18

Это было в Москве. В ту зиму холод скрежетал по швам панельных домов, и Баки, загнанный в угол своим прошлым, брал любую работу, лишь бы оставаться в тени. Для легенды ему был приставлен мальчик. Его звали Арджей.

На вид ему можно было дать лет четырнадцать. Щуплый, жилистый, с тёмными, коротко стрижеными волосами и глазами цвета промозглого асфальта — слишком старыми для его лица. Он редко улыбался, а перед тем как взяться за дело, молча и методично перебирал инструменты, будто сверяясь с невидимым чек-листом. Безукоризненная эффективность. Баки узнал в нём родную тень с первого взгляда.

В тот вечер в их казённой квартирке Арджей, как всегда, паял какую-то схему, его пальцы были быстры и точны. Баки, сидя в кресле, наблюдал за досадной каплей, раз в двадцать секунд падающей из кухонного крана в раковину. Плюх. Пауза. Плюх.

— Ложись спать, — сказал Баки по-русски, не отрывая взгляда от этой водяной пытки.

Арджей лишь пожал плечами.Сон был уязвимостью, а работа — единственным известным ему состоянием покоя.

— Серьёзно. Завтра рано. Надо успеть.

— Куда? — последовал привычный, безэмоциональный вопрос.

Баки наконец посмотрел на него.

— Починим кран. Не замотаем тряпкой, а нормально сделаем, с новыми прокладками. Чтобы не капало.

Арджей перевёл взгляд с платы на смеситель, его мозг явно обрабатывал задачу. Сантехника не входила в его протоколы.

— Зачем? — спросил он наконец. — Капает — поставь ведро.

— Чтобы тишина была, — просто ответил Баки. — Иногда самое важное — устранить раздражающий звук. Чтобы в голове порядок был. Это тоже часть работы. Настоящей.

Он увидел, как в глазах мальчика мелькнуло то самое понимание — не бытовое, а почти философское. Порядок. Тишина. Это были категории, которые он мог оценить. Медленно, ритуально, Арджей отложил паяльник, разложил инструменты по своим местам и направился к своему топчану.

— А ты покажешь? — спросил он уже из темноты, и его голос звучал не как запрос на инструкцию, а как тихое, почти неуловимое любопытство.

— Покажу. Обещаю, — сказал Баки. — Спи.

А на следующий день, когда Баки вернулся после дневного наблюдения, Арджей ждал его, стоя посреди комнаты. Не за работой. Просто стоял. Его лицо было маской, но осанка выдавала нечто несвойственное — решимость.

— Мне отдали приказ, — голос Арджея был ровным, как линия на осциллографе. — Ликвидировать тебя. Сегодня ночью.

Тишина, нарушаемая лишь мерным плюх из кухни, стала вакуумной. Инстинкт Баки сжал его мышцы в пружину, но он не двинулся. Он смотрел на мальчика, который только что стал миной замедленного действия.

— Почему говоришь мне? — спросил Баки, его собственный голос прозвучал чужим.

— Потому что ты обещал починить кран, — ответил Арджей, и в его словах не было эмоций, только холодная констатация факта. — И потому что ты научил меня бриться. Не резаться. Настоящей бритвой, с пеной. Говорил, что это ритуал. Что лицо должно быть чистым, чтобы мысли были ясными.

Баки вспомнил то утро. Как Арджей впервые держал опасную бритву с сосредоточенностью сапёра, а Баки, стоя сзади, поправлял угол его локтя. «Не сила, а точность». Он научил его и другому: как заваривать чай, чтобы он не горчил. Как зашнуровывать ботинки, чтобы шнурки не развязывались на бегу. Мелочи. Которые складывались в инструкцию по человеку.

— Они знают, что я вошёл сюда, — продолжал Арджей, его аналитический ум работал на опережение. — Если ты выйдешь со мной сейчас или после — это будет сигналом, что контакт состоялся и я тебя предупредил. Твоё присутствие на точке — подтверждение предательства. Тебе нужно остаться. Ровно сорок минут. Затем — уходить по протоколу «Полынь». Через чердак, на крышу, по маршруту, что мы закладывали на случай пожара.

Это была безупречная тактическая логика. Арджей использовал против Баки его же уроки: оценка угрозы, расчёт времени, пути отхода. Он заставлял его остаться, подчиняясь железной необходимости их общей безопасности.

— Нет, — протестовал Баки, но это был уже не приказ, а слабая попытка возразить неизбежному. — Они убьют тебя за отчёт без действия.

— Вероятность — 87%, — согласился Арджей, и в его глазах не было страха. Была только ясность. Точность до мелочей. — Но если ты придёшь, вероятность нашей общей нейтрализации — 99%. Это нерационально.

Он сказал это так, будто обсуждал КПД механизма. Эта абсурдная, детская в своей сути логика перевесила все аргументы солдата.

— Я найду тебя после, — сказал Баки, и это было уже не обещание, а клятва, высекаемая в камне его голосом. — На точке. Я вытащу тебя.

— Не ищи на точке. Ищи в «мёртвой зоне». Если я смогу — я буду там, — Арджей кивнул в сторону двора, который они вместе наметили как слепое пятно для наблюдения. Место, где Баки учил его гадать на ржавых гайках — кидать их в стену и по звуку определять, цельная ли.

Потом он развернулся. Быстро, беззвучно. Его рука на мгновение задержалась на дверном косяке — тот самый жест, который Баки всегда делал, проверяя, не ослабло ли крепление. Урок усвоен.

Дверь закрылась. Баки остался один с тикающими секундами и звуком капающей воды. Он не позволил себе выйти сразу. Он дал ему фору, как того требовал расчёт. Как того требовала их общая, выстраданная логика выживания. Он потратил эти минуты на сборы, его пальцы автоматически проверяли снаряжение, а в ушах стоял голос мальчика: «Не сила, а точность».

Он опоздал на восемнадцать минут. Когда он ворвался в «мёртвую зону», Арджей уже лежал в снегу. Быстро. Безжалостно. Наказание за невыполнение приказа и за наивную попытку иметь свою волю.

Баки не сказал и слова. Он опустился рядом и провёл большим пальцем по щеке мальчика — гладкой, аккуратно выбритой всего несколько часов назад. Потом закрыл ему глаза. Он сорвал с себя шапку и накрыл ею голову Арджея, будто защищая от холода, который уже не имел значения.

В блокноте, который он забрал, среди чертежей лежала ржавая сплюснутая гайка. Сувенир. И на последней странице — схематичный рисунок смесителя, а под ним корявыми, но старательными буквами: «Прокладка — латунь. Размер — ½. Инструмент — ключ №2. Тишина.»

Это и был весь Арджей. Его жизнь, его смерть и незаконченный урок — уместились на одной странице.

Холодный ветер с крыши внезапно показался пронзительнее. Баки смотрел вперёд, перебирая костяшки пальцев своей живой руки, будто нащупывая на них шрамы от старой схватки.

— Жизнь человека уложилась в одну страницу, — тихо сказал он. — Это всё, что у меня осталось от Арджея. И та папка из Гидры… «Winter Parent».

— У меня тоже кое-что осталось, — ответила Саша, и её голос прозвучал так близко и так далеко одновременно.

Баки почувствовал внезапный, острый укол надежды. Она что-то нашла. Она вспомнила.

— Сон. Снова и снова, — начала она, и слова полились потоком, как будто она боялась, что, остановись она, смелости не хватит договорить. — Продолжая прижимать сильнее к себе дрожащими руками, с ободранными костяшками, я плачу. А слёзы капают на голову мальчику, на его тёмные кудри… Они просачиваются сквозь волосы, согревают кожу... Но обжигают сердце.

Баки слушал, не дыша. Он слушал не как следователь, ищущий факты, а как человек, знающий цену каждому такому обрывку. Он знал, что память Зимних Солдат — это минное поле: её можно засыпать песком, перекопать, но вытравить полностью — никогда. Если за все эти годы Саша так и не вспомнила ничего внятного, то этот сон… Это была не память. Это была травма. След от удара, оставшийся в теле, которое забыло о самом ударе. Боль без источника.

Он медленно повернулся к ней и, не говоря ни слова, мягко прикоснулся губами к её виску. Это был не поцелуй утешения. Это было разделение боли. Твоя боль — здесь. Я её чувствую. Ты не одна в ней.

Он хотел быть рядом с ней в этом кошмаре. Оградить её от него. Даже если это было невозможно.

Саша замерла на секунду, а потом обмякла, прижавшись лбом к его плечу. В её молчаливом доверии читалась неправильная, но понятная надежда: он поверил. Он наконец поверил мне.

Они просидели так, плечом к плечу, пока холод не начал пробирать до костей. Баки обнял её за плечи, стараясь согреть, и она не отстранилась.

— Ты отлично ладишь с детьми, — тихо сказала Саша, глядя куда-то в ночной город. — Это я поняла точно.

— Мне так не кажется, — усмехнулся он, но в голосе не было горечи. — Но ты продолжай, Кексик. Согреться в раннюю зиму помогут только твои тёплые слова.

— Зимний Солдат замёрз? — она фыркнула, и в этом звуке снова мелькнула тень её старой улыбки. — Нонсенс.

— А ты не замёрзла?

Они замолчали. И в этой тишине Саша, всё ещё глядя вдаль, произнесла то, о чём, видимо, думала всё это время:

— Знаешь, а ведь твой мальчик очень похож на Арджея. Чем-то.

Она тут же спохватилась, будто обожглась. Её лицо исказилось от досады.

— Извини, — быстро сказала она, отводя взгляд. — Это… Это не моё дело.

Но Баки уже задумался, его взгляд стал острым, аналитическим.

— Чем он похож?

— Такой же… Избирательный. Всё роется в папках с делами Уэйда перед тем, как взять. Так же чётко всё делает. Разве что… не говорит о тебе. Ничего.

— Просто я ему не очень-то понравился, — пожал плечами Баки, но в его тоне слышалось нечто большее — внимательный интерес. — А вот тобой он заинтересовался.

— Меня просто жалко, — грустно усмехнулась Саша.

— Не говори так, — его голос прозвучал резко, почти жёстко. Он повернулся к ней, заставив встретиться взглядом. — Если бы я жалел тебя, я бы сейчас искал повод уйти, а не причину остаться рядом после всего, что вытащил наружу. Жалость так не работает. — Я имела в виду Майка, — неловко пояснила Саша и выбралась из его объятий, будто обожглась. Она подошла к самому краю крыши и заглянула вниз, в освещённое стекло.

— Ты ему точно нравишься, — Баки поднялся медленно, осторожными шагами приближаясь к ней, как к дикому зверю. — Чуть морду мне не набил за то, что я не оказался в Сибири первым.

— Так это был Майк? — остолбенела Саша, обернувшись. — Зачем? Почему?

— Не уверен, — пожимает плечами Баки, останавливаясь прямо перед ней. Его тень накрыла её. — Но знаю точно, почему я позволил ему это сделать. Потому что…

В помещении склада внизу метнулся луч фонарика. Охранник, не включая свет, бесшумно скользил между стеллажей. Движение приковало внимание Саши, перебив мысль. Она молниеносно отодвинула заранее подготовленную створку и, как тень, проскользнула внутрь здания, не дав ему договорить.

Баки тяжело выдохнул, натянул маску на лицо и протиснулся за ней, едва успев.

Внизу она двигалась слишком быстро, почти безрассудно, уже подбираясь к охраннику сзади. Баки видел, как её рука потянулась, чтобы схватить его за запястье — грубо, без изящества. Доказательств ей не нужно было. Она знала все схемы краж. Но не знала одного: в этот раз вор был не один.

Не успела она сделать шаг из-за угла, как металлическая рука вцепилась ей в куртку и резко оттащила назад. Он прижал её к себе, живая ладонь плотно закрыла её рот сквозь тонкую ткань балаклавы, и за долю секунды они оказались в тёмном проёме двери архива. В ответ он получил яростный, болезненный укус в ладонь.

Вздрогнув, Баки отстранил руку, но не выпустил её. В полумраке его взгляд, горящий поверх маски, кричал об одном: «Тише. Слушай».

И она услышала. Снаружи, в зале, разговаривали.

— …сказал же, — повторял сиплый, напуганный голос. Возможно, тот самый охранник.

— Мне плевать. Ты должен был выйти на связь. А мне пришлось заявиться сюда лично! — второй голос был низким, обезличенным, полным холодной ярости.

Раздался звук бьющегося стекла — не хрупкого, а толстого, витринного. Саша дёрнулась, пытаясь вырваться, но Баки всем телом прижал её к холодной стене, став между ней и дверью живым щитом. Его дыхание было горячим у неё в волосах. Он не позволял вмешаться. Не позволял ей стать мишенью.

Снаружи продолжилась короткая, жестокая возня: глухие удары, сдавленный стон, мат и звон падающих осколков. Потом — тишина.

Только тогда Баки ослабил хватку и сделал шаг назад. Саша тут же оттолкнула его, ударив обеими ладонями в грудь.

— Ты хоть представляешь, сколько экспонатов они сейчас уничтожили, пока мы тут стояли?!— Я знаю, кто этот второй, — сквозь зубы прорычал Баки. — И я разберусь с ним. Сам.

— С чего это вдруг тебе стало не всё равно? — выпалила она, её шёпот был обжигающим от гнева и непонимания.

— Мне никогда не было всё равно! — его голос сорвался, прорвав плотину молчания. Он сорвал с лица маску, и в тусклом свете, падающем из зала, она увидела всё: ярость, боль, отчаяние. — Когда кто-то в Нью-Йорке, в Берлине, в Токио появлялся в образе Зимнего Солдата, представлялся мной, убивал, пугал, оставлял следы… Я знал, что это ты. Только ты так могла. И приходил я не потому что моя «репутация» страдала! — он сделал шаг вперёд, загоняя её обратно в угол, но теперь это был не захват, а вторжение в её пространство. — Я приходил потому что могла пострадать ТЫ! Потому что кто-то мог понять, кто скрывается за этой маской, и прийти за тобой! Потому что я не мог допустить, чтобы из-за меня с тобой снова что-то случилось!

Его слова, тяжёлые и сырые, повисли в пыльном воздухе архива. В них не было упрёка. Была лишь голая, неудобная, выстраданная правда, которую он носил в себе все эти годы.

Саша смотрела на него, её гнев таял, сменяясь шоком, а затем чем-то тёплым и щемящим, что подступило к горлу. Она видела, как дрожит его живая рука, сжатая в кулак. Видела боль в его глазах — не старую, привычную, а свежую, как от только что нанесённой раны.

И тогда она перестала думать. Ее руки сами потянулись к его лицу. Пальцы впитали шершавость щетины, тепло кожи, влагу у виска. Саша потянула мужчину к себе, и их губы встретились.

Это не был нежный поцелуй. Это был взрыв. Поцелуй-вызов, поцелуй-исповедь, поцелуй-отчаяние. В нём была соль её внезапных слёз, горечь признания Баки и яростная, давно подавляемая жажда. Жажда подтверждения. Подтверждения того, что эта связь, эта боль, эти воспоминания — реальны. Что он — реален. Что она, целуя его сейчас, всё ещё может что-то чувствовать, кроме тяжести на плечах.

Баки ответил с той же немой яростью, обхватив её за спину и прижимая к себе так сильно, будто хотел стереть то самое расстояние, о котором только что говорил. Это было падение в пропасть, в которой не было ни прошлого, ни будущего, только жаркое, пульсирующее настоящее.

Но именно это настоящее и отрезвило Сашу. Первой сдала её душа, переполненная до краёв. Потом — разум, нашептывавший о разбитых витринах, об опасности снаружи, об Уэйде, о Ванде, о всей невозможности этого. Она оторвалась, резко и тяжело дыша, её губы были влажными и разгорячёнными.

— Нет, — выдохнула Саша, больше себе, чем ему, отводя взгляд. — Не сейчас. Не здесь.

Она не отпрянула, но и не прижалась снова. Девушка просто застыла в сантиметре от него, в пространстве, наполненном эхом их дыхания и звоном разбитого стекла из другого зала. Самый важный поцелуй в их жизни длился меньше минуты и закончился ничем. И всем одновременно.

Баки медленно опустил руки, но не отпустил её взгляд. В его глазах не было разочарования, только та же усталая ясность.

— Ладно, — тихо сказал он. — Тогда давай закончим наше дело. Пока не пришла настоящая охрана.

Он снова натянул маску, превращаясь из Джеймса Барнса обратно в тень. Но что-то между ними изменилось навсегда. Дверь в прошлое, которую они только что яростно распахнули, теперь нельзя было закрыть. Можно было только сделать шаг вперёд, в тёмный коридор, не зная, что ждёт впереди, но уже неся на себе груз этого нового, невыносимого знания: они всё ещё способны друг на друга. И это — самое опасное задание в их жизни.

Их поцелуй в архиве оставил после себя не только жар, но и слепое пятно. Внимание, прикованное друг к другу, дрогнуло в самый критический момент. Они выследили своего человека — охранника по имени Кит, того самого, что сливал данные по четвергам.

Они настигли его на двенадцатом этаже. Быстро, чисто. Вне зоны камер. Баки, действуя с привычной безжалостной эффективностью, прижал его к стене, металлическая рука перекрыла дыхание. Саша, всё ещё с красная от поцелуя, но скрываемая Балаклавой, обыскала его, нашла телефон.

— Графики, коды, контакты. Всё, — коротко требовала она, пролистывая данные на экране.

Баки кивнул. Ответа не последовало, а времени не было. Дело сделано. Кит, синеющий от недостатка воздуха, хрипел что-то неразборное. Баки ослабил хватку на секунду.

— Кому продаёшь? — рыкнул он ему в ухо.

— Я… — захрипел мужчина. — Я… Смену принял…

В его глазах животный страх. Баки игнорирует это. Адреналин, её близость, злость на себя за сорвавшийся поцелуй — всё смешалось. Он видит то, что хочет видеть. Угрозу. Звено в цепи. Он резко дёргает его голову в сторону. Хруст был негромким, но окончательным.

Тело осело на пол. Саша на мгновение замерла, глядя на безжизненное лицо, но тут же отогнала сомнения. Они работали. Делали грязную работу. Как всегда.

Лифт плавно понёс их вниз. Запах пыли, пота и адреналина медленно рассеивался, уступая место тяжёлому молчанию. Баки прислонился к стенке, чувствуя, как напряжение последних минут и нечто несостоявшееся висят в воздухе густым, невысказанным словом. Чтобы разрядить его, Баки по привычке перешёл в знакомый режим — режим лёгкого, ядовитого бахвальства.

Он перевел вес и небрежно поставил руку на стену над её плечом, не касаясь, но эффективно прижав её к стене своим силуэтом.

— Ну что, команда? — его голос прозвучал хрипло, но с привычной дерзкой нотой. — Отличная работа. Я, в основном, но ты тоже неплохо справилась.

Саша даже не шелохнулась, лишь подняла на него взгляд из-под опущенных ресниц.

— Я бы непременно раскраснелась от комплимента, если бы мне не было так плевать сейчас на заигрывания.

— Ты же знаешь, Кексик, — он наклонился чуть ближе, и в его голосе зазвучал знакомый, опасный полушёпот, — я умею зализывать раны. Пройтись по нужным местам. И… Ярко заканчивать.

— Ох, Барнс, — она фыркнула, но в её глазах промелькнула тень былой, дерзкой ухмылки. — Раньше я, может, и отдалась бы тебе прямо в этом лифте. Но теперь я… важная воровка драгоценностей.

— Этим ты была, — поправил он, и в его тоне скользнула неподдельная, старая гордость за неё. — Теперь ты их возвращаешь. И почти всегда законным путём. Скучно, честное слово.

Лифт мягко остановился. Баки отнял руку и первым вышел в холл, на ходу взглянув на свои дорогие, бесшумные часы. И тут его осенило.

— Вот видишь, — обернулся он к ней, и в его голосе появилась странная, почти философская нота. — Ты бы никогда не догадалась, что наш «предатель» — предатель, потому что не носишь часы. Только представь: такая мелочь. А ломает человеческие судьбы. Надо будет тебе часы подарить.

Саша, выходя за ним, лишь мотнула головой. Она прошла мимо него к выходу, но её шаг, обычно такой стремительный, на этот раз был тяжёлым, замедленным.

Саша дошла до такси одна, но под пристальным взглядом Баки, села и через пару кварталов, в свете уличного фонаря, глядя на дату в телефоне, осознала.

Чёрт.

Они перепутали день. Сообщение было отправлено в пятницу, в 00:02. Не в четверг. Тот, кого они только что... Был невиновен.

Её пальцы сами набрали нужный номер, пока она второй рукой срывала с себя маскировочный костюм, будто он вдруг стал жечь кожу.

Трубку взяли сразу.

— Ты идиот, — выдохнула она в телефон, и в её голосе была не злость, а ледяная, всепоглощающая досада на себя.— Хочешь начать наши заигрывания с оскорблений? — его голос на другом конце провода звучал устало, но в нём мелькнула искорка. — Я не против попробовать что-то новое, раз уж ты, наконец, созрела, грязная девчонка.

— Сегодня уже пятница! — прошипела она, не слушая. — Пятница, 00:02! Мы подставили не того! Черт…

На другом конце воцарилась секундная тишина, а затем послышался резкий звук — он, видимо, уже разворачивался, чтобы бежать обратно.

— Поверить не могу, что снова тебе доверилась, — бормотала она уже скорее в никуда, давя слезу бешенства и стыда. — Боже, я сама виновата. Дура.

— Эй, — его голос вернулся в трубку, твёрдый и резкий. — Это неподходящее оскорбление для заигрываний, малышка. Остановись.

— Тебе лишь бы грязную шутку ввернуть! — сорвалась она. — Не смешно! Постыдился бы.

— А тебе не стыдно носить этот дурацкий браслетик из резинок? — парировал он без паузы.

Саша на мгновение задохнулась.

— Его мне Уэйд подарил.

Баки в момент остановился. Сейчас он не чувствует ревности. Лишь боль от того, что ранил её.

— Я сочувствую тебе всем сердцем, клянусь, — сказал Баки, и в его голосе не было насмешки, только усталая, беспощадная правда. — Но ты должна отпустить обиду. Принять, что он ушёл. Иначе ты доведёшь себя до срыва. Это будет повторяться.

— О, я исправлюсь, мистер психолог, — язвительно выдохнула она. — Непременно стану лучше.

— Мне жаль, — тихо сказал он.

И это «мне жаль» прозвучало для неё как последняя капля.

— Не нужно мне твоей жалости! — крикнула она в трубку. — Ты окажешься на моём месте, вот увидишь!

Она бросила телефон на сиденье. В тишине такси её слова повисли тяжёлым эхом. «Ты окажешься на моём месте». Баки, который уже на её месте, вдруг понял, что не может пошевелиться. Но ему приходится, ведь они не просто оставили улики, давая полиции Нью-Йорка необходимое для работы над делами о пропаже, но и сигнал.

Они убрали все физические улики. Отпечатки, следы, камеры — всё чисто. Полиция нашла бы только труп без причины. Стали бы копать под человека, а не улики его гибели. И в этом была главная опасность.

Настоящий их противник — таинственный «заказчик» Кита — не полицейский. Он не будет искать отпечатки. Он увидит сбой в системе. Кит, ключевое звено в чётком графике краж, мёртв. Не сбежал, не арестован — мёртв. Для профессионала это не несчастный случай. Это сигнал тревоги. Крик на частоте, которую слышат только свои: «Вашу сеть раскрыли. По вам идут. И они уже здесь».

Они убили невинного. А теперь могли спровоцировать настоящего врага на ответные действия: свернуть операцию, замести все следы или, что хуже, перейти в наступление. Тело Кита было не уликой, а маяком, зажжённым по их же вине.

Баки ворвался в здание, поднявшись по чёрному ходу. Но было поздно. Двери на нужный этаж распахнулись, и его встретил не пустой коридор, а отряд вооружённой полиции, поднятой по тревоге. Мысли пронеслись со скоростью пули. Саша. Она могла спуститься сюда. Или её уже ждут внизу. Её лицо, её следы…

Рефлекс сработал раньше сознания. Он увидел не только стволы, но и её фигуру, мелькнувшую в дальнем конце коридора. Саша, не в силах ждать удачи или решения из вне, пошла за ним. Роковая ошибка.

Время замедлилось. Варианты отсчитали доли секунды. Сдаться? Нет, её впутают. Прорваться? Её подстрелят в перестрелке. И тогда его взгляд упал на её силуэт, чёткий на фоне светлого проёма окна. Идеальная мишень.

Металлическая рука с пистолетом взметнулась почти самопроизвольно. Не в полицию. В неё. Выстрел прозвучал оглушительно громко в замкнутом пространстве. Пуля — особый, «тихий» инкапсулированный заряд с полимерным сердечником, рассчитанный на максимальную боль и шок без фатальных повреждений, — ударила ей в плечо, в то самое место, где уже зажили ранения от ножа Джейсона.

Саша вскрикнула от неожиданности и боли, отпрянув за угол. Для копов это было кристально ясно: наёмник стреляет в жертву, пытаясь замести следы, отвести от себя их на время. Они не вместе. Больше нет.

Используя эту микроскопическую задержку, Баки резко отшатнулся назад в лифт, нажал кнопку верхнего этажа. Прежде чем двери закрылись, он увидел, как полиция рвётся вперёд, но уже мимо того угла, где скрылась Саша. Их внимание было всецело на нём. План сработал. Она была «чиста».

Двери сошлись. Пули звонко ударили в металл снаружи. Лифт понёс его вверх.

Саша, прижав ладонь к плечу, чувствовала не только жгучую боль, но и шоковое оцепенение. Сквозь туман в глазах она видела, как копы пронеслись мимо, даже не взглянув на неё. Кто-то по рации на бегу передавал, что есть раненные, нужна скорая.

Ярость, холодная и слепая, затмила боль. Саша выбралась наружу другим путём.

Времени Баки добыл достаточно. Оставалось отвести подозрения и закрыть дело. Он медленно опустил взгляд, сидя в камере, взглянул на часы на своей руке, где стрелка тик-так, тик-так отмеряла секунды до следующей его ошибки, до следующего раза, когда ему придётся выбирать между её жизнью и её доверием. И он знал, какой выбор сделает снова.

Разница между ним и мальчишкой из Москвы стиралась. Оба платили за чужие грехи. Только теперь его плата — это её ненависть, звонкая и чистая, как тот самый выстрел, которого она так и не поняла.