I. Ева.

Этим летом чертовски холодно. В прежние времена я бы этому обрадовалась, но не сейчас, когда нет отопления, а газом и электричеством не набалуешься: надо экономить. Так мы живём уже около года. Если быть точной, годовщина будет 2 июля, через месяц. Такой день ни за что и никогда не забудешь.

— Евочка! Ну давай включим обогреватель хотя бы ненадолго, ручки совсем замёрзли.

Восьмилетняя Мила, укутанная с головы до ног в одеяло, показалась в коридоре, когда я уже зашнуровывала ботинки. Я усмехнулась её трогательному внешнему виду. Она напоминала маленький пельмень на ножках. Одеяло белое в цветочек, допустим, следы приправы, лицо и волосы бесцветные, будто запорошенные мукой. Глаза серые, умные и хитрые не по годам, выдавали всё же существо человеческого рода, а не пельменного.

— Нет, Мил, лучше варежки надень. Нам нужно сэкономить электричество. Деньги по-прежнему дерут, а за неуплату вообще отключат.

— К чему нам электричество, если мы им вообще не пользуемся? — насупившись, проворчала Мила. — А варежки колючие!

Расправившись со шнуровкой, я выпрямилась и улыбнулась сестре.

— Давай так, — я по-деловому скрестила руки на груди, — даю тебе задание: придумай нечто такое, что может греть руки и не колоться, и не мешаться. Если придумаешь, добуду тебе куклу.

Глаза Милы загорелись азартом, а я, довольная тем, что смогла на какое-то время занять голову сестры чем-то помимо страха и мыслей о холоде и голоде, вышла из квартиры в неприветливый полуразрушенный подъезд.

Если квартира ещё служила напоминанием о прошлой жизни, то мир снаружи лишь нагонял тоску. Вокруг царили запустение и разруха. Люди уже не удосуживали себя заботой о благосостоянии дворов и их чистоте. Мало кто даже следил за собственными квартирами: с разных сторон на меня смотрели подбитые глаза многоэтажек. Вероятно, часть квартир опустела, их хозяев там уже давно не было. Но залепленные тканью, пакетами и картоном прорехи в стёклах всё же говорили о том, что не все жилища были оставлены. Где-то там, за щелями и дырами царила своя не самая счастливая жизнь.

Раньше я, глядя на прохожих, пыталась представить, какой жизнью они живут, и чаще всего у меня вырисовывались в голове довольно будничные, но по-своему счастливые сценарии: семья, работа, вечера за просмотром телевизора, шумные праздники с друзьями... Сейчас же мало кто мог похвастаться счастливой жизнью. Наверное, лишь полнейшие психи.

Дима был в гараже и возился со своим мотоциклом. Судя по его сосредоточенному лицу и крайне сухому бессловесному приветствию, дела шли херово.

— Лапша, — я поставила на заваленный инструментами столик пластиковый стаканчик.

Дима не ответил: не тратил энергию на слова. Он всегда был хмурым и немногословным, а сейчас и вовсе сал мрачнее тучи.

Я села в углу на мешок из-под картошки, набитый ватой, и обняла колени. Холод, будь он неладен...

Мигнул налобный фонарик и погас. Дима откинул его на стол и прошёл к электрическому чайнику, чтобы подогреть воду. Несмотря на низкую температуру, по его широкой спине в серой майке-алкоголичке между лопатками расплывалось небольшое пятно пота.

Я не могла привыкнуть к его молчаливости, потому что никогда не знала, о чём он думает и какие эмоции переживает. Это напрягало меня.

Очень вспыльчивым Дима не был. Если ему что-то не нравилось, он скорее ворчал или ещё сильнее замыкался, чем ругался или лез в драку. Но кто любит, когда твой собеседник чем-то подавлен? Я лично не люблю...

— Куриная... — тихо просипел он. Я проследила взглядом и поняла, что он рассматривает упаковку от лапши быстрого приготовления.

— С говядиной не было.

— И такая сойдёт.

Я кивнула в сторону мотоцикла:

— Плохо дело?

— Пойдёт. Устал просто после ночного патруля.

Он отставил стаканчик и потёр лицо большими грубыми ладонями, как бы стараясь стереть усталость.

— Много тварей было?

— Не, — Дима отмахнулся, начал приготовление лапши. — Три штуки. Но они в этот раз какие-то термоядерные, их пули не берут.

— Как так?

— Я почём знаю? — в голосе усталость смешалась с лёгким раздражением. — Серебром в них, что ли, шмалять? Или осиной...

Осина или серебро?.. Вроде, бред, а вроде и зомби тоже раньше казались полнейшим бредом.

— Мутировали, — констатировала я и без того очевидную истину.

Дима согласно двинул бровью. Копил энергию.

— Убили же?

— Убили. Если в голову стрелять, мрут.

— Ну да... — тоже, вроде, очевидно. В фильмах всегда показывали, что зомби нужно стрелять в голову, в мозг. Знали они, что ли, там, в своих верхушках? Готовили нас? — Не ранен?

Мотнул головой.

Не считая усталости, настроение было нормальным, так что я осталась сидеть. Дима не любил компанию, когда злился или грустил, а в обычные дни грустил и злился, если компании рядом не было.

— Сама голодная, наверное, — он впервые за сегодня посмотрел прямо на меня пронзительными, «острыми» серыми глазами.

— Нет, — я улыбнулась. — Мы поели.

Он одобрительно кивнул и принялся жевать заварившуюся лапшу.

— В рюкзаке каша для мелкой, — сказал он. — Возьми, а то забуду.

Внутри расцвела благодарность.

— Спасибо, Дим, — ласково сказала я, растапливая холод индифферентности. Хотя, правильнее будет сказать, что первым шаг к этому сделал Дима заботой о Миле. Я только раз обмолвилась, что нигде в округе нет каши, как он тут же её откуда-то достал.

— Попросил Андрея со склада привезти. Там уже почти ничего нет, все себе что-то вывозят. Поставок тоже нет. Скоро совсем нечего есть будет.

Отец Андрея, армейского друга Димы, работал на оптовом складе на въезде в город. Андрей иногда навещал его и возвращался к нам с сокровищами, о которых мы его просили.

Открыв рюкзак, я обомлела: там было штук сорок пакетиков растворимой каши! Это же запас на месяц и больше, в зависимости от наличия другой еды!

— Сколько я должна? — выдохнула я. Слова вышли излишне восторженными, отчего губы Димы дрогнули в улыбке.

Он поспешил отмахнуться.

— Забей. Скоро в мире вообще деньги не нужны будут, а ты всё о деньгах.

— Нет, правда, сколько? — прижав к груди драгоценные пакетики, я подошла Диме. — Может, в обмен что дать могу. Тебе, Андрею.

— Подумаю, — он пробубнил, нахмурившись, и выпил оставшийся от лапши бульон. По его тону я поняла, что думать он вряд ли станет. Он уже поставил точку в этом вопросе.

С Димой мы знакомы целую вечность. Он старший брат моей дворовой подруги, Светы. Познакомились ещё в детстве, но, естественно, не особо дружили из-за семилетней разницы в возрасте. Дима нам помогал, защищал от шпаны, забирал с занятий. Даже меня как-то забрал с дополнительного кружка одну, когда Света заболела и на занятия не ходила. В общем, в детстве он был практически нашим общим старшим братом.

Нравился ли он мне когда-то? Не знаю. Думала как-то на эту тему, но так ни к чему и не пришла. Я как-то никогда особо не понимала эту концепцию влюблённости. Один раз была влюблена в парня в университете, но это прошло, как только я начала пить антидепрессанты. Мозг пытался получить положительные эмоции через влюблённость, а когда они начали появляться сами по себе, надобность во влюблённости пропала. При этом Дима всегда вызывал у меня теплоту и желание заботиться о нём. Я смотрела в его уставшие глаза, читала в них нежелание открываться и демонстрировать слабость, и хотела молча заползти под зачерствевшую усилием воли кожу и приласкать прятавшегося там маленького мальчика.

Поэтому я так часто стала навещать его даже после переезда Светы в другой город на учёбу. Он не противился, наоборот, ухаживал за мной и Милой, как за родными. Мама до последнего дня была уверена, что мы встречаемся, но Дима ей отчего-то не нравился. Никогда не могла понять, отчего, ведь он эталон родительского представления об идеальном избраннике дочери. Разве что только угрюмый и работающий на опасной должности.

— Спал? — поинтересовалась я.

Дима мотнул головой.

— Вздремнул.

— Вижу, что не спал.

Он провёл по лицу ладонями вверх-вниз, растрепал волосы. Взгляд его был закрытым, мрачным, тяжёлым. Не взгляд — колючая броня.

— Если не спешишь никуда, поспи, а я с тобой побуду, — я предложила осторожно.

Дима усмехнулся слабо и криво.

— Думаешь, мне так будет спокойнее?

Я ощутила укол обиды.

— Я, по-твоему, вообще ни на что не годна? — в голосе сквозили возмущение и лёгкое раздражение.

Вопреки моим опасениям, Дима не рассердился. На лице его не дрогнул и мускул.

— Ты чего как маленькая? — вздохнул он. — Не боец.

Я не стала спорить. Это была правда. И сейчас, когда она была озвучена, я почувствовала себя глупо. Иногда даже заботу нужно предлагать, предварительно поразмыслив.

— Закроюсь здесь. Никто не пролезет. Если хочешь помочь, загляни часам к шести, чтобы разбудить.

Слабо улыбнувшись, кивнула.

— Приходи на завтрак.

— Спасибо, — он ответил улыбкой. — Но не жди. Могут быть дела.

Я кивнула и ушла в непонятных чувствах.

***

Без новых поступлений за ночь. Отлично. Я выдохнула, понимая, что к завтрашнему дню, если всё будет идти по плану, освободится несколько коек. В этом месяце везло, и пока мы не повторили ад марта, когда больных приходилось размещать в коридорах и врачебных кабинетах за неимением свободных мест.

Максим Петрович стоял в надземном переходе между корпусами и с задумчивым видом смотрел в окно. Думал, приложив взгляд куда-то. Статная аристократичная фигура, аккуратно уложенные седые волосы. Максим Петрович выглядел восхитительно аккуратно и строго даже в разгар апокалипсиса. Это восхищало и пугало меня. Мне нравилась педантичность, я всегда стремилась к ней, но порой некая одержимость правильностью и идеальностью казалась болезненной и противоестественной. Наверное, я боялась, что люди, подобные Максиму Петровичу, будут меня прицельно рассматривать и оценивать, придираться ко всем моим несовершенствам.

Услышав мои шаги, Максим Петрович обернулся, вздёрнул брови и улыбнулся. Тоже уставший, тоже не спавший уже невесть сколько.

— Сегодня некому ассистировать, — пожаловался он после ответа на моё приветствие.

Я остановилась, осторожно спросила:

— Нужна помощь? Я смогу?..

Он усмехнулся. Голос его звучал тепло и низко, казался медовым. Обнажились слегка неровные зубы, придающие его внешнему виду загадочную и пугающую неидеальность. Он походил на вампира, древнего властного и хитрого вурдалака, питающегося донорской кровью...

— Прости меня, Ева, но как ты себе это представляешь?

— Плохо представляю, — я смущённо улыбнулась.

Он закивал, не прекращая улыбаться, и уставшие печальные глаза его слегка повеселели.

— Не переживай, я просто жалуюсь, думаю вслух. Анюту вызвали в Фролово, у Кати сегодня выходной... А мне бы ещё человечка найти, кому операцию могу доверить, — он помолчал, подумал, вздохнул. — Не осталось никого, это ж надо подумать!

Максим Петрович редко позволял себе беседовать и сближаться с персоналом, особенно низшего звена, какой была я. Должно быть, непрекращающиеся потери сказались на нём, усилив чувство одиночества. Страх и трепет перед ним начали развеиваться и сменяться сочувствием.

— Отвлекает тебя старый дед от работы, — и снова послышался его бархатистый смех. — Иди, не буду тебя отвлекать.

Озадаченная внезапным поведением Максима Петровича, я улыбнулась вежливо и пошла в процедурный кабинет.

Максим Петрович стал условным главврачом нашей больницы после инфицирования его предшественницы. Тогда я только устроилась на работу и не успела толком никого узнать, поэтому смена руководства и кончина старожилы больницы, ставшей для многих близкой и привычной, никак меня не тронули. Но при этом я стала свидетельницей обращения в зомби и утраты личности. Это страшно, и до сих пор постепенные перемены в поведении Анны Михайловны преследуют меня флешбэками. Сегодня она улыбается тебе, а на следующий день при встрече смотрит мимо тебя, в пустоту...

Я устроилась в больницу почти сразу после начала эпидемии. Должного образования, можно сказать, у меня не было. После школы я поступила в колледж на ветеринара. Проучившись год, поняла, что мне эта профессия не подходит, и прошла два курса: базовый медицинский и по нанесению татуировок. Для их оплаты подрабатывала бариста и на кассе в одной из пиццерий. Получив сертификаты об успешном прохождении обучения, устроилась в тату-салон и вполне успешно для моего уровня навыков проработала в нём около двух лет.

А потом началось...

Тату-салон временно пришлось закрыть — «временно» длится уже год — во избежание распространения загадочной инфекции. Тогда никто не знал наверняка пути её передачи, поэтому многим пришлось закрыть места массового скопления людей, косметологические центры, кофейни. Люди в страхе и отчаянии, настигшем их при неожиданной смене образа жизни, покидали свои дома и уезжали в поисках спасения в другие города и страны. Страх был сильнее, чем при том же ковиде, потому что сразу стало ясно, что инфекция в первую очередь поражает нервную систему и последствия заболевания необратимы и в 100% случаев летальны.

Мы никуда не уехали. Мы не питали надежды на неведомое чудесное место, нетронутое вирусом. По новостям каждый день сообщали о новых случаях заражения по всему миру. Не знаю до сих пор, как оценивать надежды на спасение: оптимистичной верой или глупостью. В моём понимании лучше остаться на прежнем месте и обороняться, чем нестись сломя голову навстречу неизвестности и поджидающей на каждом углу угрозе.

Я лишилась работы и решила пойти добровольцем в больницу, подучиться на практике и начать помогать вместо того, чтобы сидеть на месте. Мысль о том, что я стану полезной, успокаивала и ободряла. В этом я увидела своё предназначение и в первые же месяцы работы поняла, что зря бросила учёбу на ветеринара. А лучше бы и вовсе занялась медициной. За скучной зубрёжкой литературы прячется способность нести спасение и свет.

В больнице было недостаточно работников, так как многие уехали. Всё ещё оставались те, кто имел достаточную квалификацию для работы с «тяжёлыми» случаями, мне их пока доверяли только как ассистентке, не более. Мне оставалось обрабатывать раны и иногда брать анализы на выявление вируса. Это было волнительно и страшно, первые вводы иглы у меня не получались из-за нервного тремора, и мне оставалось лишь наблюдать за процессом со стороны. Я опасалась, что каким-то образом могу проконтактировать с заражённой кровью, поэтому после сбора крови долго мыла и обрабатывала руки, а когда доводилось время и оставалась в наличии вода, принимала душ. В нашем городке мы ещё не выявили ни одного инфицированного после случая с главврачом, так что, возможно, именно поэтому я ещё тоже не заразилась.

Зашёл парень из оперативной группы, в которой состоял Дима. Имени его я не знала, но запомнила в лицо, когда мы как-то пересеклись. Лет тридцати, щуплый, с залысинами. Казалось, физическую работу по отлову и обезвреживанию зомби он даже не мог выполнять. Водитель? Поисковик? Кто-то вроде радиста?

Он кивнул мне в знак приветствия и положил на стол карточку. По ломанным движениям и будто бы ощутимо исходящему от него жару я поняла, что парня лихорадит.

— Наденьте маску, пожалуйста, — я постаралась сделать голос как можно более спокойным, хотя саму меня начинала пробивать мелкая дрожь от нехорошего предчувствия угрозы.

Кинув быстрый взгляд на пациента, я натянула маску и направилась в соседнее помещение. Процедурный кабинет имел две секции: в дальней собирались анализы, находились инструменты, перчатки, марля и спиртовые салфетки, в ближайшей ко входу должна сидеть медсестра, здесь оформляли документы, а пациенты оставляли вещи и ожидали очереди или результатов.

Я никогда не могла похвастаться хорошей реакцией, но всё, что было дальше, произошло за считанные секунды, и считанных секунд мне хватило, чтобы обеспечить себе безопасность. Должно быть, за год эпидемии зомби-вируса, находясь в постоянном ожидании опасности, я вытренировала у себя защитный рефлекс, который срабатывал, стоило заметить нечто непривычное.

Звук, напоминающий кашель или хрип от удушья, донёсся из соседнего помещения. Словно зверёк, учуявший угрозу, я замерла. Казалось, волоски на задней части шеи встали дыбом от страха. Пытаясь убедить себя в том, что это всего лишь кашель, я глубоко вдохнула.

Шипящий и хрипящий звук, похожий на тот, что живое существо издаёт, когда в дыхательные пути попадает нечто инородное. Леденящее кровь клокотание воздуха в гортани. Нужно успокоиться и оказать помощь, если она нужна. Не стоит идти на поводу у своих страхов...

Стоило мне это подумать и приблизиться к двери, как изменившийся в лице пациент бросился в мою сторону. Я успела быстро среагировать и с силой захлопнула перед собой дверь, защемив его руку. Он вскрикнул, и лицо его, видимое сквозь матовое дверное стекло, исказила гримаса боли и ненависти.

Он обратился...