Часть 9

Моня был самым младшим в банде. 17-летний подросток, убежавший от внезапно напрыгнувщего взрослого мира, недетской ответственности, он нашёл надёжное, по его мнению, убежище в одной из мародерских банд.  Дома, в родной России, отец пил, и время от времени "учил жизни" своего сына, но делал это жестоким методом кнута и сапога, а мать, терпевшая пьяные выходки отца, приходившего домой с завода далеко за полночь, не могла вечно терпеть поведение своего супруга, его отношения к семье и к жизни в общем, и покончила жизнь самоубийством. Моня забил огромный болт на учёбу, попал в парочку сомнительных компаний и, как следствие, познакомился с девушкой, младшей от него ровно на год. В общем, закрутилось у них, завертелось, так сказать, и дело дошло до близкой любви. Провстречавшись месяца три, малолетний романтик видел, что его пассия просто меняется на глазах. Сначала - характер, вечные заскоки не раз доводили до крик и истерик, а также, к величайщему стыду Мони, к побоям. Но потом живот её стал все больше и больше, а девушка заявила, что она, собственно, беременна. Бедняга не знал, куда себя девать. Естественно, родители девочки обратились к врачам, заставили её пройти все нужные осмотры, а затем, когда все подтвердилось, отец девочки решил поведать о содеянном отцу Мони.

Михаил Иванович, отец девочки, остановил машину прямо у парадной двери, пулей вылетел из новенького Ситроена и устремился к ней. Быстро взбежав по лестнице, перепрыгивая по две-три ступеньки, он достиг седьмого этажа и позвонил в дверь. Как оказалось, звонок не работал. Он начал стучать сначала костяшками пальцев по дешёвой деревянной двери, потом уже более грубо - кулаком, а в конце и вовсе гатить в дверь каблуком зимних ботинок.

За дверью сначала послышался громкий мат, затем стало слышно, как что-то со звоном упало на пол и, наконец, скрежет ключа в замочной скважине.

Дверь открылась, и на пороге, во всей своей красе, в синей полосатой футболке, на которую была накинута спортивная кофта с огромным воротником, в широких спортивных штанах с надписью "Аддидас" кирилицею на лампасах и в шлепанцах, стоял Виталий Петрович, отец Мони. От Петровича жутко пахло перегаром, вперемешку с чесноком, а губы его блестели, указывая на то, что алкоголь у Виталика кончаться не желал.

- Ты ещё кто такой? Чего тебе?

Такого приветствия Михаил не ожидал, поэтому стоял три секунды, собираясь с мыслями, а потом начал диалог :

- Да вот, новость сообщить хотел. -  сказал Михаил Иванович. - Девочка моя беременна от твоего пацана.

Виталий склонил голову набок.

- Врёшь. - выпалил он, смотря на Михаила с прищуром. - Ты кто таков будешь - то? Какой девки ты отец? Мой пацан, может, и не одну такую обрюхатить успел. Доказательства где?

- Может, ты меня в дом пустишь? Чё мы на пороге трёмся?

- М-ля, ну заходи давай. Можешь не разбуваться. Так уж и быть. Я сегодня добрый.

Зайдя в квартиру, Иваныч почувствовал такую феерию запахов, которую не слышал ещё со времен своей службы в армии. Нестиранное неделями белье валялось где попало по всей квартире, провонявшиеся насквозь говнодавы лежали прямо посредине узкого коридорчика, ведущего от входной двери к кухне.

- Заходи, заходи, хуль ты встал? -  говорил Виталий, не оборачиваясь, делая приглашающие движения. - Ты сюда не реви...- он икнул - не ревизию, говорю, пришёл проводить. На, вот тебе табурет. Садись.

Михаил Иванович не собирался садиться на этот задрипанный табурет, отодвинул его ногой, а сам упёрся плечом в стену, скрестив руки на груди.

Виталик открыл холодильник, достал оттуда литровую, в которой осталось меньше половины, бутылку водки.

- Накатим? За здоровье?

"Я сюда не пить с тобой пришёл, конченый ты алкаш. Как бы ему так сказать, чтоб понятно было... - Подумал Иванович. "

- Я не пью.

Виталий замер у холодильника, в полусогнутой позе, держа в вытянутой руке бутылку и одним глазом щурясь на Михаила.

- Слышь, ты, мля. Знаешь, как говорится? Со своими уставами в чужой монастырь не ходят. Так что либо ты сейчас пьёшь, либо уёб...

"Достал..."

- Закрой рот! - гаркнул Иваныч. - Значит, смотри сюда: сегодня ты, как только твой пацан вернётся со школы, с гулек или с ещё какой-то херни, говоришь с ним. Говоришь капитально, да так, чтобы вопросов у него не возникало. Я не хочу, запомни, не хочу, чтобы твой выродыш околачивался возле моей дочери. Увижу - придушу на месте. Ты понял меня?!

Виталик медленно вышел со ступора, и начал так же медленно выравниваться, попутно закрывая дверь холодильника и беря бутылку за горлышко.

- Ты чё, мля? Ты рамсы попутал?! - вскрикнул он, разбивая бутылку о край стола. - Да я тебя щас тут прирежу н-нах!

С этими словами он сделал шаг вперёд, и оказался почти возле Ивановича, но Михаил пнул ногой табурет, упавший под ноги Виталику, и ударил того в лицо быстро и резко, как учили инструктора по рукопашке, сломав тому нос. Петрович рухнул на пол, закрывая руками лицо. Он протяжно застонал что-то злобное и жалобное одновременно,но слов было не разобрать.

- Я думаю, ты меня понял. - сказал Иваныч, выходя с кухни.

Он вышел на лестничную клетку, подошёл к лифту и несколько раз ткнул пальцем в кнопку вызова. Лифт упрямо не хотел подниматься  к Михаилу, на что тот безразлично хмыкнул. Он неторопливо спустился с седьмого этажа на первый, и, уже подходя к дверям в подъезд, достал пачку сигарет и зажигалку.

Отрыв дверь, он встретился лицом к лицу с Моней. Ростом он был приблизительно метр шестьдесят с копейками, носил свой постоянный спортивный костюм, волосы прилизаны, пушок на щеках и на подбородке выглядел всклокочено.

От неожиданности парень отпрыгнул на метр назад. Подняв взгляд, он встретился глазами с Михаилом... И всё понял. Понял, что его ждёт дома. Понял, что со своей девушкой он больше не увидится. И надежды на хорошее, светлое будущее в крепкой семье как-то внезапно испарились, оставив в его подростковом сердце непосильную тяжесть. На секунду Иванычу показалось, что вот-вот малый заплачет - настолько был жалок его вид. Но, к удивлению Михаила, парень взял себя в руки, во взгляде пробежали холодные искорки, и было видно, что всю ту бурю эмоций, захлестнувшую его несколько мгновений назад, он в себе беспощадно загасил.

- Здравствуйте, - сухо сказал Моня. - Как поживает Саша?

Михаил неспешно закурил, разглядывая мальца в упор. Отвечать ему по поводу Александры он намерен не был, потому что считал, что люди подобной масти, подобной породы этому Моне, не должны знать ничего о его семье. Просто потому что были разные.

"Как два различных полюса - во всём враждебны мы! - вспомнил слова небезызвестной песни Иванович."

- Тебя не касается. - сухо ответил отец Саши. - Знаешь, тебя сейчас дома ждёт твой отец, чтобы сказать тебе пару слов на этот счёт. Будь добр - поспеши. Это очень важно. От себя только скажу - ещё хоть раз подойдёшь к Саше, и я тебя в порошок, в пыль парашную сотру!

Моня лишь исподлобья смотрел на него, мелко дрожа. Злость накопилась в нём до своего крайнего предела, адреналин разогревал юношеский порыв кинуться в драку, но кроме всего этого он понимал, что ему не выстоять против такого дядьки, как Михаил.

- Ну, чего встал? Бегом марш! - подогнал Моню Иваныч.

Тот быстро забежал в подъезд, хлопнув дверьми напоследок, а Михаил, неспешно докурив сигарету и потушив её подошвой ботинка, сел в машину и поехал домой.

Моня быстро поднимался по лестнице, разогнанная кровь набатом стучала в висках, уши горели.

"Меня ненавидят! Презирают! Не-на-ви-дят! - повторял он в голове, а в уголках глаз уже собирались маленькие капли слёз"

Остановившись на седьмом этаже возле своей двери, он стоял несколько минут, приходя в себя. Он понимал, что сейчас будет ещё труднее, чем раньше. Показывать этому извергу, своему отцу, свою слабость сейчас было сродни самоубийству - он сразу этим воспользуется, называя своего сына "бабой", "тряпкой" и матеря покойную мать на чём свет стоит.

Потом дело дойдёт до рукоприкладства.

Притулившись к холодной стене бирюзового цвета, он достал из пачки сигарету, неторопливо размял и закурил.

"Чёрт подери, я просто должен отсюда уйти... Но куда? Как?"

Выкурив одну за одной три сигареты, докурившись до того ощущения, что вместо табака в сигареты запихнули жжёную тряпку и до смрадного перегара, он ничего так и не надумал, но отвлёкся от того, что ожидает его дома. Это его успокоило и он, потушив бычок о стену, встал, хрустя суставами, неторопливо подошёл к двери в квартиру и, взявшись за ручку, с удивлением отметил, что та незаперта.

"Интересно девки пляшут... - подумал он и как можно тише зашёл в квартиру."

На кухне горел свет, но не было слышно никаких звуков, кроме мерного тиканья старых советских настенных часов с кукушками.

- Бать? Я дома! - крикнул он, надеясь понять,  где по звуку ответа может находиться его отец.

Он зашёл на кухню, но увидел крупные куски и  крошки битого стекла на полу, залитом кровью.

- Отец, что случи... - не успел он договорить фразу, как на него сзади накинулось тяжёлое тело, сбивая с ног.

- Ах ты, сучёнок, сучье отродье! - кричал ему в ухо навалившийся всем телом отец. - Обрюхатил какую-то сучку, а я за тебя должен отвечать? Ху...шки! Я тебя сейчас, сучёнка, на ремни пущу! Чучело с тебя сделаю!

Моня лежал на животе, а его отец, прижав того коленом к полу, взял его за волосы и начал бить лицом об пол, на котором лежало битое стекло.

- Проучу тебя, слышишь?! Слышишь ты меня, или нет?! Отвечай!

Мозг понимал, что нужно было что-то предпринять, но тело отказывалось воспроизводить какое-либо действие, потому что сила, с которой наносились удары была сокрушительной. Моня уже не совсем понимал, кто он и что он здесь делает.

И в конечном итоге он потерял сознание. Но отец продолжал выкрикивать злобные фразы и ругательства в адрес своего сына, не понимая, что тому совсем уже плохо. Продолжая бить о разбитое стекло.

- Эй, Моня! - крикнул отец, оставляя того в покое и отступая на шаг назад. - Вставай!

Но тот не вставал. Он лежал лицом вниз. Под его лицом медленно растекалась красноватая лужица.

- Не хочешь, да и хер с тобой! - плюнув, тот ушёл в свою комнату, закрыл дверь и больше не выходил.

Через несколько десятков минут парень кое-как пришёл в себя. Лицо горело, в голове как будто произошёл взрыв. Попытавшись подняться, парень несколько раз падал обратно лицом на пол, потому что пытался опереться руками об пол, на котором лежало стекло, с каждым движением всё сильнее впивающееся в кожу.

В конце концов он кое-как сел, привалившись спиной к кухонной тумбе. И горько зарыдал от боли. Слёзы катились по изувеченному лицу, обжигая его, и заставляя плакать от боли ещё больше.

Он поднялся и, пошатываясь, выбежал с квартиры.

Он бежал, не видя перед собой дороги, закрыв лицо руками, чтобы прохожие не видели, во что его превратил его родной отец.  У него не было определённого маршрута, но, судя по удивлённым звукам, издаваемым людьми за спиной, кто-то вызвал полицию и скорую.

Он бежал через свой родной двор, он бежал по маленькому парку, скупо освещённому тройкой старых фонарей. Он бежал мимо магазинов, мимо кричащих о разной чепухе рекламных вывесок.

Он бежал от своей жизни.

В конце концов его остановили, попросили показать лицо, подождали, пока приедут специалисты и начали расспрашивать о случившемся.

Врачи были, мягко говоря, в шоке от произошедшего, попросивший остановиться мужчина нервно курил в стороне, изредка поглядывая на парня. Когда врачи нанесли последний шов на его левую щеку, мужчина твёрдо заявил, что Моня идёт с ним. На вопрос, кем он ему является, он ответил "дядей" и, вручив каждому по пятьсот долларов, взял парня под руку и повёл к своей машине. Посадив того на заднее пассажирское, он заверил, что всё с этого момента будет по высшим стандартам, и завёл приятно урчащий двигатель. Машина быстро покатила в непонятном Моне направлении, но ему было плевать с кем он едет и куда. Он сейчас понял, что под дулом пистолета не пошёл бы обратно "домой" к своему "любящему" отцу. Вместе с пониманием того, что у него больше нет дома и семьи, пришла огромная усталость. Она пришла внезапно, спонтанно.

Моня уснул, притулившись лбом к стеклу. Он не видел снов. Он видел просто пустоту.

Тьму.