16

В квартире пахло кровью и страхом. Уэйд молча вел Сашу в ванную, его движения были непривычно точными и собранными. Ни шуток, ни сарказма — только сжатые челюсти и взгляд, в котором бушевала холодная буря.

— Саш, давай посмотрим, — его голос был тихим, но твердым. Он пытался заглянуть ей в лицо, но она отворачивалась, безостановочно бормоча.

— Он был такой маленький… Нет, высокий… Глаза, ты не представляешь, какие глаза… — её слова путались, набегали друг на друга, смешивая реальность и кошмар. — Я ему пела колыбельную, а он… Он плакал, Уэйд, он плакал! Или это я? Он сказал «малыш»… Это же я его так называла, правда?

— Саша, дыши. Покажи мне, куда он тебя ударил.

— Не надо! Не смотри! — она резко дернулась, прижимая окровавленную кофту к плечу. Её смех прозвучал истерично и неестественно. — Это просто царапина! Хочешь, я расскажу анекдот? Входит мутант в бар… Нет, это не смешно…

— Это не царапина, — его голос оставался ровным, но в нем появилась сталь. Он мягко, но неумолимо отодвинул её руки. — Позволь мне помочь.

Мужчина разорвал ткань на плече. И замер.

Рана уже почти затянулась. Но кожа вокруг нее… Была не её. Грубая, бугристая, знакомая ему до тошноты. Его мутация. Цепляющаяся за Сашу, как проказа.

Девушка, увидев его взгляд, снова заговорила, её речь ускорилась, пытаясь заполнить ужасающую пустоту правды:

— Красиво, да? Новый тренд… боди-арт! Я, наверное, теперь тоже супергероиня? Ты только не смотри, всё пройдёт, я же говорила, что это царапина…

— Я стал нормальным, — тихо перебивает Уэйд.

Она замолкла, уставившись на него.

— Я стал нормальным, — повторил Уэйд, глядя на её плечо с таким ужасом, какого не было даже в её безумных глазах. — Кожа стала чище. Голоса в голове почти стихли. Я начал искать причину. Думал, это подарок. Пока не понял.

Мужчна поднял на неё взгляд, и в его глазах стояла бездонная боль.

— Это не подарок, детка. Это проклятие. Моя бывшая, Смерть… Она ревнивая сука. Она передаёт моё проклятье тебе, чтобы забрать меня навсегда. Она делает меня человеком. А платишь за это ты.

Уэйд медленно качает головой, глядя на мутацию, ползущую по  коже Саши.

— Чем больше я с тобой, тем больше я становлюсь собой.

— Нет… Уэйд, пожалуйста, не уходи. Останься. Прошу тебя, — её голос стал надтреснутым шепотом, в нём не осталось ни шуток, ни безумия — только голая, детская мольба. Саша смотрит на него, и в её глазах такой ужас одиночества, что у Уэйда сжимается сердце. — Я люблю тебя.

Он не может отказать. Не в этом. Медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, Уэйд наклонился и прикоснулся губами к её губам. Его ладонь нашла её руку, их пальцы переплелись. На мгновение он почувствовал прилив чего-то тёплого и цельного — того самого человеческого чувства, которого его так долго лишали. Оторвавшись от поцелуя, Уэйд опустил взгляд. И застыл.

Его ладонь, только что державшая её, начала светлеть. Кожа становится ровной, почти здоровой. А рука Саши, её пальцы и запястье начинают покрываться грубой, мутировавшей кожей. Проклятие отступало от него, перетекая на неё. Осталось нетронутым только лицо девушки. Ещё одно прикосновение, один поцелуй — и он станет полностью человеком. Навсегда. А цена за это…

Уэйд посмотрел на Сашу. Ценой будет она. Вся.

Мужчина резко отстранился, сжав кулаки за спиной, пряча ту самую, ставшую чистой, ладонь. Сделал шаг назад.

— Мне нужно проследить за этим ублюдком, — голос Уэйда сорвался, он с трудом подбирал слова, чтобы солгать ей в последний раз. — Чтобы он к тебе больше не пришёл. Я… Я скоро.

— Только не трогай его, — прошептала она, всё ещё чувствуя жар его губ на своих. — Обещай.

— Обещаю, — солгал Уэйд во второй раз, легко и привычно.

Он не мог тронуть Джейсона. Он не мог тронуть никого. Единственный, кого ему нужно было убить сейчас, — это он сам. Вернее, ту часть себя, что тянулась к ней. Каждое их соприкосновение было для неё ядом. Каждая их встреча приближала её к той самой безумной пропасти, из которой он когда-то выбрался.

Мужчина вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Он не вернулся. Не той ночью, не на следующее утро. Уэйд ушёл, чтобы окончательно её не «заразить». Чтобы своим присутствием не принести ей ту самую Смерть, к которой когда-то сбежал.

В доме Ванды солнечный свет заливал кухню, смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе и поджаристых тостов. Утро было на удивление тёплым и безмятежным. Баки сидел за столом, и Ванда, улыбаясь, поставила перед ним тарелку с завтраком, наклонившись, чтобы оставить лёгкий поцелуй у него на щеке.

— Не пересолено? — спросила она, её глаза сияли спокойствием, которое казалось таким хрупким.

Рядом Томми доедал свою порцию с космической скоростью, а Билли, размахивая вилкой, с восторгом рассказывал:

— А сегодня в школе у нас будет научная ярмарка, и мы с Томми сделали вулкан! Настоящий! Он будет извергаться! Ты же помог нам с пеной.

Подмигнув мальчишкам, Баки выдавил из себя улыбку. Почти настоящую.

— Только не залей лавой весь спортзал, — флегматично заметил Томми, отпивая апельсиновый сок. — В прошлый раз уборщик едва не заплакал.

Баки смотрел на них, слушал этот смех, этот мирный гомон, и чувствовал, как в его душе нарастает ледяная тишина. Он видел не их счастливые лица, а тень, что легла на него прошлой ночью. Он видел кровь на своих руках. Ему нужно было идти. Закончить то, что начал. Посмотреть в глаза той правде, что грызла изнутри.

Отпив глоток кофе, Баки отодвинул тарелку.

— Мне пора, — тихо сказал он, встречаясь взглядом с Вандой.

Улыбка на её лице не исчезла, но в глазах что-то дрогнуло, словно лёд тронулся на поверхности озера. Спокойствие в них сменилось глубоким, бездонным знанием.

— Пора? — переспросила она. Женский голос был всё так же мягок, но в нём появилась сталь. Она обошла стол и встала между ним и дверью. — Куда?

— Разобраться с тем, что случилось прошлой ночью.

Воздух в комнате сгустился. Взяв Ванду за руку, Баки отвёл их подальше от мальчишек, чтобы не вовлечь их в это.

— Если ты уйдёшь сейчас, — произнесла Ванда, и её слова повисли в воздухе не угрозой, а пророчеством, — то уйду я.

Баки смотрел на неё — на женщину, которая подарила ему этот островок покоя, нормальную жизнь. Он видел боль в её глазах, настоящую, человеческую боль, не прикрытую магией. И он чувствовал, как его собственная душа разрывается на части. Одна часть умоляла остаться, утонуть в этом удобном забвении. Другая — та, что была Солдатом, Зимним Солдатом, — требовала идти вперёд.

Он сделал шаг к ней, медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление. Баки притянул её к себе и поцеловал. Нежно, но с отчаянной решимостью. В этом поцелуе была и просьба о прощении, и обещание, и прощание.

— Я вернусь, — прошептал он, касаясь её лба своим. — Обещаю.

Солдат вышел, не оглядываясь, оставив за собой солнечную кухню, запах кофе и хрупкое счастье, которое, он знал, уже никогда не будет прежним. Дверь закрылась с тихим щелчком, и Ванда осталась стоять одна, глядя в пустоту, а в доме продолжился смех детей, которые обсуждали все и ничего, как обычно.

Офис наёмника Уилсона был пуст. Слишком пуст. Тишина здесь была иного свойства — не мирной, а тяжелой, как в склепе. Саша сидела за своим столом, уставившись в экран монитора, но буквы расплывались в мутные пятна. Она провела рукой по лицу, смахивая предательскую влагу, и лишь потом осознала, что вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Ладони, полностью покрытой грубой, чужой кожей. Она с отвращением отдернула руку, спрятав её под стол.

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошёл Майк. Он был таким же замкнутым и невыразительным, как всегда, но его взгляд скользнул по её лицу, по припухшим глазам, где задержался на секунду дольше необходимого.

— Уилсон здесь? — спросил он деловым тоном.

— А тебе зачем? — её голос прозвучал резко, почти враждебно. Гораздо грубее, чем она планировала. Это была защита — выжечь любую возможность сочувствия. — Он занят. Оставь заявку, если что.

Майк не ушёл. Он молча постоял, глядя на неё, а затем с той же спокойной, почти неуместной уверенностью присел на край её стола. Он не выражал ни капли беспокойства или жалости, и в этом было странное облегчение.

— Что бы ни случилось в прошлом, — произнёс он, и его слова повисли в воздухе на какое-то время, — этого не изменить. Это надо принять.

Саша сглотнула ком в горле, пытаясь сдержать новую волну слёз. Его бесстрастность была оскорбительной и спасительной одновременно. Общая, почти стандартная фраза, оказалась лучше сочувствия или полного безразличия сейчас.

— И как только ты сделаешь это, — он говорил тихо, но отчётливо, — ты сможешь яснее смотреть на мир.

Майк сказал это не как совет, а как констатацию закона мироздания. Он соскочил со стола, чтобы уйти, но на прощанье его пальцы легонько, почти случайно, коснулись плеча Саши. Того самого, что было пронзено ножом и уже затянулось чужеродной тканью.

Прикосновение было мимолётным, но в нём странным образом читалось нечто большее, чем формальное участие. Нежность? Нет. Скорее… Молчаливое понимание.

И Майк вышел, оставив её одну в гробовой тишине офиса, с мутацией на коже и с новой, незнакомой тяжестью на душе — тяжестью правды, которую он принёс, и тайны, которую унёс с собой.

На левом берегу города воздух в заброшенном цеху был густым от запаха ржавчины, пота и страха. Баки методично работал. Его металлическая рука сжимала челюсть одного из подручных МакМиллера, а живая методично выбивала из рёбер короткие, хриплые выдохи.

— Пожалуйста! — захлёбывался человек, его лицо было маской из крови и слёз. — Деньги… У меня есть сейф! Ключи! Бери всё! Или… Или товар! Лучший в городе! Чистейший!

Чистейший. Слово прозвучало как пощёчина. Баки вспомнил едкий химический запах на улице, тот самый, что вёл его сюда. Он не ответил. Вместо этого его кулак со всей силой суперсолдата обрушился на грудь дилера. Тот сложился пополам, захрипев.

— Мне нужно не это, — голос Баки был низким, безжизненным, будто доносящимся из глубокого колодца. — Мне нужен Джейсон Тодд. Где он?

— Не знаю, клянусь Богом! — торговец плакал, слизь и кровь стекали по его подбородку. — Он… Он появился, дал добро на наркоту и исчез! Мы с ним напрямую не работаем!

Баки выпрямился. Его тень накрыла дрожащее тело. Он приставил ствол к виску дилера. В глазах мужчины застыл животный, невыразимый ужас. И в этот миг Баки, глядя на это чистое, первобытное чувство, задал свой чудовищный, наболевший вопрос:

— Как понять, что ты любишь?

В это же время на складе юго-западной окраины города полыхал ад, который разжёг Джейсон, сам. Он, в своём красно-чёрном шлеме, был не королём преступности, а ангелом-мстителем. Red Hood швырнул одного из старших дилеров о стену, заставив того выронить пачку с белым порошком.

— Кто вовлёк ребёнка? — его голос, искажённый модулятором, был похож на рёв раненого зверя. — Кто её родители?

— Эй, чувак, очнись! — хрипел дилер, пытаясь вытащить нож. — Мы же партнёры! Ты сам дал добро на этот район! Деньги? Власть? Что ты хочешь, чёрт возьми?!

— Как насчёт того, чтобы ты отправился в ад? — Джейсон выбил нож у него из руки одним резким движением, затем схватил его за горло. Пламя отражалось в матовом стекле шлема Джейсона. — Система, голоса, имена. Мне нужно все, что осталось.

Он выбивал из дилера не просто информацию: выбивал искупление. Каждый стон, каждый хруст кости был напоминанием о доверчивой хватке маленьких пальцев на руке Джейсона. Он должен был остановить это. Сжечь до тла систему, которую сам же и создал.

В «Бархатном кролике» звуки громкой музыки утихли впервые за годы работы. Баки вошёл неспешно. Теперь по дороге к кабинету хозяина лежали тела: один вышибала с неестественно вывернутой шеей, второй — с торчащей из глазницы ручкой от стула. Девушки-танцовщицы попрятались за барной стойкой, замирая при каждом шаге Зимнего Солдата.

В кабинете царил бархатный хаос. Баки методично работал. Его металлическая рука держала грузного Бруно за горло, прижимая к стене, украшенной дешёвыми золотыми пластинками. Живая рука с размаху вонзилась в живот хозяину клуба.

— Red Hood! — выдохнул Баки, и в его голосе не было ни гнева, ни нетерпения — лишь ледяная, безразличная настойчивость. — Где он?

— Чёрт… Дерби… Идиот… — Бруно захрипел, пытаясь вырваться. — Я не знаю!

Ответом стал удар коленом в пах. Бруно застонал, обмякнув. Баки бросил его на пол, и тот, скорчившись, закашлялся кровавой слюной.

— Он… — просипел Бруно, сдаваясь. — Он ищет МакМиллера… Поехал к нему… На пентхаус… Всё… Я не знаю, для чего.

Баки кивнул. Информация получена. Он уже развернулся к двери, но его взгляд упал на разбросанные по полу деньги — плату за «любовь», что продавалась в этих стенах. Вспомнились другие голоса, другие предсмертные хрипы. Их ответы, которые оставляли его в пустоте.

«Любовь? Это когда у тебя есть власть. Власть заставить её остаться», — прохрипел один из первых, что стоял на пути. «Это зависимость. Хуже героина. От неё ломка, а толку — ноль», — выдавил курьер, глядя в потолок пустого склада. «Любовь — это деньги. Много денег. На всё, что захочешь», — прошептала молодая дилерша, сжимая в руке свёрток наличных. «Любовь — это кайф. Такой же, как в вене. Только длится дольше», — пробормотал старый картёжник, прежде чем потерять сознание. «Любовь — это когда боишься её потерять… И поэтому держишь в клетке», — хрипел очередной, глядя на фото молодой девушки на стене. Она была первым и последним, что он видел.

Они ничего не понимали. Они торговали суррогатами чувств, как и их дерьмовый товар. Задавать им этот вопрос было бессмысленно. Но Бруно… Он торговал самым древним суррогатом. Иллюзией близости. Может, он…?

Баки медленно повернулся, его тень снова накрыла Бруно.

— Ты продаёшь за деньги то, что называют любовью. Скажи мне, что это.

Бруно, всё ещё корчась от боли, фыркнул. Пузырь крови лопнул у него в носу.

— Зачем тебе? Чтобы перед смертью философией заняться? Иди к своим шлюхам, спроси у них…

Баки молча наступил ему на сломанную руку. Хруст костей смешался с приглушённым воплем.

Бруно, задыхаясь от боли, вытер лицо о ковёр. Его взгляд, полный ненависти и страха, стал остекленевшим.

— Любовь… — он с трудом сглотнул. — Это когда ты можешь пережить, что она счастлива. С кем-то другим. И… Черт возьми… порадоваться за неё. Вот что это. А всё остальное — похоть.

Баки замер. Слова, простые и жуткие в своей ясности, попали точно в цель. Он почувствовал, как что-то сжимается у него внутри, холодной и твёрдой глыбой.

Бруно, видя его реакцию, слабо ухмыльнулся, обнажив окровавленные зубы.

— Попал, да? Знаешь, у моей бывшей жены был кот. Дряхлый, больной. Она его любила. Возилась, лечила, ночи у его лежанки дежурила. А я… Я этого кота терпеть не мог. Потому что, когда мы были в одной комнате, она видела только его. — Он закрыл единственный здоровый глаз. — Я от него избавился. Выбросил. Она потом от меня избавилась. Я не смог пережить, что она счастлива с этим комком шерсти. Ревновал. До безумия.

Он открыл глаз и посмотрел прямо на Баки.

— У тебя та же проблема, Солдат. Ты просто не можешь вынести, что твоя девчонка любит кого-то ещё. Даже если это просто её больной кот.

Баки не стал его добивать. Он просто развернулся и вышел из кабинета, оставив Бруно умирать в одиночестве среди бархата и фальшивого золота. Он шёл по коридору, и в ушах у него звенело: «…не можешь вынести, что твоя девчонка любит кого-то ещё…»

Баки вышел на ночную улицу, и холодный воздух обжёг лёгкие. Запах дыма пропитал город, что пылает без остановки. Солдат смотрел на свои руки — руки, которые умели только брать, держать и убивать.

Ночь в промышленной зоне была слепа и глуха. Только редкие фонари, словно жёлтые глаза, отсвечивали в лужах мазута. Джейсон Тодд был тенью в этой тьме. Его красно-чёрный шлем сливался с кровавыми отсветами неоновых вывесок, а шаги по ржавым железным лестницам не издавали ни звука.

Он начал с низов — с того самого склада, где горел ангар. Пламя уже потухло, оставив после себя скелет из металла и запах горелой плоти. Он не искал выживших. Он искал данные. Его планшет, подключённый к местной сети, выхватывал из эфира обрывки перепуганных переговоров.

«…Тодд сошёл с ума! Он сжигает всё!»

«…Нужно предупредить Босса…»

«…Он уже идёт к «Высоте»…»

«Высота». Пентхаус МакМиллера. Самое защищённое место в городе. Джейсон знал это. Он сам когда-то рекомендовал систему безопасности.

Он двигался по верхам, как призрак, его кейнарный трос бесшумно переносил Джейсона с крыши на крышу. Внизу, на улицах, метались фигурки бывших подчинённых — они патрулировали район, ища его, не подозревая, что Red Hood уже над ними.

Он настиг первого, того, что слишком громко говорил по рации. Один резкий бросок с карниза — и щелчок сломанной шеи прозвучал громче любого выстрела. Джейсон оттащил тело в тень, забрал рацию.

«…Эй, Карлос, ты где? Приём!»

Джейсон нажал кнопку. Его голос, искажённый модулятором, прорычал в эфир: «Он уже здесь».

Джейсон выбросил рацию и двинулся дальше, оставляя за собой панику в эфире. Он не просто убивал, сеял хаос, парализуя волю тех, кто когда-то его боготворил за вновь приобретённую свободу.

Путь к «Высоте» лежал через старый акведук. Это была ловушка, и он знал это. Джейсона ждали там. Полдюжины головорезов с автоматами. Он не стал уклоняться от боя. Red Hood обрушился на них сверху, как молот. Его движения были резкими, экономичными. Он не тратил патроны зря — один точный выстрел, один сломанный сустав, один удар прикладом. Он был не воином, а стихийным бедствием. Каждое падающее тело было кирпичиком, который он выбивал из стены своей старой жизни.

На теле одного из охранников Джейсон нашёл ключ-карту. Пропуск на нижний уровень «Высоты».

Лифт поднимался наверх с тихим постукиванием. Джейсон стоял неподвижно, глядя на своё отражение в полированных дверях. В красном шлеме он видел не Короля Преступности, не Робина. Он видел орудие возмездия. Возмездия самому себе.

Двери лифта открылись прямо в прихожую пентхауса МакМиллера. Роскошь здесь была кричащей, показной. И прямо перед ним, на коленях, стоял сам босс, его дорогой халат растрёпан, лицо искажено страхом.

Сняв шлем, Джейсон стоял с пистолетом в руке. МакМиллер был на коленях, но в его глазах не только страх, но и расчет.

МакМиллер сдавленно рассмеялся, вытирая кровь с губ.

— Ну вот. Пришёл. Король вернулся, чтобы прикончить своего шута. Знаешь, я держал ставку на то, что ты появишься именно через вентиляцию.

— Встань, — потребовал низкий, безжизненный голос Джейсона.

Медленно, с показной неохотой МакМиллер поднимается.

— Что дальше? Монолог? О том, как я «перешёл черту»? — мужчина разводит руками. — Мы с тобой провели черту над этим городом! И знаешь что? Она всегда была пропитана кровью!

— Детей — не трогают. Это было единственным правилом. Не моим. Единственным.

МакМиллер подходит к бару, наливает себе виски, игнорируя пистолет.

— Правила? Ты, ты говоришь мне о правилах? Тот, кто устроил бойню на складе? Кто сжёг людей заживо? Вик был у меня водителем, у него двое детей. Или их жизни не в счёт? Или твои правила работают только избирательно?

Не выражая эмоций, Джейсон настаивает:

— Их смерть на твоей совести. Ты втянул их в это. Ты думал, что моё имя — это щит, который позволял тебе всё.

МакМиллер с силой ставит бокал.

— Твоё имя — это бренд! И этот бренд я построил! Пока ты играл в свои игры с поисками призраков, я создавал империю на твоих ебаных принципах! Контроль. Порядок. Никакого яда возле школ. Мы были богами, Джейсон! Мы несли этому городу настоящую справедливость! Жестокую, да. Но честную! Мы почти дожали Зимнего Солдата. У него почти никого не осталось.

— Справедливость? — Джейсон делает шаг вперёд, и в его глазах загорается огонь. — Ты назвал восьмилетнюю девочку, которой вколол эту дрянь, «логистическими издержками» в своём отчёте. Я прочёл это, пока шёл за тобой.

Откровение заставляет МакМиллера внезапно умолкнуть. Выдерживая паузу, он отпивает виски. Для храбрости.

— Она была слабым звеном. Её отец должен был платить. Не заплатил. Это бизнес. Тот самый бизнес, на который ты смотрел сквозь пальцы, пока он получал деньги «для своей мести»!

— Я закрывал глаза на многое. Но не на это. Никогда на это. Ты знал. Ты специально это сделал. Чтобы проверить границы? Или потому что решил, что стал чём-то большим, чем я?

МакМиллер поворачивается к нему, и в его глазах уже не страх, а холодная ненависть.

— Я сделал это потому, что кто-то должен был это сделать! Потому что твоя «справедливость» — это лицемерие! Ты не хочешь навести порядок. Ты хочешь быть его единственным источником. Ты — тот же Капитан Америка, только с револьвером. И ты так же боишься сделать последний шаг!

— Ошибаешься.

Видя непоколебимость Джейсона, тон МакМиллера резко меняется. Он снова становится торгашом.

— Хорошо. Ладно. Допустим. — Мужчина подходит ближе. — Что тебе нужно? Искупление? Оно тебе не нужно. Тебе нужно, чтобы это прекратилось. Дай мне слово — и я сверну всё. Весь «детский» сектор. Мы вернёмся к тому, как было. Оружие, рэкет, взрослые дяди, которые сами знают, на что подписываются. Ты и я. Как раньше.

Джейсон молча смотрит на него. В его лице нет ни гнева, ни сомнения. Только усталость, говорящая за себя.

Голос МакМиллера срывается в отчаянный шёпот.

— Джейсон, мы же… мы же партнёры. Мы построили это. Я… я уважал тебя. Боялся, чёрт возьми. Но уважал. Мы можем это исправить.

Вздернул дулом пистолета, что все это время продолжал смотреть на МакМиллера, Джейсон настаивает на своём.

— Ничего нельзя исправить. Можно только сжечь дотла. И начать с себя.

Отступает на шаг, понимая, что слова бессмысленны МакМиллер выплескивает яд напоследок:

— Так кто же ты после этого? Тот, кто сжёг собственный город, чтобы избавиться от тараканов? Ты станешь легендой? Нет. Ты станешь предупреждением. Уроком о том, что любой порядок, любая власть — это иллюзия. А под ней всегда будет грязь, кровь и дети, плачущие в подворотнях. И ты ничего не можешь с этим поделать. Мы все — часть этой системы. Даже ты. Особенно ты.

— Не я. Уже нет.

МакМиллер смотрит прямо в ствол, и на его губе появляется кривая, горькая улыбка.

— Тогда встретимся в аду, партнёр.

За спиной Red Hood из темноты возникла фигура Зимнего Солдата. И МакМиллер не сомневался ни секунды — оружие Барнса направлено не на него, а в спину Тодда. Ситуация из смертельной превращалась в отчаянно интересную.