь её лбом. — Хочешь, я поделюсь с тобой маленьким секретом?

Я понизила голос до шепота, и её кожа покрылась мурашками.

— Я частично перфекционистка. И у меня за спиной девять убийств. Может, десятое станет юбилейным. Ты понимаешь, к чему я клоню?

Её зрачки расширились. Она стояла, будто приросла к земле. И её следующая фраза прозвучала уже не столь уверенно:

— Ты мне ничего не сделаешь...

Я прищурилась.

— Нет? А ты меня знаешь, чтобы делать такие выводы? — Я издала тихий смешок. — Беатриса была моей. Она есть моя. И будет моей. Всегда. Тебе не изменить этого. Ни словом. Ни прикосновением. Ни поцелуем.

— Ты... ты одержима ею... — прошептала она, чуть отступая назад.

Я улыбнулась.

— Возможно. — Мой голос стал почти ласковым. — Поэтому я и говорю: держись от неё подальше.

— А если я не стану?

Она сглотнула. Тишина стала тяжёлой, как свинец. Мы стояли лицом к лицу, и я смотрела прямо в её душу, словно вырывала её наружу взглядом.

— Беатриса — моя. Она принадлежит мне. Она моя собственность. Только моя. Навечно. Без вариантов.

Наступила тишина. Но не спокойная — гудящая, напряжённая. Она едва стояла на ногах. Мы встретились взглядами. Молчали. И вдруг я медленно, почти нежно... улыбнулась.

— Как тебя зовут?

— Ме-Мередит... — выдавила она с трудом.

Я медленно кивнула.

— Я убью тебя, Мередит, — хихикнула я, и в этом смехе звучала не радость, а предвкушение. Мои пальцы сжались в кулак, и я со всей силы ударила её в челюсть. Её тело пошатнулось, и я, схватив её за волосы, повалила на землю. Асфальт был холодным, но я не чувствовала этого. Я била её лицом об него, снова и снова, пока кровь не начала окрашивать серую поверхность.

Мередит пыталась сопротивляться, но мои руки, наполненные яростью и магией, сжали её горло. Она задыхалась, её глаза расширялись от ужаса, а я смотрела, как жизнь покидает её тело. Я предупреждала её держаться подальше от Беатрисы. Она не послушалась. Теперь она платит за это.

Когда её тело обмякло и перестало двигаться, я осталась сидеть рядом, наблюдая за результатом своего гнева. Мои руки дрожали, но не от страха, а от остаточного адреналина.

Позади послышались шаги. Я не обернулась. Я знала, кто это.

— Джулиана? — услышала я голос, который был для меня всем.

Я медленно повернулась. Беатриса стояла там, её глаза были полны ужаса и непонимания.

— Джулиана? — повторила она, делая шаг вперёд. Её взгляд скользнул по телу Мередит, и она замерла.

— Я предупреждала тебя держаться подальше от всех них, — прошипела я, вставая. Мои глаза встретились с её. — Я говорила тебе, что если кто-то ещё прикоснётся к тебе, я убью его. Потому что ты моя. Ты всегда будешь только моей. Если кто-то ещё раз прикоснётся к тебе, я вновь убью этого человека. Ты поняла?

Я подошла к ней ближе, наши лица были всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Потому что я не шучу, когда это касается тебя, — прошептала я, прежде чем развернуться и уйти, оставив её стоять среди тишины и ужаса.

***

Я вновь посмотрела на массивную, покрытую мхом дверь, ведущую в наш старинный семейный склеп. Холодок пробежал по спине — не столько от ветра, сколько от воспоминаний. Именно здесь покоились мои родители — отец и мать. Их тела, а точнее то, что от них осталось, уже давно обрели покой в этом мрачном месте.

Джексон и Хлоя шли впереди. Мы молча следовали за ними, словно по заранее выученному ритуалу. Джонни крепко держал меня под руку, ощущая, наверное, как дрожат мои пальцы. Зейд шел позади нас.

Когда мы вошли внутрь, наши глаза сразу же наткнулись на два массивных гроба. Они стояли в центре склепа, под каменным сводом, словно часовые, охраняющие свою вечную тайну. Это были гробы мамы и папы. Я знала, что в мамином покоилось лишь то, что осталось лишь немного костей и урна с пеплом, скрытая под тяжелой крышкой. Отца, напротив, похоронили целиком, хотя его тело тоже сильно пострадало. Ему пришили голову перед тем, как закрыли крышку, и мне до сих пор стоило усилий выбросить из головы этот образ. Я тогда видела всё... и это знание до сих пор живёт внутри меня как болезненный шрам.

В склепе, кроме этих двух гробов, больше не было саркофагов. Повсюду стояли лишь вазы — десятки, может быть, сотни. В них хранился прах наших предков. У нас в роду так повелось: в гробах хоронили лишь последних глав семейства или самых значимых членов рода. Остальных прошлых перемещали в изящные, но безмолвные сосуды. Я знала, что когда умру я, Джонни, Джексон, Зейд и Хлоя, останки родителей перенесут в вазы, а мы ляжим в эти гробы.

Несколько мгновений мы просто стояли, смотря на гробы. Молчание сгустилось в воздухе, тяжёлое, как сама смерть. Обычно с нами в такие дни была тётя Мортиша, а также Кармелия и Кассиодор. Их присутствие всегда придавало какое-то странное ощущение порядка. Но в этот раз их не было. Это был наш первый год без них — и от этого в склепе стало особенно пусто.

Один за другим мы подошли к гробам и положили по красной розе — символу любви, боли и прощания. Джонни не выдержал первым. Он резко развернулся и почти выбежал из склепа, не в силах больше находиться среди мёртвых. Спустя ещё несколько минут, будто бы собравшись с духом, к выходу двинулись Джексон и Хлоя, но остановились возле двери.

— Мне нужно запечатать склеп, — неуверенно произнёс Джексон, голос его звучал хрупко, словно он сам не до конца верил в то, что говорит.

— Дай им пару минут, — мягко попросила Хлоя, осторожно взяв его за руку и, чуть потянув, вывела из склепа, оставляя нас с Зейдом одних.

Молчание вновь сгустилось, как дым. Я и Зейд остались у гробов. Мы стояли в тишине, словно два стража на рубеже прошлого и настоящего. Мой взгляд, тяжёлый и влажный, был прикован к отцовскому гробу — его форма, его цвет, даже металл на ручках были до боли знакомыми. Зейд же не отрывал глаз от маминого. И в тот момент, почти случайно, я впервые увидела — по-настоящему увидела — как ему тяжело. Он всегда держался сдержанно, почти отстранённо. Но сейчас что-то в его осанке, в том, как он стоял, в напряжённых пальцах, выдававших внутреннюю борьбу, раскрылось.

Я колебалась — всего несколько мгновений, но они показались вечностью. А затем, осторожно, будто опасаясь нарушить хрупкий момент, положила руку ему на предплечье. Мягко сжала — жест неуверенный, но искренний. Зейд опустил взгляд на мою ладонь, потом — на меня. Его глаза были не просто усталыми, в них плескалась боль, накопленная годами.

— Мы семья. Мы справимся, — произнесла я негромко, но твёрдо. Это была не столько уверенность, сколько надежда, сказанная вслух.

— Всегда справлялись, — отозвался он после паузы. Голос его был ровный, но в нем сквозила горечь. — Думаю... если бы она видела меня сейчас, она бы ненавидела меня, — добавил он, снова уставившись на мраморную крышку гроба матери.

— Нет, — сказала я, почти резко, — она бы не ненавидела тебя.

Зейд медленно повернулся ко мне, его глаза встретились с моими. Я выдержала его взгляд, не отводя глаз.

— Ты её сын. А она... она любила своих детей больше жизни. Больше себя самой. Она не могла бы тебя ненавидеть. И ты это знаешь, — в моем голосе не было сомнений.

Зейд не ответил. Он просто стоял, и в его взгляде что-то изменилось — едва уловимое, но настоящее. Как будто в этой тишине между нами зажглась искра, маленький проблеск примирения с самим собой.

— В мире есть куда худшие люди, чем ты, Зейд, — добавила я уже тише, почти с усмешкой. — Ты не самый ужасный человек на свете, старший брат.

Мои губы тронула лёгкая улыбка. Она была короткой, почти незаметной — но настоящей. И в этом крошечном мгновении — среди гробов, праха и боли — появилось ощущение, что мы не совсем одни. Что, может быть, всё ещё можно вынести.

— Спасибо, маленькая сестрёнка, — с неожиданной теплотой произнёс Зейд, бросив на меня косой взгляд. Его губы тронула лёгкая, почти детская усмешка. — Так что... ты больше не собираешься пытаться убить меня? Моим же топором, между прочим? — уточнил он, весело хмыкнув.

— Этого я тебе, старший братец, уже не обещаю, — хихикнула я, слегка покачав головой. — Всё зависит от твоего поведения.

— Хм, звучит многообещающе... — протянул он с деланным ужасом. — Это, скажем так, создаёт некоторые неудобства. Небольшие такие проблемки. Вроде того, что я хочу спать спокойно.

— Если бы я не создавала проблем, жизнь была бы слишком скучной, — сказала я с лукавым прищуром, намеренно повторяя его же старую фразу. И он понял.

— Ну надо же, ты запоминаешь мои гениальные мысли. — Зейд усмехнулся. — Но знаешь... У меня, честно говоря, довольно смешанные чувства по поводу того, что ты начала вести себя как я.

— Правда? — приподняла бровь я, сложив руки на груди.

— Да. С одной стороны, приятно — я не один такой сумасшедший в этом семействе. Но с другой... это слегка пугает. А ещё вызывает раздражение. Ну и немного злость. Но в целом... — он замолчал на секунду, будто бы взвешивая слова. — В целом я горжусь. Тем, что ты — моя женская версия. Хоть это и чертовски раздражает.

— Меня ещё никто так не оскорблял, — прокомментировала я, закатив глаза.

— Рад быть первым. — ухмыльнулся он с самодовольным видом.

— Я не такая, как ты, — произнесла я спокойно, но твёрдо. Скрестив руки на груди, словно защищаясь.

— Ты права, — протянул он с видом всезнайки. — Я оригинал, ты — фальшивая копия. Но зато у тебя есть к чему стремиться. Как говорят... у каждого великого гения должен быть поклонник. Или, в твоём случае, идол. — Он театрально обвил себя руками, будто обнимал невидимую славу. — Моя маленькая психопатка.

Я бросила на него недовольный взгляд, но губы предательски дёрнулись в сторону улыбки.

— Приму к сведению, мой большой психопатик, — с усмешкой бросила я, подмигнув Зейду. Он фыркнул, но ничего не ответил, только качнул головой. Я развернулась и неторопливо направилась к выходу из склепа, чувствуя, как за спиной гаснет тишина родового покоя.

Когда я вышла на улицу, меня окутал прохладный воздух и гул голосов. Людей было много — знакомые, родные, дальние родственники и те, кто просто пришёл отдать дань уважения. День памяти был особенным, и все семейства собрались, чтобы почтить своих мёртвых.

Мой взгляд сразу же выхватил Джексона и Хлою — они стояли чуть поодаль, беседуя с Миссис Ваелус. Её острые черты и строгая поза выдавали в ней ту, кто контролирует даже траур с достоинством. Я окинула окрестности взглядом, но Джонни нигде не было видно. Исчез, как всегда. Я чуть нахмурилась и начала озираться, будто надеясь заметить его где-нибудь на краю толпы.

Людей было действительно много. Пестрые мантии, черные плащи, строгие костюмы, шепоты, взгляды, приглушённый смех. Но среди всех я сразу различила две фигуры. Они выделялись — не внешне, а своей холодной отстранённостью. Беатриса и Мейсон. Они как раз выходили из склепа своей семьи. Их лица были непроницаемыми, почти масками, и всё же что-то в их движениях выдавало напряжение.

Джексон, заметив, что мы с Зейдом покинули склеп, тут же направился к его входу. Он не стал медлить — взмах руки, тихий шёпот на Эллорианском языке, и на двери склепа легли тонкие линии магического запечатывания. Мерцание быстро погасло, оставив только ощущение тяжести и защищённости. Мы всегда так делали. Это было необходимо — слишком часто воры и фанатики пытались проникнуть внутрь, чтобы похитить останки предков. Некоторым было важно прикоснуться к прошлому, даже если ради этого нужно разрушить покой мёртвых.

Я прошла мимо нескольких семей, здороваясь с теми, кого помнила. Кто-то кивал, кто-то улыбался, кто-то смотрел с осторожным интересом. Я не искала беседы, но и не пряталась. Сегодня был день воспоминаний, и в нём не хотелось драм.

Беатриса заметила меня почти мгновенно. Она не стала ничего говорить — лишь резко отвернулась и быстро зашагала прочь, Мейсон молча последовал за ней. Я молча выдохнула — не из облегчения, скорее из усталости. Внутри меня не осталось сил на разговоры с ней. Ни на объяснения, ни на очередные взгляды, полные осуждения. Пусть уходит. Пусть просто уходит.

Вдалеке я заметила Ашера — он стоял, прислонившись к дереву, и его глаза встретились с моими. Он помахал рукой, я ответила лёгким движением пальцев, но его взгляд вдруг стал настороженным, и он отвернулся. Что-то в его выражении лица изменилось... и тогда я поняла: за моей спиной выросла чья-то тень.

— Он мне не нравится, — произнёс знакомый голос прямо за плечом. Спокойный, но с явным оттенком раздражения.

Я обернулась. Зейд стоял с привычным равнодушием на лице, но глаза говорили другое.

— Он похож на тупого придурка, — добавил он с хмурым видом, скрестив руки.

— Назови хоть одного человека, который тебе нравится, — я обернулась через плечо и вопросительно уставилась на Зейда, скрестив руки. Слишком часто он ругался на всех подряд, и мне было интересно, остался ли хоть кто-то, кто ему нравится.

— Конечно же я. Кто же ещё, если не я? — с беззаботной усмешкой произнёс он, развёл руками, будто это было очевиднее очевидного.

Я закатила глаза, едва сдержав смешок.

— Держись от него подальше, — тут же резко добавил он, голос стал более твёрдым, почти властным. Веселье в его тоне исчезло в один миг.

— Ты мне отец или кто? — приподняла бровь я, глядя на него с лёгким вызовом. — Или это у тебя приступ старшего брата, который считает, что у него есть право указывать?

Он на секунду замер, а потом кивнул — неторопливо, с едкой улыбкой:

— Я похуже буду. Папа хотя бы иногда был мягким. А я — нет. И надеюсь, ты меня поняла, маленькая сестрёнка.

Он подошёл ближе, чуть наклонился, так что его лицо оказалось на уровне моего. В его голосе не было крика, но в каждом слове чувствовалась тяжесть, как будто он не просто говорил — предупреждал.

— Он выглядит как ублюдок, который тебе навредит. А если он посмеет это сделать... — Зейд прищурился. — Я даже буду рад. Потому что тогда у меня будет полное моральное право выследить его. И пытать. Медленно. С удовольствием.

Я не ответила. Просто стояла, глядя на него, между страхом, раздражением и какой-то странной тёплой тревогой. Он говорил ужасные вещи — но за ними стояла забота, по-своему изуродованная, но искренняя.

Зейд, не дождавшись возражений, просто развернулся и ушёл, исчезая в толпе так же молча, как и появился. Его фигура растворялась среди людей, но его слова продолжали звучать у меня в голове. И почему-то я знала — если этот человек действительно причинит мне боль, Зейд исполнит обещание. До последней буквы.

Прошло не так уж много времени с тех пор, как мы вернулись домой. Всё шло привычно спокойно, пока внезапно к Джексону не подошла группа людей — они выглядели напряжёнными, лица серьёзные, шаги быстрые. Один из них что-то шепнул ему на ухо, и Джексон моментально сменил выражение лица. Хлоя не задала ни единого вопроса, просто пошла с ним, будто знала, что сейчас будет важный разговор.

Я наблюдала за этим с расстояния и почувствовала, как во мне что-то кольнуло. Лёгкое беспокойство. Всё происходило слишком быстро. Решив не вмешиваться, я направилась было к Луне, чтобы немного отдышаться, но не успела пройти и нескольких шагов, как мимо меня с ветром пронеслись ещё трое. Я успела разглядеть знакомые лица из Совета. Они выглядели встревоженными и... чем-то напуганными. Без единого слова они скрылись за поворотом и направились к кабинету Джексона.

— Какого хрена происходит? — пробормотала я, остановившись. Сердце начало биться чуть быстрее. Инстинкт, натренированный годами, тут же подсказал: что-то пошло не так. И это «что-то» явно серьёзное.

Я тут же изменила направление и вместо Луны направилась к кабинету Джексона. Коридоры казались длиннее обычного, воздух — плотнее. Я чувствовала, как что-то надвигается. Тревога с каждой секундой только усиливалась.

Как только я свернула за угол, взгляд сразу же упал на Джонни. Он стоял у самой двери, прижавшись к ней боком, с ухом, почти вмятым в древесину, в безуспешной попытке что-то расслышать. Его глаза метались, лицо сосредоточено, словно от услышанного зависела его жизнь.

А вот Зейд, напротив, выглядел так, будто зашёл в гости просто посидеть. Он устроился на диване, закинув ногу на ногу, и с ленивым равнодушием наблюдал за тем, как Джонни почти лезет в замочную скважину.

— Я надеюсь, сейчас кто-то распахнёт эту дверь и ударит ею тебе прямо в лицо, — с невозмутимой веселостью бросил Зейд, откинувшись назад и сцепив руки за головой. — Желательно с хорошим размахом.

Я едва не фыркнула. Напряжение не спадало, но сарказм Зейда, как всегда, пробивал броню страха и заставлял хотя бы на миг вспомнить, как это — дышать спокойно.

— А что происходит? — спросила я, подходя к ним.

— Пошёл слух, что Кристиана схватили, но неизвестно, это правда или нет, — быстро проговорил Джонни.

— Ого, — шокировано произнесла я. — Думаете, это правда? — уточнила я, подходя к Джонни.

— Если учесть, какую шумиху это подняло, то, возможно, даже да, — ответил мне Зейд. Я также начала прислушиваться, как и Джонни. — Вы выглядите, как идиоты, — заметил Зейд.

— Заткнись, — одновременно произнесли я и Джонни.

В следующее мгновение дверь резко открылась, и мы с Джонни мгновенно отпрыгнули. Из комнаты вышел Джексон, а за ним и все остальные. Зейд поднялся с дивана.

— Его схватили, — произнёс Джексон слегка шокированно. Мы с Джонни и Зейдом удивлённо уставились на него. — Его схватили, — уже более уверенно повторил он. Я прикрыла рукой рот, который широко распахнулся. Зейд и Джонни заулыбались. — Его привезут сюда через час, — усмехнулся брат.

— Значит, я могу готовиться к милому разговору с ним? — уточнил довольный Зейд, его глаза сверкали предвкушением. Джексон кивнул, не скрывая лёгкой усмешки.

— Если все проблемы устранены, могу ли я вернуться в Новый Орлеан? — спросила я, стараясь придать голосу невинную нотку. Джексон сразу же посмотрел на меня строго, его взгляд был полон сомнений. — Пожалуйста, пожалуйста, — умоляюще произнесла я, сложив руки перед собой и глядя на него с надеждой.

— Ладно, — вздохнул он, явно уступая моим мольбам.

— Спасибо! — радостно воскликнула я и быстро поцеловала его в щеку, заставив его мягко улыбнутся.

— Значит, ты уберёшь всю эту охрану? — также уточнил Джонни, надеясь на послабление режима безопасности.

— Ладно, — вновь согласился Джексон, хотя в его голосе чувствовалась лёгкая неохота.

— Мне тебя тоже поцеловать или обойдёшься? — с усмешкой спросил Джонни, подмигнув.

— Обойдусь, — ответил Джексон, закатив глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Всё вновь возвращается в своё русло, — заметила Хлоя, подходя к нам с лёгкой улыбкой.

Я радостно побежала к себе в комнату собирать вещи, чтобы вернуться в Новый Орлеан. Хотя сейчас не самое лучшее время для этого: я поссорилась с Клаусом, и после этого мы не разговаривали. Также наш разговор с Беатрисой оставил осадок. Но, возможно, это будет хорошей возможностью всё обдумать. Я оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, что нужно брать.

— Ты ещё не уехала, а я уже скучаю по тебе, — произнёс вошедший Джонни, опираясь о дверной косяк и наблюдая за мной с мягкой улыбкой.

— Джонни... — выдохнула я, в голосе прозвучали тревога и нежность. Не выдержав, я подбежала к нему и крепко-крепко обняла, словно пыталась уместить в этом объятии всё, что не могла сказать словами.

— Знаешь, — начал он, слегка улыбаясь, но в глазах его стояла усталость, — всё это было ужасно. Вся эта опасность, которую мы пережили из-за Кристиана и Джеффри... Но, знаешь, был один большой плюс. Ты была рядом. — Он ещё сильнее сжал меня, будто не хотел отпускать.

— Джонни, я ведь уже взрослая девочка, — мягко ответила я, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я не могу быть с вами всё время, как раньше.

— Я понимаю... — вздохнул он, опуская взгляд. — Но как же этого хочется. Я так буду по тебе скучать. — Его голос дрогнул, и на мгновение повисло молчание.

— Я обещаю, мы будем созваниваться каждый день, как раньше, — попыталась я его подбодрить, поглаживая по руке. — И я обязательно приеду снова. Уверена, забуду что-нибудь важное или появится повод вернуться пораньше.

— Ты просто настоящая кидала, — с усмешкой сказал Джонни, оттолкнувшись от стены и бросившись на кровать, раскинувшись на ней, как уставший ребёнок. — Но... ты ведь не уедешь прямо сейчас? — спросил он с надеждой в голосе, чуть приподняв голову. — Останешься хотя бы до... смерти Кристиана?

Я чуть нахмурилась, не сразу поняв, о чём он. А потом кивнула, вздохнув:

— Мне нужно срочно вернуться в Новый Орлеан, есть несколько нерешённых вопросов, которые очень срочные. Я поеду туда уже завтра. Но как только всё улажу — вернусь. Обещаю. Я не могу пропустить это...

— Ты такая деловая девушка... — закатил глаза Джонни, хмыкнув. — И какие у тебя могут быть там такие срочные дела, скажи на милость?

— Как минимум университет, — напомнила я, стараясь, чтобы в голосе звучала уверенность, хотя сама всё ещё не могла до конца поверить, что скоро уеду.

— Ах да... — протянул Джонни, устало прикрывая глаза. — Я и забыл, что ты всё ещё ходишь в это глупое место.

Я тут же напряглась, и не смогла сдержать раздражения:

—Это место как раз не глупое,— сказала я строго. — Там людей делают умными.

Он усмехнулся и лениво повернул голову в мою сторону.

— Видимо, тебе не особо помогло, — поддразнил он с весёлой ухмылкой.

Я резко бросила на него сердитый взгляд, не найдя слов, чтобы ответить.

— Ладно-ладно, шучу! Шутка! — поспешил он оправдаться, вскидывая руки в примирительном жесте. — Просто не люблю, когда ты далеко. Вот и ворчу.

Я снова вернулась к своему чемодану и задумчиво начала перебирать вещи. Всё это казалось каким-то неправильным. Слишком резким, слишком окончательным.

— Всё это так странно... — пробормотала я, поглаживая складку на рубашке.

— Что именно? — Джонни приподнялся на локтях и с интересом посмотрел на меня.

— То, что Кристиана не могли поймать столько лет. Он исчез, словно растворился, и вдруг... его находят, как будто это было просто. — Я вздохнула, ощущая, как внутри поднимается беспокойство. — Неужели всё действительно так просто?

— Он просто хорошо прятался. Всё это время. — пожал плечами Джонни. — Но никому не удаётся скрываться вечно. Его нашли — и слава богу. Не вижу тут никакой мистики. Расслабься уже. Перестань накручивать себя.

Он поднялся с кровати и, закинув руки за голову, усмехнулся:

— Представь себе: мы с тобой стоим на балконе, в его бывшей комнате, и наблюдаем, как Кристиан наконец получает по заслугам. Согласись, это будет красиво. Почти поэтично.

Я хмыкнула, хоть и не разделяла его легкомыслия.

— Надеюсь, ты прав, — сказала я, всё ещё не в силах полностью избавиться от тревоги.

Я аккуратно складывала в чемодан всё самое необходимое: одежду, документы, пару памятных мелочей. Мои руки двигались машинально, но в голове царил полный хаос. Джонни стоял рядом, и внимательно наблюдал за мной, не произнося ни слова. В его взгляде читалось беспокойство, хотя он старался не подавать виду.

Тишину комнаты нарушил еле слышный скрип — дверь медленно отворилась, и на пороге появился Доминик. Его лицо было напряжённым, но в глазах светилось что-то определённое. Я тут же остановилась, повернувшись к нему, и Джонни тоже насторожился. Мы оба словно чувствовали, что сейчас произойдёт нечто важное.

— Он здесь, — без лишних вступлений произнёс Доминик.

Джонни прищурился и едва заметно усмехнулся, будто это было то, чего он давно ждал. А я... я замерла. Моё сердце глухо стучало в груди. Я столько раз представляла этот момент — момент, когда его поймают, когда справедливость наконец восторжествует. Я думала, что испытаю облегчение, даже радость. Но сейчас, когда это становилось реальностью, я ощутила только страх. Леденящий, парализующий страх.

Я боялась снова увидеть его. Боялась, что он не изменился. Или наоборот — что изменился слишком сильно. Боялась, что он всё ещё имеет надо мной власть.

— Он у Зейда, — добавил Доминик, и только тогда я осознала, что мы с Джонни уже машинально последовали за ним. Я даже не заметила, как вышла из комнаты. Мои ноги дрожали, будто несли меня против воли. Всё внутри сжималось от ужаса и напряжения.

Каждый шаг приближал меня к встрече, которую я так долго откладывала в мыслях. Последняя наша встреча — как застывшее фото в памяти. Все эти годы я старалась забыть, пряталась, но теперь... теперь всё это возвращалось. С новой силой.

Мы спустились вниз, в подвал. Воздух там был холодным, пропитанным пылью и чем-то тревожным. Доминик открыл тяжёлую металлическую дверь. Джонни шагнул вперёд, не колеблясь. А я... Я застыла на пороге. Моё тело отказалось повиноваться. Я просто стояла, вглядываясь в темноту за дверью.

Все эти годы я боялась, что Кристиан однажды вернётся. Что он найдёт меня. Что снова причинит боль. А теперь его просто... поймали. Так легко. Так буднично. И это пугало ещё больше.

Доминик выжидающе смотрел на меня. Его взгляд был твёрдым, как будто он знал, что мне предстоит сделать, но не собирался настаивать. Он просто ждал. Я глубоко вдохнула, пытаясь собрать в себе остатки храбрости, и сделала шаг вперёд. Один — и я уже в подвале.

Помещение было мрачным и душным, несмотря на прохладу. Освещение — тусклое, только пара ламп под потолком, отбрасывающих длинные тени. Внутри уже были Зейд, Джексон и, конечно, Джонни. Все стояли молча, будто сама тишина была частью ритуала. Я чувствовала на себе их взгляды, но старалась не поднимать глаза. Мне нужно было сосредоточиться. Мне нужно было дышать.

Я подумала, что тётя Мортиша должна скоро приехать. Несмотря на наши разногласия, я верила — она придёт. Я знала это всей душой. Кристиан — её младший брат, и она ненавидела его всем своим существом. Эта ненависть давно стала частью её крови. Он разрушил всё, к чему она прикасалась, всё, что она когда-то любила. И сейчас у неё был шанс — шанс отплатить за все годы боли. Она не могла упустить этот момент.

В центре комнаты, под скупым светом лампы, сидел он. Кристиан. Привязанный к стулу, с опущенной головой. Пока я могла видеть лишь его спину. Его широкие плечи, чуть склонённые вперёд, будто он знал, что я смотрю. Всё во мне сжалось, дыхание перехватило. Я сделала несколько неуверенных шагов, словно каждое движение давалось мне сквозь вязкую воду. Я обходила его, боясь, но зная, что должна. Мне нужно было увидеть его лицо. Посмотреть ему в глаза.

Я чувствовала взгляды братьев. Джексон и Зейд были напряжены, Джонни стоял настороженно. Похоже, никто из них не был до конца уверен, что мне стоило сюда приходить. Но они не остановили меня. И я сделала последний шаг.

Когда я оказалась перед Кристианом, он медленно поднял голову. Его взгляд сразу упал на меня — прямой, острый, словно нож. Он не произнёс ни слова. Только ухмыльнулся. Та самая ухмылка. Я помнила её. Она не изменилась. Он смотрел на меня так же, как в ту ночь... Когда пытался изнасиловать меня. Когда убил моего отца. В тот момент время будто остановилось. Всё вернулось.

Моё сердце колотилось так сильно, что я едва не потеряла равновесие. Я машинально потянулась к Джонни и крепко взяла его за руку. Только так я могла сохранить хоть какую-то устойчивость. Рядом с ним я чувствовала, что не одна. Что у меня есть защита.

Я снова посмотрела на Кристиана. Теперь он казался другим. Он был похож на нашего отца, но лицо его исказилось с годами. Отец был в миллионы раз лучше. В Кристиане не осталось ничего от человека — только зло, жестокость и вечное презрение ко всем вокруг. Он стал карикатурой на самого себя. Монстром, который когда-то был частью нашей семьи.

— Извините, я не смог навестить наших предков в День Ветеранов, — с насмешкой проговорил Кристиан, усмехнувшись, как будто это был лёгкий повод для светской беседы. — Я бы с радостью положил цветочки на могилу своего любимого брата... — он нарочито выделил последние слова, глядя на нас с притворной теплотой. — Красивый букет, достойный прощального поцелуя.

Его голос был как яд — обволакивающий, но смертельный. Но никто не смеялся. Только Кристиан. И этот смех длился недолго.

В следующее мгновение Джексон рванулся вперёд и со всей силы ударил его в челюсть. Раздался глухой хруст, и голова Кристиана откинулась в сторону. Кровь брызнула на пол. Он с трудом поднял голову и... усмехнулся вновь, теперь уже окровавленно.

— Ты прав... — прохрипел он. — Серафине я бы, пожалуй, подарил больше цветов. Белые розы. Они ей так шли, особенно на фоне пепла.

Гнев вспыхнул мгновенно. Зейд, не дожидаясь ни чьей реакции, схватил нож, лежащий на столе, и резко вонзил его в бок Кристиана. Остриё прошло глубоко, и тот резко втянул воздух сквозь зубы, но не закричал. Только снова приподнял бровь, будто наблюдал за театральной постановкой.

— Я всего лишь почитаю честь прошлых глав семьи. Что вас, дорогие мои, так сильно не устраивает? — прошипел он, глаза его сверкнули.

— Ты их грёбаная погибель! — взревел Джексон. Его кулаки были сжаты, руки дрожали от ярости.

— Не стоит лжи, племянник... — спокойно произнёс Кристиан, с кривой улыбкой. — Я не убивал Серафину. Это вы всё себе напридумывали. Погрязли в ненависти, в страхе. Но я... Я даже спас твою сестру. — Его глаза вновь нашли меня, в них было что-то звериное, жадное. — Да, малышка. Я спас тебя, если ты не забыла. В огне. В ту ночь. Ты могла сгореть заживо, а теперь стоишь передо мной. Может, пора быть благодарной?

Я сделала шаг вперёд. Голос мой дрожал, но не от страха — от ярости, от боли, от силы, которую я копила в себе семь долгих лет.

— Я ничего не забываю. — произнесла я чётко, глядя ему прямо в глаза. — И ты — последний человек, которому я когда-либо буду благодарна.

Он хотел усмехнуться, но я перебила его:

— Ты вытащил меня из огня, чтобы девять лет спустя попытаться убить меня снова? Тогда, может, мне действительно стоило остаться там. Тогда, в том пламени. Потому что эта жизнь с тенью твоего имени — хуже любого огня.

На мгновение повисла тишина. Все стояли молча. Даже Кристиан перестал ухмыляться. В его глазах мелькнуло что-то... возможно, неуверенность. Или удивление. А может — страх.

— Все вы так говорите, — с ленивой усмешкой произнёс Кристиан, глядя мне прямо в глаза. — Но когда пламя обжигает кожу, когда не хватает воздуха, когда весь мир сгорает заживо вокруг тебя... смерть в огне оказывается хуже любой мести.

Он сделал короткую паузу и наклонил голову чуть вбок, словно смакуя каждое слово.

— Твоя мать убедилась в этом на собственном опыте. — Он усмехнулся шире, злее. — Ты с каждым годом становишься всё больше похожа на неё.

И в этот момент что-то внутри Джонни лопнуло. Он больше не мог сдерживаться. С яростным криком он метнулся к Кристиану и врезал кулаком по его лицу. Один раз. Потом второй. Удары сыпались без остановки, с глухим, мясистым звуком. Кристиан захрипел, но не сопротивлялся. Он только смеялся сквозь кровь, пока мог.

Никто не пытался остановить Джонни. Ни Зейд, ни Джексон, ни даже я. Казалось, что сама комната застыла, пропитанная гневом, как пороховым дымом. Я не могла дышать. Воздух был тяжёлым, как свинец. Мне стало страшно — слишком страшно, чтобы оставаться.

Я резко развернулась и выбежала из подвала. Хотелось света, воздуха, хоть чего-то, не пропитанного ужасом и ненавистью. Я хотела уехать. В Новый Орлеан. Подальше от этого дома, от этой боли, от всего.

Доминик замешкался на мгновение, потом последовал за мной. Он понял, что я вот-вот сломаюсь.

Когда я, наконец, вышла наружу, холодный воздух ударил в лицо. Я шумно выдохнула, будто только что вынырнула из глубины. Сердце бешено стучало, в ушах звенело. Я держалась из последних сил.

Доминик догнал меня, подошёл молча и мягко взял меня под руку. Его прикосновение было спокойным, уравновешивающим. Я не отстранилась.

— Пойдём, я отведу тебя, — тихо сказал он.

Я несколько секунд смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Просто кивнула. Доминик начал идти, медленно, заботливо. Я шла рядом, хотя мои ноги едва слушались. Всё внутри дрожало.

— Всё будет в порядке. Кристиан поплатится за всё, — сказал он тихо, но уверенно.

— Но это не изменит прошлого... — прошептала я, почти не осознавая, что говорю. Мои губы дрожали. Доминик ничего не ответил, только сжал мою руку чуть крепче и продолжил вести меня в дом.

Когда мы вошли в комнату, я подошла к кровати и почти без сил рухнула на неё. Сердце колотилось. Руки дрожали. Я закрыла дверь и повернулась лицом к стене. Казалось, если я просто усну — всё исчезнет.

Доминик уже собрался уходить, но я, не оборачиваясь, сказала:

— Можешь... можешь остаться немного? Я... боюсь. Боюсь, что он выберется. Что придёт за мной. Знаю, это звучит глупо, но...

Я не договорила. Голос сорвался. Тишина.

— Я останусь, не волнуйся. Если что — я тебя защищу, — сказал он.

Я повернулась к нему. Его голос был твёрдым, спокойным. Таким, каким должен быть голос того, кому можно довериться. Я слабо улыбнулась. Впервые за весь день.

Я верила Доминику.

Я закрыла глаза, и как будто кто-то выключил свет — мгновенно провалилась в сон. Но он не был спокойным. Мои сны — это не спасение, а продолжение кошмара, только в другой форме.

Во сне всё было снова: отец, крик, он... его глаза, его руки... Я задыхалась. Мир рушился вокруг меня, и в следующий миг я с криком проснулась.

Я резко открыла глаза и закричала, с трудом вырываясь из липкой паутины сна. Грудь тяжело вздымалась, я судорожно ловила воздух, будто его внезапно стало слишком мало.

Я огляделась, пытаясь понять, где нахожусь. Темнота рассеивалась. Комната. Моя. Доминик... Он сидел в кресле у стены, в той же позе, в которой был, когда я закрывала глаза. Он не спал. Просто наблюдал. Спокойно, без тени раздражения. Как страж.

— Тебе принести воды? — мягко спросил он, не делая резких движений.

— Нет... всё в порядке, — выдохнула я и села на край кровати. Простынь прилипла к спине, как после бега. Сердце всё ещё колотилось, как у пойманной птицы. — Сколько времени?

Он взглянул на свои часы, коротко нахмурился, а затем снова посмотрел на меня.

— Шесть тридцать утра, — сказал спокойно.

— Ого... — я провела рукой по лицу, будто стирая остатки сна. — Погоди... ты был здесь всё это время?

— Да. Ты ведь попросила. — Его голос был тёплым, но спокойным, без намёка на усталость или упрёк.

Я посмотрела на него внимательнее. На лице Доминика было что-то большее, чем просто обязанность. Это была преданность. Надёжность. Тишина, которая не пугает, а защищает.

— Все остальные ещё спят? — спросила я, почти шепотом, словно боясь разбудить дом.

— Джонни заходил пару раз. Хотел проверить, как ты. Я отправил его спать. Сказал, что пригляжу за тобой. — Доминик чуть наклонился вперёд, скрестив руки. — Думаю, Джексон уже проснулся. Хотя, возможно, он вообще не ложился. А вот Зейд... Зейд точно не спал.

Я нахмурилась. Он уже знал, о чём я думаю.

— Если тебе интересно... — продолжил Доминик, глядя мне прямо в глаза, — Зейд так и не смог ничего стоящего вытянуть из Кристиана. Тот молчит, играет в привычную игру — и, кажется, получает удовольствие от того, как это всех выводит из себя.

Я опустила глаза. Неудивительно. Кристиан был мастером манипуляций. Каждое его слово — крючок, каждое молчание — пытка.

— Он всё это время молчал? — спросила я, вставая с кровати. Ноги были ватные, но я старалась держать спину прямо, как будто это помогало сохранить внутреннее равновесие.

Доминик посмотрел на меня и медленно кивнул, но как-то неуверенно. Я сразу поняла — что-то он недоговаривает.

— Ну, не совсем... — произнёс он с заминкой.

Я прищурилась, выжидающе уставившись на него. Он вздохнул.

— Он... повторял твоё имя. Почти всё это время, — сказал Доминик тихо, глядя в сторону. — Сначала просто шептал. Потом громче. С каким-то маниакальным наслаждением. Зейд начинал закипать. Ты знаешь, он не выносит таких психологических игр. В какой-то момент ему пришлось отойти, потому что он был на грани... он чуть не убил Кристиана, а нам всё ещё нужно от него кое-что услышать.

Я чувствовала, как напряглось всё внутри. Даже пальцы сжались в кулаки.

— После этого пытки продолжил Джонни. Но Кристиан... он довёл и его. Умело, точечно. Джонни вышел оттуда с таким лицом, будто его самого пытали. Тогда подключился Джексон. Но потом... — Доминик замолчал, и я, не дыша, ждала продолжения.

— Потом у Зейда, как будто, открылось второе дыхание. Он вернулся и взялся за Кристиана с новой силой.

— Он... он говорил моё имя? — переспросила я, чуть слышно. Горло пересохло, и я сглотнула.

— Он хотел видеть только тебя, — кивнул Доминик, его лицо стало мрачным. — Повторял твоё имя, описывал моменты из прошлого, говорил... многое. Всё, что связано с тобой. Звучало... ужасно.

Он помолчал и добавил, опустив глаза:

— Я не буду говорить, что именно. Даже не проси.

Я только вздохнула, опустив взгляд.

— Ладно... — прошептала я. Я и без того догадывалась, какие мерзости мог сказать Кристиан. Слышать это из уст Доминика... нет, я не хотела. Особенно сейчас, когда ещё дрожала после сна.

— Я ведь сегодня возвращаюсь в Новый Орлеан, — напомнила я, как бы напоминая и себе, что скоро всё это закончится... или хотя бы на время останется позади.

— Знаю. Джексон настоял поехать с тобой, — сказал Доминик, глядя на меня с лёгкой осторожностью, будто ждал взрыва.

Я уставилась на него. Мне действительно не нравилась эта перспектива.

— Он всё ещё боится за твою безопасность, — спокойно пояснил Доминик.

— Я не нуждаюсь в няньке, — раздражённо бросила я. — Я справлюсь сама.

Доминик усмехнулся, наконец поднимаясь с кресла и потягиваясь.

— Очень сомневаюсь, — ответил он и с издёвкой добавил: — Ты больше похожа на пятилетку с бурной фантазией, чем на двадцатилетнюю женщину, которая "всё контролирует".

— Двадцать один, — автоматически поправила я, нахмурившись.

— Ну вот, тем более. Всё равно больше похожа на пятилетку, — усмехнулся Доминик, чуть склонив голову, будто поддразнивая меня специально.

Я закатила глаза, но без злости. Это был наш привычный обмен колкостями. Пожалуй, даже нужный. Как якорь в реальности.

— Отлично. Значит, в старости я буду выглядеть на сорок, когда мне будет семьдесят. Сплошные плюсы, — бросила я, скрестив руки на груди.

— Если доживёшь, — спокойно пожал плечами Доминик, будто говорил о погоде.

Я резко посмотрела на него. Взгляд со смесью злости и обиды.

— Просто факты, — добавил он, подняв руки в жесте безвинности. — Ты ведь как магнит для неприятностей. Каждый день что-то происходит, и ты всегда в эпицентре. Шансы на долгую жизнь у тебя... ну, скажем, не самые высокие.

Я лишь тяжело вздохнула и отвернулась. Его слова были неприятны, но правдивы. Отчасти.

Мой взгляд скользнул по комнате. Эта комната — единственное место, где я чувствовала себя почти в безопасности.

Я уеду через пару часов. Всё было готово, вещи почти собраны. Но я стояла и будто не могла двинуться. Именно сегодня мне хотелось плакать. Глупо. Я уезжала отсюда десятки раз — в первый раз, второй, десятый... И никогда не испытывала этого странного кома в горле.

Но сегодня всё иначе.

Всё слишком иначе.

Может быть, дело в том, что мы только что пережили. В Кристиане. В Джеффри. В словах, в шрамах, в напоминаниях... Слишком много воспоминаний ожило. Мама. Папа. Детство, которое я пыталась забыть. А теперь оно вдруг вцепилось в меня — зубами, когтями.

Теперь я знала, как пахло прошлое. Оно пахло дымом, пеплом, кровью... и старым домом, из которого не хотелось уезжать. И всё же я должна.

— Ты в порядке? — негромко спросил Доминик, наблюдая за мной.

Я кивнула, не глядя на него.

— Просто вспоминаю, — сказала я почти шёпотом. — Иногда прошлое приходит не во сне, а днём. И ты не знаешь, как его остановить.

Он не ответил. Иногда молчание — лучший ответ.

Спустя некоторое время я уже спускалась по широкой лестнице, ведущей к главному залу. Лестничные перила были холодными на ощупь, но я всё равно провела по ним пальцами — наверное, просто чтобы чем-то занять руки. В голове роились мысли о сегодняшнем дне, и в груди снова начало покалывать от какого-то необъяснимого волнения.

Доминика вызвал кто-то из охраны — кажется, был срочный вопрос, касающийся безопасности, — поэтому он ушел прямо перед завтраком. Я осталась одна и с неохотой направилась на первый этаж, где за длинным столом уже сидели почти все. Воздух был натянут, будто струна, и стоило мне появиться, как несколько человек невольно замерли.

Я молча подошла к столу, отодвинула стул, он скрипнул по мраморному полу, и я села, стараясь выглядеть спокойной. Но напряжение витало в воздухе, как густой дым после пожара. Все были явно уставшими — мешки под глазами, помятая одежда, вялые движения. Даже прислуга двигалась медленнее обычного.

Один из слуг подошел ко мне с бутылкой дорогого красного вина, тихо наклонился и хотел налить в бокал, как и всем остальным. Я слегка покачала головой и подняла руку, отказываясь.

— Семь утра, — напомнила я, обведя взглядом всех присутствующих. В голосе не было укора — только усталость и констатация факта.

— У нас была бурная ночка и будет бурный день, поэтому мне нужен бурбон, — ответил Зейд, откинувшись на спинку стула и потянувшись к своему бокалу. Он даже усмехнулся, но в его глазах была не радость, а скорее, злость, замешанная на бессонной ночи.

— Я ведь уеду после завтрака, — напомнила я Джексону, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя в душе всё дрожало.

Он кивнул, но ничего не сказал, глядя куда-то сквозь меня, будто обдумывал что-то важное.

— Тебе обязательно уезжать? — вдруг вмешался Джонни, сидящий рядом. Его голос был тихим, почти детским, и я повернулась к нему с лёгкой улыбкой.

— Мне нужно, — сказала я мягко, кладя ладонь ему на руку. — Но я скоро вернусь. Обещаю.

Он фыркнул и закатил глаза, как обычно делает, когда хочет показать, что не верит, хотя на самом деле верит слишком сильно.

— Джексон, запрети ей, как брат и как глава, уезжать, — попросил Джонни, не глядя ни на меня, ни на него. Он сидел, упрямо скрестив руки на груди, но голос звучал почти умоляюще. Джексон тяжело вздохнул, как будто в сотый раз слышал это.

— Если бы она меня слушалась... — ответил он устало, наклоняя голову вперёд. Он потёр виски и посмотрел на меня с каким-то печальным пониманием. — Она всё равно сделает по-своему.

Я лишь опустила глаза в тарелку, в которой уже давно не ела. Аппетит куда-то испарился, как и желание спорить.

— Я надеюсь, ты приедешь к смерти Кристиана, чтобы полюбоваться моей работой, — внезапно весело произнёс Зейд, отпивая бурбон и чуть криво улыбнувшись, как будто это было что-то буднее.

— Обязательно, — усмехнулась я, поднимая взгляд и бросая в его сторону короткий, но выразительный взгляд. — Пропустить такое зрелище было бы непростительно.

Он хмыкнул, не уточняя, ждал ли он такой ответ или нет.

За столом повисла тяжелая тишина. Слова разлетелись, как пепел, и осели в каждом из нас. До конца завтрака никто больше не заговорил — только звон посуды и редкие вдохи. Все старались не встречаться взглядами, будто это могло разрезать воздух, и без того слишком острый.

Когда я закончила, я молча поднялась и направилась к себе. Комната казалась особенно чужой в этот момент — как будто знала, что я уезжаю. Я взяла чемодан, но прежде чем успела даже поднять его, Джонни появился у двери и молча выхватил его из моих рук.

— Я отнесу, — сказал он резко, не оставляя места для споров, и, не дожидаясь ответа, пошел вниз по лестнице, не оборачиваясь.

Я лишь глубоко вздохнула и пошла за ним. На первом этаже нас уже ждал Доминик. Он подошел, забрал чемодан у Джонни, как будто это была чётко отрепетированная сцена, и понёс его к машине.

— Я мог бы поехать с тобой, — негромко предложил Джонни, когда мы остались наедине на крыльце.

— И ты всё равно не смог бы остаться, — ответила я тяжело, глядя ему прямо в глаза. — А так было бы ещё больнее расставаться.

Он опустил взгляд, будто согласился, но не хотел признавать этого. Я подошла ближе и провела пальцами по его плечу, прежде чем отвернуться.

Хлоя подошла неожиданно, ничего не говоря — просто обняла меня крепко, как в последний раз. Я вдохнула её знакомый запах духов, тот, что всегда ассоциировался с уютом и спокойствием.

— Встретимся в ближайшее время, — прошептала она мне на ухо. Я кивнула и слабо улыбнулась, прежде чем отпустить её.

Джексон тоже подошёл. Он обнял меня твёрдо, по-братски, но дольше, чем обычно. В его прикосновении чувствовалась та самая защита, которую он всегда пытался дать. Я поцеловала его в щёку. Он ничего не сказал, только сжал мою руку на секунду и отпустил.

Я повернулась к Зейду. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, с бокалом бурбона в одной руке. Его лицо было спокойным, почти равнодушным, но я знала — это только маска.

Наши взгляды встретились. Он не двинулся с места, но в его глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла сразу расшифровать. Ни слова не было сказано — ни прощания, ни пожеланий. И всё же, в этом взгляде было больше, чем могли бы выразить любые слова.

— Хочешь обняться? — спросила я, стараясь звучать легко, как будто это не значило для меня слишком много. Хотя значило. Очень.

— Нет, — резко отказал он. Холодно, почти раздражённо. Но мне было наплевать. Абсолютно. Я просто шагнула вперёд и резко прижалась к нему, обняв крепко, как в последний раз.

Он не обнял в ответ. Его руки остались по швах, тело — напряжённым, будто я нарушила личную границу, которой для меня просто не существовало. Будто он не знал, как реагировать на обьятия. Через мгновение он отстранённо похлопал меня по голове, как будто я была не человеком, а собакой, попросившей немного тепла.

Я отстранилась, делая глубокий вдох, и сразу же бросилась к Джонни. Обняла его с силой, зарываясь лицом в его плечо. Он обнял меня в ответ так, будто хотел удержать навсегда. Мы стояли, вцепившись друг в друга, как в якорь. Время остановилось. Я не знаю, сколько это длилось — минуту, две или вечность — но каждый из нас боялся отпустить первым.

Мне пришлось это сделать. Сердце предательски кольнуло в груди, когда я отступила назад, будто вырвала часть себя из чего-то важного.

— Я люблю вас, — сказала я вслух, глядя на каждого по очереди. Голос немного дрожал, но я держалась. — Даже тебя, говнюк, — добавила я, посмотрев на Зейда с усталой полуулыбкой.

Он фыркнул, но промолчал. Не отвернулся, не ушёл — просто продолжал стоять, как скала, выжидая, когда я исчезну с горизонта.

— Я скоро приеду, — пообещала я всем сразу и каждому в отдельности.

Помахав рукой, я медленно пошла к машине. Шаги отдавались глухим эхом по ступенькам. Доминик уже ждал у машины с открытой дверью. Я села внутрь, бросив последний взгляд на тех, кто остался позади.

Он завёл двигатель. Машина тронулась, и я прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как фигуры на крыльце становятся всё дальше.

Доминик посмотрел в зеркало заднего вида и кивнул одобрительно. Все махали мне. Все... кроме Зейда.

Он просто стоял. Курил, не сводя с меня взгляда. Без жестов, без слов, без эмоций. Лишь сигарета в пальцах и дым, уносящийся в небо.

Я прикрыла глаза. Грудь сдавило. Уезжать было больно, но я знала, что должна. Перед глазами пролетали их лица — любимые, знакомые, живые. Я обнимала их мысленно снова и снова.

Всего лишь час дороги до Нового Орлеана. Один короткий час... но сейчас он казался вечностью.

***

Клаус

Мы все направились к Марселю, чтобы попросить у него помощи в борьбе против Элленсфортов. Воздух был густым и влажным, как всегда в это время суток в Новом Орлеане. Тяжёлые тучи тянулись над крышами, словно собирались стать свидетелями того, что должно было произойти. Мы уже прошли почти весь Французский квартал, петляя по его извилистым улочкам, наполненным запахами сигар, пряностей и старой магии. Наш путь вёл нас к бару, где Марсель обычно проводил вечера — шумному, полутёмному месту, которое знало больше тайн, чем весь Совет ведьм вместе взятый.

— Думаешь, он сможет нам помочь? — Кол бросил взгляд через плечо, будто опасался, что за нами кто-то следит. — У него для этого, по сути, нет ничего. Ни армии, ни настоящей власти.

— Но у него есть влияние здесь, — возразил Элайджа спокойно, но с привычной твёрдостью в голосе. — А это куда ценнее грубой силы. Нельзя заставить людей быть на твоей стороне страхом. Настоящая лояльность строится на уважении, а не на угрозах.

Кол фыркнул, закатив глаза.

— Ну не знаю. Я всё же предпочитаю страх. Он надёжнее. Уважение... слишком переменчиво. — Он вздохнул и сунул руки в карманы, словно ему стало скучно от всех этих разговоров.

— Знаете, я могла бы сама пойти и поговорить с ним, — напомнила Ребекка, выпрямив спину. В её голосе слышалась уверенность, граничащая с вызовом.

Кол хмыкнул и ухмыльнулся.

— Она просто хочет потрахаться с ним, а мы ей помешали. — сказал он с насмешкой, не скрывая удовольствия от собственной грубости.

— Придурок! — вскрикнула Ребекка, и её рука метнулась в его сторону. Она врезала ему по плечу с такой силой, что он едва не потерял равновесие.

Кол только рассмеялся, хотя в его взгляде на секунду мелькнуло раздражение.

— Всё, хватит, — вмешался Элайджа, его голос был мягким, но властным. — Мы здесь не для того, чтобы снова устраивать семейные сцены. Нам нужна поддержка Марселя. И если ради этого кто-то из нас должен быть... дружелюбнее, — он посмотрел на Ребекку, — то придётся притвориться.

Ребекка фыркнула, но промолчала.

Впереди показалась знакомая вывеска бара, мерцающая тусклым жёлтым светом. За ней — двери, за которыми начиналась совсем другая игра. Та, где слово стоило дороже, чем удар, и где каждый союзник мог стать врагом в любую минуту.

— Ты уверена, что наш разговор не обернётся ссорой? — осторожно уточнила Хейли, глядя на меня с прищуром.

— Тогда утихомирь меня, когда я начну ссориться, — просто ответил я, пожав плечами. Элайджа покосился на меня, как будто хотел что-то сказать, но сдержался. Он всегда был сторонником спокойствия и рассудительности — качеств, которые я, признаться, не всегда демонстрировал.

— Когда возвращается Джулиана? — нетерпеливо спросил Кол, повернувшись ко мне. В его голосе проскальзывало раздражение. — А то мне тебя уже убить хочется. Слишком ты занудный без неё.

Я приподнял брови, но промолчал. С ним спорить было бессмысленно — особенно когда он в таком настроении.

— Похоже, сейчас, — заметила Хейли и кивнула в сторону университета, чей старинный фасад вырисовывался за деревьями. Из главного входа как раз выходила Джулиана. Она держала в руках какие-то документы, взгляд её был сосредоточен, но губы слегка улыбались. Рядом с ней шёл парень — высокий, светловолосый. Они разговаривали.

— Какого?.. — пробормотал я, стиснув зубы.

— Она не сказала тебе, что возвращается? — с нескрываемым удовольствием спросил Кол. Его глаза загорелись. — Может, хотела устроить тебе горячий сюрприз? Хотя из всего горячего здесь, кажется, только этот блондинчик. — Он усмехнулся и показательно указал на парня рядом с ней.

Я сжал кулаки, но ничего не ответил. Вместо этого мы все одновременно сосредоточились, включая вампирский слух. Шум улицы отступил, и голоса Джулиани и её спутника стали отчётливыми, будто они стояли рядом с нами.

— Ну, не отчислили — и на том спасибо, — весело сказала Джулиана, обмахивая себя папкой, как будто ей действительно было жарко. От смеха у неё на щеках выступили ямочки.

— Сомневаюсь, что тебя вообще кто-то рискнул бы отчислить, учитывая твою семейку, — ответил парень. Его голос был сосредоточенным, будто он думал о чем-то другом.

— Тебе не звонил Джейс? — внезапно спросила она, сменив тон на более серьёзный. В её глазах мелькнула тревога.

Кол фыркнул.

— О, у них ещё и Джейс есть. Кажется, список подозреваемых на её сердце только растёт. Удачи тебе, братец.

— Заткнись, Кол, — буркнул я, чувствуя, как во мне закипает злость.

Джулиана подняла голову, словно что-то почувствовала. Её взгляд скользнул по территории, потом остановился... почти на нас. Она нахмурилась, но ничего не сказала — лишь ускорила шаг.

Элайджа молча положил руку мне на плечо — предупреждающе, словно говоря: не сейчас.

Но "сейчас" уже началось. И я не был уверен, что хочу дожидаться, пока оно закончится.

— Я звонил ему, чтобы сообщить, что мы уже в Новом Орлеане, — спокойно ответил он, убрав телефон обратно в карман. Джулиана коротко кивнула, приняв эту информацию как должное, и полезла в сумку. Она достала небольшую бутылку воды, открыла крышку с лёгким щелчком и сделала несколько глотков, будто это помогало ей собраться с мыслями. Затем, повернувшись к своему спутнику, она слегка приподняла брови и кивнула в сторону бутылки, молча спрашивая, хочет ли он тоже.

Тот просто отрицательно покачал головой, едва заметно усмехнувшись.

Джулиана оглянулась. Её взгляд скользил по оживлённому университетскому двору, по студентам, снующим туда-сюда, по деревьям, слегка покачивающимся от ветра... и вдруг застыл. Она замерла, словно увидела привидение. Глаза расширились, рука с бутылкой осталась в воздухе, дыхание сбилось.

— Что? — парень уловил её резкую перемену. Он проследил за её взглядом. Его глаза встретились с нашими — с теми, кто наблюдал за ними с другой стороны улицы.

— Ты знаешь их? — уточнил он с лёгкой настороженностью в голосе.

Джулиана молча кивнула, не отрывая взгляда.

— Они... хорошие? — продолжил он, но ответ был не таким однозначным. Она лишь неопределённо пожала плечами, не давая ни "да", ни "нет". Это жест был похож на признание: всё сложно.

Он склонил голову набок, разглядывая нас, как хищник, изучающий потенциальную добычу.

— Мне нужно их ликвидировать? — спросил он так спокойно, словно речь шла о выносе мусора.

Джулиана резко повернулась к нему, чуть не уронив бутылку.

— Нет! Не думаю, — ответила она слишком быстро, с испуганной искрой в глазах. Казалось, она испугалась даже не за нас, а за то, что он вполне может быть серьёзным.

— Ну, они выглядят как те, кого нужно ликвидировать, — пожал он плечами, будто просто комментировал погоду.

— Но их не нужно. Пока что точно, — повторила она, медленно выдыхая, не сводя с нас глаз. На лице её читалось напряжение. Брови сдвинуты, губы поджаты, взгляд бегал от одного из нас к другому. Она явно что-то чувствовала. Что-то, что боялась показать.

— Ты собираешься с ними говорить или мне отвезти тебя домой? — его голос стал мягче, он стал спокойнее.

Джулиана помедлила. Её пальцы зацепились за ремешок сумки, будто он мог дать ей ответ.

— Мне нужно отвезти вещи, — тихо произнесла она. — Так что домой.

Он кивнул. Без слов открыл перед ней дверь автомобиля. Джулиана села внутрь, последний раз бросив на нас взгляд — настороженный, полный незавершённых мыслей. Через несколько секунд парень занял место за рулём и повернул ключ зажигания. Двигатель мягко зарычал, и машина тронулась с места, унося её прочь.

Мы остались стоять на тротуаре, молча наблюдая, как их машина медленно исчезает за углом, оставляя после себя только пыль и вопросы.

— Я бы тоже предпочёл его, — весело отозвался Кол с видом довольного эксперта по внешности. Я резко обернулся на него, уставившись с таким взглядом, что любой нормальный человек замолчал бы навсегда.

— Что? — беззлобно пожал плечами Кол. — Ты вообще видел его? Он ходячая секс-машина, честно. — Он ухмыльнулся, с неприкрытым восхищением покачав головой. — Если бы я увидел его раньше Давины...

Он даже не закончил мысль, просто мечтательно закатил глаза, и это меня уже начинало бесить.

— Поддерживаю, — вдруг отозвалась Ребекка, и вся компания замерла. Несколько секунд мы просто смотрели на неё, как будто она только что сказала, что влюбилась в кактус.

— Ну правда же! Он горяч. И вы это знаете. — Ребекка развела руками, словно защищалась от обвинений. — Не смотрите так на меня. Мы что, притворяемся, что не видели его руки? Или челюсть? Или спину?!

Я чувствовал, как внутри всё начинает закипать. Сначала Беатриса — незавершённая, болезненная история, которая то и дело напоминала о себе. А теперь ещё и этот блондинчик. Проблема номер два. Я стиснул кулаки, даже не заметив, как ногти впились в ладони.

— Хейли, поддержи меня, — бросила Ребекка, бросив взгляд в сторону подруги, явно рассчитывая на женскую солидарность.

Хейли пожала плечами, но на её лице мелькнула лёгкая улыбка.

— Он горячий, — призналась она. — Но не мой типаж, — добавила она уже тише, когда её взгляд встретился с глазами Элайджи. Между ними промелькнуло что-то, что не требовало слов.

Кол, конечно же, не мог не влезть.

— Если посмотреть на Клауса, — начал он с такой самодовольной ухмылкой, что мне захотелось бросить в него чем-то тяжёлым, — то этот парень прямо как твой типаж, Хейли. Такой же угрожающе-сексуальный.

Я перевёл взгляд на Элайджу — у того нервно дёрнулся уголок губ, он даже на мгновение сжал губы в тонкую линию. Кол знал, куда давить, и он делал это с особым наслаждением.

— И типаж Джулианы, кстати, — не остановился Кол, продолжая подливать масла в огонь.

Вот тут я уже мысленно представил, как убиваю его. Нет, правда. Быстро, красиво, молча. Или нет — с длинным монологом. И потом ещё раз, на всякий случай.

Я сжал зубы, чувствуя, как раздражение медленно переплавляется в ярость. Эта их весёлая болтовня казалась мне издевательством. А перед глазами — тот чёртов блондин, стоящий рядом с Джулианой, будто ему там место.

— Типаж Джулианы — это Беатриса, — закатила глаза Ребекка, будто это было очевидно, как то, что солнце встаёт на востоке.

— Да, — спокойно согласилась Хейли, как будто они обсуждали вкус кофе, а не мою личную жизнь.

— Что? — переспросил я, растерянно уставившись на них.

— Она когда-то говорила, что её типаж — это вообще брюнеты. Так что это только Беатриса, — пожала плечами Ребекка, не удосужившись даже посмотреть на мою реакцию.

— Или Элайджа, — внезапно добавила Хейли с той самой будничной прямотой, от которой у меня в груди всё сжалось.

Теперь уже все ошарашено уставились на неё. Даже Кол, который обычно не упускает случая вставить колкость, молча открыл рот, а потом закрыл.

— Что? — удивилась Хейли. — Она любит спокойных и в костюмах. Это Элайджа.

Элайджа, стоявший в стороне, ничего не ответил. Он лишь чуть нахмурился и отвёл взгляд, будто не услышал. Но я-то знал — он услышал. Он всегда всё слышит.

— Или всё-таки Беатриса, — вновь вмешалась Ребекка, задумчиво склонив голову. — Хотя она не совсем спокойная... но зато в костюме. Иногда. В голове, наверное.

Я чувствовал, как всё внутри закипает.

— Почему вы все против меня? — воскликнул я, уже не сдерживаясь. — Что, черт возьми, происходит? Почему каждый из вас решил, что знает лучше?!

— Потому что ты наш брат, — в один голос ответили Кол и Ребекка, даже не задумавшись.

— И потому что Беатриса лучше, — добавила Ребекка, теперь уже с явным вызовом, сложив руки на груди. У неё был тот взгляд, который обычно означал: «Спорить бесполезно».

— Почему эта грёбаная Беатриса тебе так нравится?! — не выдержал я, голос сорвался, в нём зазвучала раздраженность.

— Потому что она объективно горячее и лучше, — отрезала Ребекка с такой уверенностью, будто только что вынесла вердикт в суде.

Я скрипнул зубами.

— Вы даже не разговаривали! — напомнил я, хватаясь за последнюю соломинку логики. — Вы даже не знаете, какая она!

— Но она всё равно горячее. — Ребекка хмыкнула. — И, уверена, даже разговорами она не переплюнет такого гуся, как ты.

У меня дёрнулась бровь.

— Ты давно не оказывалась в гробу? — прошипел я, наклоняясь к ней ближе. В голосе дрожала ярость, которую я еле сдерживал.

— Вот поэтому Беатриса и лучше, — хмыкнул Кол, делая шаг назад и прикрываясь спинкой кресла, хотя улыбка на его лице только разозлила меня ещё больше.

Я стиснул кулаки. Внутри все бурлило – какое-то сочетание ревности, злобы и непонятного чувства вины. Мне хотелось кричать. Беатрис. Она всегда все усложняет. Даже когда ее рядом нет.

***

Джул

Доминик уехал в Аллистополь несколько часов назад. После его отъезда в доме повисла странная, непривычная тишина, которую я всё никак не могла привыкнуть слушать. Я уже была у себя дома, в знакомых стенах, и разложила вещи, которые привезла с собой из поездки. Но ощущения дома не было — словно воздух здесь стал другим. Я всё ещё прокручивала в голове нашу встречу с Майклсонами.

Я надеялась, что Доминик не заподозрил их хоть в чём-то. Не задался вопросами. Не заметил лишнего. Не связал происходящее с тем, что я утаила. И, самое главное, что он не решит рассказать об этом Джексону. Потому что если Джексон узнает... Я сглотнула. Всё может пойти к чёрту. Не только мои планы, но и всё, что я так долго скрывала. Всё, что я пыталась защитить.

И тут в дверь постучали. Я вздрогнула, сердце гулко ударилось о рёбра. Неожиданность застала меня врасплох, и в голове сразу вспыхнула тревога. Я никого не ждала. Абсолютно никого. Кто это мог быть?

Осторожно подойдя к двери, я посмотрела в глазок, но он был запотевшим, и разглядеть что-либо не удалось. Я медленно повернула ручку и открыла. Передо мной стоял курьер — молодой парень в куртке с логотипом службы доставки. В руках у него была аккуратная коробочка, перевязанная тёмной лентой.

— Я... я ничего не заказывала, — произнесла я, немного растерянно. Сердце всё ещё стучало слишком громко, как будто подсказывало, что за этой посылкой кроется нечто большее, чем кажется.

— Доставка на имя Джулиана Элленсфорт, — спокойно ответил он.

И вот тогда по спине прошёл холодок. Я напряглась. Элленсфорт. Значит, это кто-то из Аллистополя. Только там меня знали под настоящим именем. В Новом Орлеане я была Винтер. Ни один человек здесь не знал, кто я на самом деле. Или... я так думала.

Медленно протянув руку, я взяла коробочку. Она была тяжелой. Курьер, однако, не сдвинулся с места. Его взгляд будто что-то изучал во мне. И я, не зная почему, тоже застыла, не в силах уйти. Мы оба стояли, как в каком-то немом ожидании, и в этом молчании было что-то тревожное. Что-то... неправильное.

— Ещё что-то? — спросила я, приподняв бровь, сдерживая нервозность, которая уже дрожала где-то под кожей. Курьер стоял слишком тихо, слишком неподвижно, и в его глазах что-то изменилось в ту же секунду, как я задала вопрос.

В следующее мгновение он достал нож. Всё произошло слишком быстро — я даже не успела осознать, не то что отреагировать. Он не напал на меня. Он... просто вонзил лезвие себе прямо в лоб. С мерзким хрустом металл вошёл в череп, и из раны брызнула тёплая кровь, обдав моё лицо, волосы, одежду.

Я закричала. Резко, глухо, сдавленно. Парень упал прямо у моих ног, захлебнувшись собственным дыханием. Его тело дёрнулось, изогнулось, потом затихло. Кровь продолжала вытекать, медленно растекаясь по полу. Я стояла, как парализованная, не в силах двинуться. Что это, чёрт возьми, было?

Но я знала. Где-то в глубине себя я уже поняла: он был заколдован. Это не было самоубийство. Его использовали как сосуд. Как инструмент. И, судя по коробке, что осталась у меня в руках, это был только пролог.

Дрожащими руками я опустила взгляд на коробку. Сердце стучало, как барабан, уши звенели, в животе крутило. Что там? Что они прислали? Я знала, что не должна смотреть. Но всё же потянулась, медленно открывая крышку, как будто это был гроб.

И в ту же секунду я выронила коробку. Она с глухим звуком ударилась об пол, крышка слетела, и содержимое выпало наружу. Я отшатнулась, ударившись спиной о стену, и прижала руки к губам, чтобы не закричать снова.

Внутри лежала отрубленная голова. Голова молодого парня. Его лицо было искривлено застывшим ужасом. Кровь стекала по щеке, запекалась у висков. Глаза были полуоткрыты. Мертвые. Безжизненные.

Я смотрела на него несколько секунд, не моргая, пока не вспомнила, откуда его знаю. Это был тот парень, что пытался заговорить со мной на вечеринке пару дней назад. Он был навязчивый, но безобидный. И теперь... он был мертв. Прислан мне. Как предупреждение?

Какого хуя?

Я заметила, что на дне коробки что-то белеет. Бумага. Письмо. Скривившись, словно готовясь нырнуть в яму с трупами, я медленно протянула руку внутрь, стараясь не касаться головы, но это было невозможно — кожа, холодная и липкая от крови, всё же скользнула по моим пальцам.

Я содрогнулась и резко выдернула руку, сжав в ней письмо. Оттряхнула его, насколько смогла, но оно всё равно было мокрым от крови, с разводами, как ржавчина. Некоторые буквы расплывались.

Я сделала глубокий вдох, ощущая, как дрожат руки, и начала читать.

«Дорогая Джулиана,

Ты думала, что я исчез. Что ты избавилась от меня. Что я больше не вернусь. Но, любовь моя, я всегда рядом. Всегда наблюдаю. Всегда жду подходящего момента. Я надеюсь, тебе понравился мой подарок — я долго думал, что тебе подарить на нашу маленькую годовщину. Цветы? Слишком банально. Шоколад? Слишком тривиально. А вот он... Люк, кажется? Он был милым. Но ты заслуживаешь больше, не так ли?

Пока твои братья-идиоты играются с моим глупым магическим двойником, я решил развлечься по-своему — с их маленькой принцессой. С тобой. Ты ведь всегда была моей любимицей, правда?

Надеюсь, ты будешь рада нашей встрече. Я до безумия соскучился по тебе. Подними голову, любовь моя.

Твой любимый дядя».

Я резко оторвала взгляд от письма, в груди что-то болезненно сжалось. Каждая клеточка тела словно застыла, не в силах принять то, что я только что прочла. И всё же я послушалась... я подняла голову.

И увидела его.

Силуэт. В нескольких метрах от меня. Высокий. Лицо было скрыто полумраком, но я знала, что это он. Я почувствовала это сразу — как отголосок ночного кошмара, что ожил.

Мои ноги подкосились, сердце заколотилось в груди, как бешеное. Паника захлестнула, и я рванула в дом, будто от этого могла спастись. Захлопнула дверь так сильно, что стекло задрожало. Закрыла замок. Потом цепочку. Потом ещё один замок. Руки дрожали, пальцы не слушались.

Я не могла дышать. Грудь сжалась, по щекам потекли слёзы. Это невозможно. Его не должно было быть здесь. Он не мог быть здесь.

Он должен был быть у нас дома... в подвале. Под защитными печатями. Под охраной.

Я не заметила, как в комнате стало холоднее. Не услышала, как щелкнул замок. Но я услышала шаги. Позади. Тихие. Вязкие. Медленные. Без спешки.

Я обернулась.

И всё во мне застыло.

Он стоял прямо за мной. Так близко, что я почувствовала, как его дыхание обдало мою кожу. Оно было тёплым. Зловещим. Как дуновение смерти.

Я всхлипнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Моя маленькая девочка соскучилась по мне? — прошептал он мне на ухо. Его голос был ядом. Маслом, стекающим по позвоночнику. Я задрожала от ужаса, не в силах двинуться.

— Это... это невозможно... Ты не можешь быть здесь... — прошептала я, едва слышно, будто сама пыталась убедить себя.

Он хмыкнул, почти ласково.

— Но я здесь, — сказал он, обвивая пальцами прядь моих волос. — И теперь мы снова вместе. Наконец-то.

Как вам глава? Она далась мне отчасти очень легко, но и тяжело. Я написала её, можно сказать, за три дня, ведь до этого я просто открывала ноутбук и у меня не было вдохновения, но последние три дня у меня поперло. Он получилось довольно большой. Также похоже я вчера и сегодня настолько переусердствовала, что с сегодняшнего утра у меня до безумия болит голова, но я поставила себе за цель опубликовать её сегодня, что я и сделала. О чем бы вы хотели узнать больше?