Часть 1

* - значок перевода.

Мы сидели на бывшей автобусной остановке, испещрённой бороздами различной ширины и глубины, с осыпавшейся от прошедшего времени штукатуркой. Пётр вытирал пот со лба, я ел галеты, а Агнешка радостно улыбалась.

- Ты что, пошутить решила?* - выдавил из себя поляк, багровея.

Я жевал галеты. Просто жевал галеты.

Если меня эта новость повергла в глубокий шок, то не представляю, что сейчас творится в голове у Пети.

Агнешка и Пётр - поляки, которые месяца два назад поженились и решили после медового месяца рвануть на встречу приключениям в эту забытую Богом кунсткамеру, в Зону. Агнешке - 25, Пётру - 27. Пётр - среднего телосложения широкоплечий мужик с рыжей бородой, пробивающейся лысиной и карими глазами. Агнешка - маленькая девица с ярко-голубыми глазами и тёмно-каштановыми волосами до плеч.

Я отыгрывал плёвую роль всезнайки, должен был поводить туристов по Кордону, покидать в аномалии болтики, показать, то бишь, что это такое - аномалия, может даже в пёсика слепого стрельнуть, а может, если удача будет к нам передом, а не задом, мы даже найдём артефакт. Это для них - аномалии, болтики, слепой пёсик, которого, может, туристам окажется жалко, - всё это могло бы показаться очень занимательным, весёлым и задорным. Но не мне. Я топчу Зону уже около двух лет и знаю, что самая безобидная, на первый взгляд, аномалия, может тебя рассосать на атомы, разбить и раздавить в кашу, а "слепой пёсик" загрызть насмерть, не боясь оружия и не обращая внимания на пули, которые в него летят. Я водил их по Зоне вот уже битых два часа, мне всё это стало порядком надоедать, и я решил сделать привал и покумекать, как бы их куда провести, чтобы было интересно. Привык я, понимаете, жить по принципу "Взялся за гуж - не говори, что не дюж."

Но та самая новость, которую объявила бедному поляку Агнешка... В общем, бедный он человек, вон как осунулся, посерел. Казалось, ещё немного - и сольётся со стенами остановочки, на которой мы решили сделать привал.

- Я беременна, Пётр!* - добивала его она, растянув прелестные губы в радостной улыбке. - У нас будет девочка!*

Охо-хо-х... Девочка. Невезение в квадрате. Пелёнки, сранки-подгузники, фразочки по типу "Дорогой, а какого цвета обои ты предпочитаешь: синие или тёмно-голубые?", а потом разные мальчишки, один другого тупее, обещающие стать лучшими мужьями и крепкой опорой в будущем. Крепись, мужик.

Но он не выдержал.

- И ты мне об этом говоришь сейчас?!* - вспыхнул он. Да так вспыхнул, что аж привстал.

Чего там только не было: и "курваматки" , и "курвыпердоле" всякие. В общем, разошёлся человек, не выдержал. Он начал орать, размахивать руками во все стороны, тыча указательным пальцем то на её живот, то в ту сторону, где, по идее, должен находиться КПП.

Я отвернулся и начал осматриваться. Я стоял спиной к АТП, справа от меня была насыпь, слева - КПП и бывший Лагерь Новичков, а передо мной - какие-то непонятные бетонные развалины. Подумав минуту-другую, я понял, что так дело дальше не пойдёт. Я на такое не подписывался. Водить мужика с его беременной пассией по Зоне я не хочу. Это Зона, а не парк развлечений. Тут чёрт знает что может случиться в любой момент, а я не хочу быть виноватым в смерти ребёнка, которому ещё только предстоит этот мир увидеть, прикоснуться к знаниям, которые он предлагает, втянуть носом свежий лесной воздух, услышать треск поленьев в дедовом камине и вкус бабушкиного варенья с чаем.

Я глянул на часы: пять часов вечера. Если сейчас снимемся - дойдём до КПП к восьми и в девять я заявлю о том, что не собираюсь водить их по Зоне и подробно, со всяческими оборотами, объясню как пройти к вокзалу и как доехать в родную Польшу.

Я повернулся и, дожевав последнюю галету, сказал:

- Не стоит так кричать, Пётр. Вы сейчас созовёте всех мутантов в округе и что мы будем делать потом, а? Собираем вещи и идём к КПП. Если пойдём сейчас, то к восьми успеем.

Они мигом успокоились и посмотрели на меня. Пётр даже сел. На обеих лицах было выражение задумчивости и непонимания. Первой перевела и поняла смысл Агнешка:

- Но мы заплатили вам деньги! Так дела не делаются!

Потом включился и Пётр, каблучина:

- Да, мы же заплатиили вам... эээ... авансом?, - он посмотрел на свою возлюбленную, ища поддержки. Она благосклонно кивнула. - Вы обязаны провести нам экскурсию!

Благо, я учил польский десяток лет назад. Хотел поступать в польские универы, да так и не пригодилось мне знание польского. И вот, наконец-то, мой час настал. Поляки опешили, по ним было видно, что они хотели вжаться в щели в бетонных стенах, они стали понимать, что связались не с мальчиком на побегушках. Я вспомнил всё. Каждую "курву", "дивку", и прочие однообразные польские ругательства. Я, хоть и собирался это сделать за периметром, популярно объяснил им, как куда пройти и через какое место.

Меня прервал звук уведомления о входящем сообщении на моем наладоннике. Я посмотрел на экран и опешил сам.

Выброс.

Выброс - это волны пси-излучения и толпы мутантов. Это смерть в самом жутком своём виде. Сначала тебе выжигает мозги до состояния недоваренной овсяной каши на воде, а потом от тебя ничего не остаётся, потому что, насколько я знаю, травоядных мутантов в Зоне нет. Нужно уносить ноги, да побыстрей...

- Собираем вещи и уходим! Быстро! - гаркнул я и побежал в сторону развалин. Поляков дважды просить надобности не было. Они повскакивали с мест, Пётр отобрал у Агнешки её рюкзак и нацепил его на грудь. Вскоре они догнали меня возле развалин. Я вытащил ПМм из кобуры и побежал к деревянному люку, который лежал возле каких-то непонятных мне металлических ржавых конструкций.

И тут бахнуло так, что я подпрыгнул от неожиданности. Посмотрел на небо. Перед выбросом оно всегда красивое, такого нигде больше не увидишь - сине-зелёные облака сменялись тёмно-красными тяжёлыми тучами, которые норовили раздавить в кашу, размазать по земле, втереть в неё.

Я кинулся к люку, взял его обеими руками и рванул в сторону. Поддалось, но слабо. Чтобы управиться быстрее, я позвал Петю. В четыре руки мы ловко отодвинули массивную деревянную крышку. Я снял свой рюкзак и швырнул его вниз, он поступил так же со своими баулами.

- Прыгай! - кричал я, пытаясь перекричать нарастающий гул. - Там лестница внизу!

Он ловко спрыгнул в темноту и через несколько мгновений из-под земли показались усики самодельной, хлюпенькой на вид, лестницы.

Гул всё нарастал и нарастал, раскаты грома учащались, как моё сердцебиение, и молнии всё чаще и чаще пробивали тяжёлое красное небо. Голова нестерпимо заболела, как будто кто-то раскалённым железом колупался в моей черепушке, глаза болели, как будто кто-то вдавливал их пальцами, а уши словно заложили ватой - канонада звуков, это чёртова феерия звуков, слилась воедино в моей голове. Хотелось бахнуть себя чем-то по виску и потерять сознание, а потом проснуться через энное количество часов и ощутить себя как заново родившимся, без головной боли и без этого тяжёлого бухканья.

Бух. Бух. Бух.

Я оглянулся на Агнешку. Она стояла у люка на коленях, согнувшись в три погибели и плакала. Из носа у неё шла кровь, шла обильно, заливая подбородок, двигаясь дальше по шее под воротник комбинезона.

- В люк, быстро! - крикнул я, но она меня не слышала. Тогда я подхватил её под локти и спустил в люк, ногами вниз, к лицу Пётра, которому тоже пришлось несладко. Его уши, как и нос, кровоточили, но он перехватил Агнешку и унёс её в недри нашей подземки.

Гул всё нарастал. Было нестерпимо больно его слышать. Я почувствовал какой-то металлический привкус во рту, по губам и подбородку побежало что-то горячее. Я попытался на негнущихся ногах присесть, чтобы спрыгнуть к полякам, но тут из-за кустов ко мне выбежал кабан. Он был какой-то неправильный - он светился и бежал, как будто в каком-то дрянном боевике, в слоу-мо. Я поднял ПМ, закрыл глаза и пальнул, не глядя. Глядеть вообще куда бы то ни было было нестерпимо больно. Но, открыв глаза, чтобы встретить смерть, я её не увидел. Кабан растворился в воздухе.

Я понял, что меня кроет пси-волной. Но если идёт пси-волна, то скоро будет и волна мутантов. И тогда от меня не останется мокрого места.

Я быстро, через боль, спустился по лестнице, закрыл, пыхтя от натуги, деревянный люк, а потом быстро спрыгнул на влажную холодную землю.

Я вжался в неё, я тёрся об неё небритыми щеками, я хотел чувствовать её холодок, хотел, чтобы он проник в мою черепушку и осел там, убрал это нестерпимую боль.

Помещение было мало-мальски освещено старой советской керосинкой, оставленной каким-то сталкером. Спасибо тебе, брат-сталкер.

Я не мог пошевелиться, но упал именно так, что справа от меня расположились мои спутники. Пётр без остановки вытирал кровь с лица Агнешки, кровоточить перестало, но верхняя часть её тела была вся в крови. И всё это из носа... Сама же девушка потеряла сознание. Или просто закрыла глаза. Я не мог этого знать, но она не двигалась и сидела у стены на матрасе, оперевшись спиной к стене, а Пётр с любовью вытирал её лицо влажными салфетками, отбрасывая использованные в разные стороны и что-то ей там говорил. Но я уже не мог разобрать. Разобрало, так сказать, меня.

Очнулся, а очнувшись понял, что всё ещё жив. О том, что жив свидетельствовала головная боль, которая, хоть и ощущалась уже меньше, но была всё ещё очень болезненной.

Который там час?

Я поднял руку с наладонником, хрустнули кости. Да уж, размяк я под выбросом. На часах было около трёх часов ночи. Долговато пролежал я на холодной земле. Как бы не простудиться?

Я осторожно, очень медленно прополз к стене, принял относительно вертикальное положение и огляделся, притулившись к холодно стене затылком.

Агнешка лежала на грязном матрасе, Пётр сидел у стены возле неё и спал.

- Эй, люди* - тихо прохрипел я, стараясь не говорить громко. Каждое движение челюстью отзывалось болью в левом виске. Никто, естественно, не отозвался. Семейка Адамсов спит, ну и чёрт бы с ними. Я попытался нашарить в темноте свой рюкзак, но не всё так легко. Его возле меня не было.

В конце-концов, запас керосина своё отслужила и наше помещеньице погрузилось во мрак. Подвал время от времени освещался вспышками молний, сверху доносился гром, вой мутантов, хруст, храп и прочие звуки Зоны. Сквозь щели в деревянной крышке просачивалась вода, по ней же капли дождя успокаивающе тарабанили, усыпляли. Время от времени воздух сотрясал гром, да такой, что пол подо мной ходил ходуном.

Я включил свой ПДА и посветил вокруг себя, надеясь увидеть хоть намёк на мой рюкзак. Удача не заставила меня долго ждать. Рюкзачёк мой валялся прямо у лестницы, но нужно было к нему ещё как-то добраться.

Я шевельнулся было уже к своему рюкзачку, но голову пронзила такая боль, что, казалось, сейчас снова слягу.

"Зона - она как алкоголь, Гришь, - говорил мне как-то наш всеми уважаемый бармен Железка, - В меру хорошо, но если переберёшь..."

Заведение у нас было и вправду отличное, по зоновским стандартам, конечно. Нуклиды погонять есть чем, постели мягкие, подушки взбитые, накрахмаленные простыни приятно хрустят под уставшим телом, вода горячая есть, красивые девушки и приятная компания. Что ещё нужно сталкеру после ходки?

- Без резких движений, Гриша, без резких движений... - сухими губами говорил я сам с собой. Дожил.

Мало-помалу я приблизился к рюкзаку на четвереньках, держа голову высоко поднятой, - мне так легче перемещалось - осторожно открыл большое отделение своего любимого ягдташа и вытащил оттуда пузатенькую металлическую флягу с чистой, холодной, свежей родненькой моей водицей. Присел, откупорил да присосался так, что аж по подбородку потекло, да стало так приятно от прикосновения холодной воды с разгорячённым, уморенным телом, что словами этот феерический букет наслаждения словами передать не то что сложно, а невозможно.

Стало намного легче, а когда выпил таблетку болеутоляющего - так вообще сказка. Боль постепенно уходила, я лёг, положив голову на мягкий рюкзак, который был в тот момент такой же, как и те самые подушки в нашем заведении. Да и моментально отключился.

Снилось мне всякое. Пострелушки всякие, страшные мутанты и прочее, что есть в нашей Зоне - это всё фуфел в сравнении с тем, что мне приснилось. Во сне - о как эти слова врезались в моё сознание. Бедный Петя. - я вместе с горе-мужем принимал роды у полячки. Роды были сродни тем, о которых рассказывали ветераны, пережившие страшные времена Великой Отечественной. Полевые роды. Без тазика с водой, без надлежащего медицинского обслуживания и такого прочего, в чём я, по правде говоря, разбираюсь так же, как и в книгах по философии, написанных на одном из мёртвых африканских наречий.

Агнешка тужилась, ребёнок выходил по частям. Наконец, он выбрался на Свет Божий, его родители как-то его там назвали, плача от умиления, а потом я закурил (Хотя я не курю) и отвернулся. Повернувшись к ним я увидел, что вместо ребёночка на меня смотрит маленький кровосос в пелёнках. И говорит, дескать, "Дядька, сигаретки не найдётся?", его родители кивают, поддакивают, говорят, что-то типа "Tak, czy nie będzie u pana papierosy?", утирают слёзы. Я протянул маленькому сосуну сигарету. Курение вредит здоровью? Так пусть покурит.

На этом я и проснулся, помотал головой, хрустя позвонками, отгоняя бредовый сон.