глава 1

     — Поздравляю с днём рождения, — произнесла девочка по имени Кокоро, вздыхая. Ей ничем не ответили. Подросток лишь продолжил смотреть на торт перед собой. Знал, что вновь не сможет его съесть, но отчего-то совсем не грустил. А зачем грустить? У него ведь здесь всё хорошо, — Какое это уже по счёту?..     Чиаки, слабо ухмыльнувшись, лишь пожал плечами. А ему почём знать? Он больше не ведёт счёт — его это не волнует. На уме более важные заботы.     — Наверное, двадцать пятое? — продолжила она, вспорхнув на своих маленьких крыльях.    — Наверное. Мне плевать.    — Ох... тебе... надоело?     Парень не совсем понял, о чём она говорила. Не хотелось смотреть ей в глаза, поэтому Курокава, склонив голову, вдруг решился провести пальцем по верхушке торта. «Сли-ишком сладко, — подумал он, когда слизал крем, — Такое бы больше понравилось Ханако»    — Я имею в виду твоё желание. Надоело? — с искренним удивлением спросила Кокоро, всматриваясь в подростка, — Чиаки, ты ведь жил совсем другой жизнью.    — Мгм, ты права, у меня была другая жизнь. Но в ней больше никого нет. Поэтому не хочу возвращаться... поэтому я тут.     Он провёл одним только пальцем по своему виску. Шрама не было. Как будто всё произошедшее лишь плохой сон. Но нет, ангел — да, его маленький ангел-хранитель — до сих пор говорила с ним о тех ужасных событиях, а значит... к сожалению, всё было реально. Даже Кокоро, миниатюрная девочка с нежно-голубыми волосами и яркими глазами, реальна. Хотя хотелось бы, чтобы оказалась не более, чем галлюцинацией.     — Неужели совсем не сожалеешь? — всё больше и больше ангел звучала, как обеспокоенная состоянием отца дочь.     Такой интерес был вполне себе естественным. Однако, к сожалению, понять абсолютно сумасшедшего человека навряд ли выйдет. К тому же... она всего-навсего ребёнок. Для неё взрослые и глубоки чувства довольно-таки чужды.      — Ты ведь сойдёшь с ума такими темпами...     — А разве я не сошёл с ума тогда, когда к моей голове был приставлен пистолет? — лицо девочки исказилось от грусти, даже яркие глаза перестали искриться, заставляя Чиаки горько ухмыльнулся, — Я в порядке, Кокоро, не надо меня поучать или наставлять. Я наконец-то смог вернуть то, что хотел... разве ты не рада за меня? Ты же мой ангел-хранитель, ты должна радоваться, когда у меня всё хорошо.     — Я хочу радоваться за тебя. Правда, хочу. Но не могу, ведь понимаю... ты никогда не будешь по-настоящему счастлив, — ухмылка подростка дрогнула на один краткий миг.    «По-настоящему счастлив? — задумался он, вновь опустив взгляд вниз, — Я уже добился всего того, что хотел, в той жизни... — Курокава грустно посмотрел на две свечки в форме единицы и шестёрки, — Так что я не грущу. Я правда счастлив сейчас»     А всё потому, что решил продлить всё «хорошее» навсегда. Уже неважно, сколько время продолжит вот так тянуться. Пусть никто ничего не замечает, пусть они и дальше будут развиваться, совершенствоваться, расти... при этом стоя на одном и том же месте до бесконечности. Чиаки делал всем лучше: чем дольше будет держать родных и близких во временной петле, тем дольше они смогут наслаждаться своими беззаботными жизнями.     Курокава ненавидел будущее, принёсшее боль всем. И раз у него не получится ни излечить, ни что-либо изменить, ни вернуть к жизни умерших, ни даже как-то помочь хотя бы одному человеку, то остаётся лишь один выход — навсегда застрять во времени, когда всё было просто, когда никто ещё не страдал.      Когда он, улыбаясь безумно и обречённо одновременно, ещё не ощущал холодное дуло пистолета у собственной кожи.     — Пока я могу быть со всеми, пусть и так... я счастлив, — подросток вновь взял немного крема с торта. Хоть и сладко, всё равно очень вкусно, — Не переживай, однажды я расскажу ей о будущем. Она мне не поверит, но, наверное, так даже будет лучше...    — Как только придёт время «следующего года», она всё равно забудет о том, что ты говорил, — тут же добавила ангел. Курокава горько хмыкнул.    — Она всегда всё забывает. В этом и заключается суть её болезни, Кокоро.    Не решившись что-либо сказать, ангел лишь опустила голову. Что ж, отговорить не получилось... но однажды ему обязательно надоест. Это даже дураку понятно. Ну или он действительно просто потеряет рассудок.     До тех пор...    — Ты не против жить вот так вечно? — прошептала Кокоро, грустно покосившись на подростка, — Твои истинные чувства полны отчаяния и боли. Я ощущаю всё то же, что и ты.     — Я не хочу возвращаться в будущее. Я... лучше буду жить вот так с ней вечно, чем вновь увижу–     Ту самую улыбку.     Как бы ни хотелось забыть, у юноши была идеальная память (в отличие от той, кого он так любил). Он помнил всё, что произошло. Помнил так чётко, что хотелось выть от досады. Какая же ирония. Почему именно он должен страдать? Почему не ему даровали возможность забыть всё? Сколько бы ни думал, ни спрашивал у белого потолка, ответа не последовало. Покой для души пришёл только после заветного выстрела в собственную голову.     Чиаки вновь покосился на свечи. Что-то этот разговор затянулся, и он уже порядком устал от поучений Кокоро. Давным-давно подошло время загадывать желание.

***

    Рейна всегда была забывчивой — это не секрет, а, скорее, общепринятый факт. Для людей вокруг было абсолютно нормально лицезреть то, что она легко могла оставить дома бенто, потерять где-то зонт, сесть не на тот поезд или вовсе спутать время репетиций. Это уже так привычно, никто не удивлялся. Однако ругать её всё равно не переставали.     «Будь внимательнее в следующий раз», «попытайся не забыть», «надеюсь, ты запомнишь это», — только это она и слышала со всех сторон, куда бы ни пошла. Да и к тому же, люди вокруг никак не могли переставать удивляться обычным для Тачибаны вещам. К примеру: «Как ты можешь забыть про то, что тебе надо есть?». Но она и не о таких вещах забывала.    — Рейна! — голос подруги с самого входа в актовый зал не обещал ничего хорошего, — Ты опять опоздала на репетицию, — пока она не впала в ярость, нужно немедленно загладить свою вину перед ней.    — Знаю, Саяка, прости! Я не специально, я просто забыла! — не прекращая кланяться в качестве извинений, почти что кричала девушка.    — Ты же обещала прийти вовремя.    Юная актриса не нашла что на это ответить и просто потупила взгляд вниз.    Друзья у неё очень хорошие, правда. Четыре года назад Тачибана познакомилась с ними, когда её взяли в актёрский состав в небольшой театр (а затем начали приглашать для недолгих ролей ещё в несколько других). Будучи примерно одного возраста, они вчетвером легко нашли общий язык, начали участвовать друг с другом в новых шоу, а Хибики, гениальный парень сразу с двумя талантами (писательством и способностью изобретать что только душа пожелает), и вовсе стал предлагать руководителю свои собственные сценарии. И многие из них за столько лет даже были одобрены и показаны на сцене перед отзывчивой аудиторией.     Дружба у них была тоже вполне себе неплохой. Жизнерадостная Эмико и по жизни расслабленный Хибики, вечно на своей волне, прощали своей подруге всё, на многое закрывали глаза, но вот Саяка...    — Разве не ты всё время твердила, что к выступлениям надо серьёзно относиться?! — почти за секунды подойдя ближе (или же подбежав), заявила девушка. Из-за того, что она была выше, то казалась ещё более пугающей и внушающей страх, — У нас скоро последние совместные шоу, мы должны провести их идеально, а ты!..    На деле руководитель театра был бы рад работать с такими многообещающими ребятами ещё несколько лет, но Хибики и Рейна скоро должны выпуститься из школы. Им придётся заниматься учёбой в университете и строить более великие планы на будущее, так что оставаться в одном театре всю жизнь не могли. Эмико и Саяка также решили уйти, но перед этим у всех появилась цель: завершить столь долгую совместную работу на хорошей ноте, порадовав как можно больше людей. Для этого, естественно, нужно усердно работать, не покладая рук, а ещё приходить на репетиции вовремя.    — Сая-тян, ну перестань! — к ним подбежала третья девушка, низенькая настолько, что казалась миниатюрной. Улыбаясь, она в шутку толкнула подругу, а затем продолжила, — Рейччи ведь правда не сделала это специально.    — Я тоже так думаю. Поэтому не злись, — поддержал Хибики.     Как и у всех нормальных друзей, а особенно тех, кто работает в команде, у них время от времени случались ссоры. Но в основном, правда... только у Саяки и Рейны из-за полной противоположности характеров и ещё этой забывчивости, что стала ухудшаться с годами.     — Мы всё равно скоро разойдёмся и больше не будем выступать вместе, — сказал юноша, и это всё же остудило пыл Саяки. Хоть она и злилась на друзей то тут, то там, но расставаться с ними не грезила, — Так что не надо последние моменты омрачать ссорами. Ладно?    — ...ладно.    Девушка повернулась к Рейне и, кратко кивнув, прошептала: «Прости, что сорвалась...». Это было более чем достаточно, чтобы заставить улыбку расцвести на лице.    — Всё хорошо, Саяка! И вообще виновата же я! — затем в качестве примирения протянула ладонь вперёд. После недолгого рукопожатия актриса заговорила вновь, — Но обещаю, что на этой репетиции буду стараться вдвойне сильнее, чтобы отработать опоздание, ха-ха!    Если говорить откровенно, Рейна не помнила, когда точно начались такие проблемы с памятью. Как бы иронично или смешно ни звучало, это абсолютная правда. Может, всё пошло со средней школы. Может, ещё раньше. Или же, наоборот, относительно недавно — в старшей. Или это вовсе из-за того, что для репетиций и выступлений она заучивала слишком много реплик из сценариев. Кто знает... вдруг карьера актрисы шла в комплекте с такими минусами?    В любом случае, Тачибана много забывала. Это уже стало частью её. Некой смешной фишкой, которую она иногда использовала, чтобы позабавить людей. И пока все смеялись, в её голове творилась сплошная путаница и вереница из иногда бессвязных размышлений. Часто могло кидать из одного состояния в другое, причём слишком быстро, резко. Одна мысль прыгала к совершенно другой — и так они сменялись собой почти всегда. Тем не менее, беспокоиться не следовало: дорогие друзья, Хибики и Эмико, были такими же. Порой даже младший брат, Ханако, показывал себя с такой же стороны, забывал кое-что то тут, то там. Многие испытывали то же самое, значит она не особенная. Она ничем не отличалась от других людей, даже своей вполне заурядной внешностью. С ней абсолютно всё в порядке.     Тачибана многое забыла о своём прошлом. Неважно почему, но было лучше не вспоминать о нём чересчур много — наверняка мозг знал лучше, раз решил выкинуть что-то столь бесполезное. Те воспоминания, какие вообще остались, были так или иначе связаны с выступлениями. А в большем Рейна и не нуждалась. Ей требовалось лишь доказательство, что такая преданная своему делу звезда сцены, как она, чуть ли не с рождения грезила об успехе. Всё остальное, что происходило «за кулисами», не так уж и важно.     Она знала о своей мечте — этого уже более чем достаточно, разве нет?      Тачибана всё никак не могла перестать удивлять и изумлять людей тем, как отчаянно тянулась к тому, чтобы однажды стать известной, стать великой актрисой. И честно, за этим даже хотелось проследить. Узнать, получится ли у неё достичь той самой мечты, о которой грезила всю жизнь?     Один конкретный парень в её жизни поймал себя на том, что чаще и чаще стал засматриваться на неё — на эту улыбчивую и энергичную девушку. Хотя... нет, на самом деле он смотрел на неё всегда. Ведь раньше её дразнил, как только мог, несмотря на то, что сэнпаев (выше по статусу и возрасту) надо уважать.    — Эй, Чиаки! Э-эй! — она попрыгала на месте, но достать всё равно не смогла из-за разницы в росте, — Отдай мой тест! И не смотри баллы!     — Да ладно, Рейна-сэнпай, я же одним глазком. Ты должна младшим показывать пример своими знаниями.    Посмотрел пару секунд, но не увидел ничего, кроме восьмидесяти баллов. «Уже куда лучше, чем в прошлый раз. Значит она зубрила темы», — подметил в мыслях, но вслух, конечно, это не озвучил. Вместо этого, наоборот, пошутил о том, что нужно лучше готовиться и меньше с друзьями выступать в театре.     — Да ты как будто лучше! Сам тоже репетируешь с Юкио и остальными до ночи.    — Мне простительно чуть-чуть отставать, я же младше, — говорил всё это, конечно, не со зла. Просто реакции у Рейны забавные. Да и сама она по себе очень живая и взрывная. И вот как на неё не засмотреться? — А, кста-ати... Нацуки тесты на все сто пишет. А он коха-ай, — затем хитро ухмыльнулся, — Негоже сэнпаю отставать от кохаев.     — Чиаки!..     Она кое-как всё же достала кончиками пальцев свой тест и после того, как крепко сжала его в руках, продолжила:    — Зато я во многом другом преуспеваю, чтоб ты знал!     — Всё, в чём ты преуспеваешь, — это раздражать, — за такие слова в него прилетел лист с восемьюдесятью баллами. А тот самый Нацуки, проходящий по коридору мимо, лишь тихо хихикнул: «Опять эти двое за своё... и вот не надоедает же ему до сэнпая докапываться».    — Научись ты уже уважать старших!    А после вот таких «стычек» стал проводить с ней почти всё время вместе: до школы, в школе, после школы... и всё равно этого даже как-то не хватало. Чиаки начало тянуть к ней как магнитом, когда дошло, что она не просто забавная чудачка, а ещё и очень милая (если просто так подумать). Странные чувства внутри, желание быть как можно ближе и чёртов пульс, всегда ускоряющийся в её присутствии, начали появляться ещё лет в семнадцать, но вот... когда Рейна уже была на третьем году обучения — совсем немного и выпускной — в голове что-то явно пошло не так. Себя подросток оправдывал каким-то «научным интересом и не более». Говорил, что это всего-навсего было желание наблюдать за стороны, чтобы не упустить из виду что-то смешное и глупое, что она натворит. Пока ещё беззаботная жизнь того позволяла, Чиаки всеми силами укреплял свою связь с сэнпаем. Дабы потом, когда больше не сможет увидеть её в коридорах школы, всё равно мог так или иначе поддерживать контакт. Зачем? Неизвестно. Даже не было понятно, почему рука иногда сама по себе тянулась взять её ладонь в свою.     Конечно, Курокава вовремя себя одёргивал. И на это в ответ получал лёгкие смешки от друзей: «Ты, что, в неё влюбился?».     И всё же план сближения сработал как-то даже... слишком легко? Рейна всегда питала тёплые и светлые к своему кохаю и, даже несмотря на поддразнивая, была только рада дружбе с ним. Как и с другим парнем, Нацуки. Он был тоже своеобразной человек, а ещё никогда не уставал шутить: «Чиаки-и, что, неужели я и сэнпай отогрели твоё ледяное сердце?». Ответа никогда подросток не давал, даже несмотря на то, что и вправду стал считать этих двоих близкими.     Но почему-то именно Тачибана являлась для него настолько важной, что становилось не по себе. Так ведь не должно было быть, верно? Не должны были возникнуть какие-то там... чувства. Всё это — от начала до конца — было, можно сказать, не запланировано. У Курокавы в планы входило всего-то не потерять ту минимальную связь с сэнпаем. Однако же каким-то образом сблизился с ней так, что в день её выпускного улыбаться совсем-совсем не получалось.    Как бы Чиаки ни ненавидел школу и особенно учёбу, ему хотелось, чтобы эта радостная пора его жизни так и продолжала тянуться вечно.     Без Рейны жизнь казалась слишком пустой, скучной. Так тихо в школе, наверное, ещё не было никогда. И это напрягало. Куда бы он ни пошёл, больше не было беготни по коридорам или смеха, режущего уши. Надо было радоваться, что жизнь избавила его от всего этого, но... улыбаться не получалось. Честно говоря, Чиаки явно не смог бы продержаться целый учебный год, если бы не наушники, которые он перестал снимать. С ними хотя бы создавалась какая-то иллюзия того, что родной шум рядом.    «Сэнпай, знаешь, я по тебе скучаю», — смешно вышло бы. Он бы в жизни такого не написал, а уж тем более не посмел бы отправить. Скрывая свои непонятные чувства и щёки, что теплели при одной мысли об этом счастливом ярком человеке, Курокава ждал подобных сообщений сам. Видеть от Тачибаны: «Без моих кохаев и друзей уже не так весело, но я не расстраиваюсь! Кстати, хочешь прогуляться на выходных?» было как-то привычнее. Как-то правильнее. Эта девушка всегда могла говорить, что душе угодно.     — Чиаки-и, чего опять нос повесил? Пойдём обедать вместе! — пролепетал его школьный приятель, Нацуки, нападая на юношу со спины. Этим заставил чуть ли не задохнуться воздухом, но всё же удалось устоять на ногах.    А дальше тишина. Не было родного, любимого смеха. Обернулся, но привычной улыбки и тех дурацких, покрашенных в блонд волос нигде не было. Зато в лицо лезли порядком отросшие пряди этого идиота-прогульщика.     — Придурок, слезь с меня! Ты не твой младший брат и весишь в сто раз больше, — буркнул Чиаки. Эти подколки на друга не влияли так бурно, как на Рейну, — Серьёзно, что на тебя нашло? Ведёшь себя хуже чем подружки сэнпая, — особенно той самой Эмико, о которой без конца рассказывала актриса.     — Хе-хе, прости. Просто мне та-ак скучно в последнее время.     — Что? А каким боком это моя проблема?     Улыбка Нацуки чуть дрогнула от грусти, промелькнувшей в его чёрных глазах. Возможно, грубоватый тон всё же задел его. Надо было с ним быть чуть вежливее и заботливее. Он отпустил друга, а после, наконец, объяснился:    — Сэнпай выпустилась, и здесь стало ещё более одиноко, чем раньше. В моей школьной жизни итак было мало людей, а теперь... стало меньше, — юноша помолчал, но после широко ухмыльнулся. Словно попытался отмахнуться от того, что проявил минутную слабость, — Ну а ещё Ами-тян вся в работе... вся на нервах... — что-то странное промелькнуло в его взгляде, но уловить не удалось, — Совсем не звонит и не пишет. Знаешь как это обидно?    — Понятия не имею. Я на свою сестру давно перестал обижаться, — закатил глаза Чиаки, тоже не решившийся поддаваться грусти и одиночеству. Хотя хотелось, ибо слова друга чуть ли не толкнули его в болото отчаяния.    — А я всегда знал, что вы не разлей вода! Ну тогда, намекни старшей сестрёнке, что ей нужно уделять мне побольше внимания!     — Чего-о? Сам там разбирайся со своими друзьями, я в этом не участвую. И вообще я почти уже не общаюсь с Ами.     И именно тогда Чиаки следовало лучше задуматься над своими словами. Наверное, это всё и вправду было его виной. Быть может, если бы он говорил со старшей сестрой чаще (хотя бы несколько раз в неделю) или навещал её по выходным, то... ничего из этого бы не произошло. Курокава, конечно, не хотел так жестоко и эгоистично поступать с ней. Он не специально игнорировал её.      Просто, к сожалению, он и сам был ужасно занят. Третий год обучения принёс ему лишь кучу экзаменов и лишней нервотрёпки. Чиаки не понимал, как вообще оставались силы и время на репетиции песен и танцев.      Да, он, как и его сэнпай, выступал, но немного в других местах. И не играл роли, а именно пел, танцевал. Музыкой интересовался уже с раннего детства. Родители, правда, это серьёзным делом не считали, но и не запрещали этим заниматься. Поэтому Чиаки практиковался с помощью видео, писал свои тексты, даже учился создавать мелодии.     Однако он понимал, что один далеко не уедет. Люди почти и не обращают внимания на соло-артистов, зато вот в группе набрать популярность гораздо больше. Именно поэтому он искал где только мог ребят своего возраста, которые также любили музыку. С Юкио, что работал в комитете в его школе, знакомство вышло как-то само собой в один весенний день (как раз этот же парень позже познакомил его с Рейной). Нахальная и резвая Мей тоже внезапно и неожиданно оказалась в жизни Чиаки. Поначалу выступать с двумя парнями не хотела, но затем всё же смирилась. И уже спустя год трио встретили поющую на переходе Харуку, которая при этом ещё и играла на гитаре. Предложили низкой, чуть стеснительной девочке выступать вместе именно на сцене и на удивление она согласилась.    Они все не то, чтобы дружили, но всё же общались. Это вынужденная мера, ведь им надо выступать вместе. У них всех имелась только одна цель — добиться узнаваемости и популярности, а дальше быть соло-артистами без зависимости от напарников.    Как и ожидалось, в большой группе дела в гору пошли быстрее, чем если бы были по одиночке.     И одно их выступление зимним вечером не было просто обычными песнями и танцами. Тогда они исполнили номер на очень большой сцене, покорили сердца сотни людей, — настолько, что видео с ними довольно быстро разлетелись по сети. Конечно, это всё не досталось как манна с небес.Приходилось ссориться, решать, чья хореография лучше, писать собственные песни до глубокой ночи, следить за ближайшими музыкальными ивентами в городе, без остановки тренироваться, хотя и казалось, что старания шли впустую, что надо уже бросить такое глупое дело, как пение. Но теперь все эти сложности прошлого уже не имели значения. У них появилась какая-никакая популярность и фанаты, которые искренне ждали услышать их. Стоя на сцене в тот день и слушая громкие овации, Курокава улыбался так искренне, как мог. Наверное, ещё никогда не был настолько счастлив.     — Отлично выступили! — за кулисами произнесла высокая девушка с невероятно длинными волосами, она же Мей. При этом чуть ли не прыгала от счастья, — Я считаю, надо это отметить!     — Чиаки, ты с нами?     Курокава, всё ещё пытаясь прийти в себя от счастья, даже не мог им что-либо ответить. Он был рад, правда. Но что делать теперь, когда... в принципе, добились чего хотели? А что будет с их маленькой группой из четырёх человек? «Дружили» же только из-за совместных выступлений. Теперь когда получили своё, каждый будет работать в любимых жанрах и с песнями, которые нравились конкретно им... так что возникал вполне логичный вопрос: а что дальше? У него не будет даже таких друзей? И все их совместно проведённые дни тоже пойдут в утиль, как будто их и не было?    Курокава всё ещё улыбался, но чем больше негативных мыслей рождалось в его голове, тем меньше сверкали карие глаза. Он был бы только рад отпраздновать этот день, однако...    — Простите, ребят, не сегодня, — наконец, выдохнул он, — У нас завтра ещё уроки, помните? — затем посмотрел на друга, — А у тебя, кстати, дела в комитете, Юкио, — в ответ получил: «И без тебя знаю», — Но на выходных можем собраться и отметить это.    — Ах, оно и верно, Курокава-кун! Тогда, договоримся о встрече в пятницу, — хихикнула Харука, пока подруга активно кивала в ответ.    — Юху-у, повеселимся по полной! Мы этого заслужили, ведь... поверить только, у нас теперь фанаты, популярность! Раз мы на слуху, меня точно должны узнать, когда буду выступать одна в следующий раз, — вот... вот, о чём он и говорил. Никому, кроме Чиаки, не хотелось всё время работать в команде.     — Да, верно. Все отлично старались, особенно Чиаки.     Подросток кивнул своим друзьям, а затем чтобы не испортить такой радостный вечер, решил как можно скорее уйти. Вот только ноги понесли его совсем не домой. Внутри скопилось слишком много радости, да и адреналина. Этим всем просто нужно было с кем-то поделиться, и почему-то... Курокава вдруг вспомнил о словах школьного приятеля. Точнее, о своей сестре.     «Точно, Ами... я давно не заглядывал к ней. И о себе расскажу, и послушаю, что у неё происходит. А то от одиночества может и с ума там сойти, — прямо на ходу юноша пошарил рукой в сумке. И когда его тёплая ладонь нащупала холодный металл, улыбнулся, — Ага, вот ключ от её квартиры. Устрою ей сюрприз. Надеюсь, не испугается...»     Честно говоря, Чиаки знал, что он являлся не самым лучшим братом. И всё же подросток старался так, как только мог. Он не всегда звонил Ами, не проверял её состояние и самочувствие каждый день, но старался.     Однако, видимо, этого было недостаточно.    — Ами-и, — уже переступая порог съёмной квартиры, протянул он, — Прости, что без приглашения... но надо же иногда тебя навещать. Совсем загнёшься без меня, — он снял обувь, после чего осторожно закрыл за собой дверь, — Я принёс тебе чизкейк. Всё как ты любишь.     В ответ последовала тишина. Чиаки даже сначала подумал, что девушки просто-напросто не было дома. Кто знает, может, пошла в магазин или вышла прогуляться с друзьями. Однако вскоре донеслось совсем-совсем тихое журчание воды. Необычно, но всё же... «Она решила принять ванну, что ли? — подумал подросток, потом лишь пожал плечами, — Ладно, значит, будет ей сюрприз, когда выйдет».     До тех пор юноша решил разобраться с чизкейком, который ещё следовало нарезать. Курокава включил свет на кухне, но поставить контейнер поставить не успел. На глаза попался лист бумаги, лежащий на столе вместе с механическим карандашом. Кругом, даже на полу, валялись сломанные стержни. Как будто кто-то, кто писал, сильно нервничал и до предела давил на канцелярский предмет.     — ...что?    Свободной рукой он взял лист со стола и внимательно вчитался в текст. Слово за словом, строчка за строчкой... и вдруг чизкейк с грохотом выпал из рук. С противным склизким звуком сладость разбилась о пол, запачкав его в каких-то местах. Впрочем, Курокаву то не волновало. Его больше интересовал белый лист в собственной ладони. Ведь там была самая настоящая–    — Ами! Ами, Ами!.. — горло, осипшее от пения, еле-еле могло издавать крики. Тем не менее, Чиаки всё равно пытался, надеясь, что получится докричаться до сестры, — Твою мать, Ами, я клянусь, если ты там уже–    Дверь оказалась открытой. Кажется, девушка даже и не думала её закрывать. Недолго думая, Курокава вбежал внутрь и, к сожалению, увидел то, чего так сильно боялся. Вода лилась постепенно, маленькой-премаленькой струёй. Однако, видимо, прошло уже так много времени, что даже с таким напором вся ванна оказалась заполнена — ещё немного и скоро будет литься через край.      У Чиаки подкосились ноги. Всё, что он мог видеть, — это закрытые глаза, чёрные волосы, закрывавшие лицо сестру, красную воду в ванне и всплывшее на поверхность лезвие.     — ...Ами, — в ужасе прошептал подросток, еле сдерживая себя от того, чтобы упасть. Его трясло, но это неважно. Всё в порядке. Всё точно в полном порядке, — Ами? О-ой, ты слышишь, Ами? Ами, ты ведь жива, да?!     Со всей силы он тряс девушку за плечи, в то время как сам старался не смотреть на её руки. «Ами, Ами!!», — продолжал кричать, но она так и не отозвалась. Только спустя секунд тридцать безуспешных попыток достучаться до сестры, Чиаки понял, что ему надо звонить в скорую. И только уже потом родителям. Мама и папа... в тот момент даже не думал о том, какая у них будет реакция.     Он и сам был в шоке, что даже попытался как-то зажать и перевязать полотенцем раны сестры, пока ждал помощь. Ладони тряслись, любимый свитер весь перепачкался в крови, а в горле стало так сухо, что стало до слёз больно. И всё же он помогал как мог.    Вот только этого оказалось недостаточно. Неважно, что Чиаки делал, этого никогда не было достаточно.    — Что случилось? Что с ней случилось?! — всё, что помнил дальше, — крики матери. Он понятия не имел, когда они успели прийти. Возможно, это он им позвонил, а возможно, кто-то ещё.     — Я её нашёл, — практически загробным шёпотом оповестил подросток, глядя в пустоту, — Её и записку.    — Записку? Чиаки, какую записку?! Что за записка? Ох, Ами, моя бедная Ами!..   — Предсмертную, мам. Я нашёл предсмертную записку.    В тот день Курокава понял, что он и вправду самый худший брат на свете. И человек тоже. Зачем ему вообще нужны были то выступление и та популярность? Какой был смысл во всём этом, если сестру уже к жизни не вернуть? Парень не переставал себя корить за то, что вообще пошёл на концерт. По словам врачей, Ами умерла как раз в то время, когда её брат выступал на сцене и вовсю веселился. Какой же ужасный контраст, аж зубы от боли сводило. Чиаки вновь и вновь вспоминал свою собственную радость, а после представлял, как старшая сестра вскрывала себе вены — одну за другой — в одиночестве, в этой чёртовой квартире. Наверняка рыдала, о чём-то жалела, но остановиться не решила.     «Если бы я только не пошёл на концерт... если бы я вместо этого был с Ами, ничего бы не случилось, — думал он, пока мать рыдала, а отец, чьи плечи мелко дрожали, смотрел, как уносили тело дочери, — Если бы я только, если бы, если бы... если бы только я умер вместо неё–»    В тот вечер Чиаки не хотел портить людям настроение. О смерти Ами знали лишь он, родители и, конечно же, врачи. А вот одноклассники, знакомые... даже ребята из группы девушки понятия не имели, какая трагедия случилась. Подросток никому не писал, ни с кем не делился. Ведь его друзья наверняка всё ещё ликовали и праздновали по-своему, а другие и вовсе спали, либо же занимались своими делами. Так хотелось поговорить хоть с кем-то, хоть кому-то выплакаться, рассказать о своей боли, но...    Какая боль может быть у него? Ведь умер не он, а сестра. Старшая Курокава сто процентов страдала куда больше, раз уж довела себя до такого. Конечно, её брат винил во всём лишь себя. Наверняка Ами умерла только из-за того, что он был таким эгоистом. Если бы он хоть немного думал о других людях, заботился о них, то жизнь могла бы сложиться иначе, разве нет? А что если бы он и вовсе не решился навещать сестру? Неужели, она бы так и лежала там, в этой холодной красноватой воде?     Честно, парень пытался сделать так, чтобы никто не посмел узнать. И всё же в один момент его рука сорвалась. Уже почти в бессознательном состоянии он почему-то отправил сообщение... Рейне? Из всех возможных людей именно ей. Ведь только эта девушка могла знать ответ на вопрос: «Как тебе удаётся быть такой хорошей?». Чиаки бы очень хотел знать ответ. Он бы продал всё, чтобы узнать.      Но это мало бы что поменяло. Ему всё равно. Да, ему плевать. По крайней мере, он тщетно хотел себя в этом убедить. Сестру уже не вернуть, детские желания, резко ставшие в эту ночь бессмысленными, также исполнены... тогда в чём был смысл делать что-то ещё? В чём был смысл жить дальше? Он не знал. Поэтому изо всех сил старался отыскать ответы на все вопросы у единственного человека, которому почему-то мог довериться. Человека, которого так или иначе уважал.      «Чиаки?.. Ты в порядке? Что-то случилось?», — так много хотелось ответить на это, а после услышать хоть какие-то слова поддержки, но парень сдержался. Откинул телефон в сторону и просто принялся реветь в подушку. Однако так, чтобы никто не посмел его услышать. Хотя бы ему нужно было быть сильным.     Он со всем справится — именно так его родители и думали. Даже когда Курокава не побывал на похоронах, даже когда отказался идти в школу (впрочем, как и Нацуки, что снова решил стать прогульщиком) или разговаривать с кем-то из друзей, всё было в порядке. Мама и папа верили в то, что он это преодолеет. Ведь не может же быть так, чтобы ему было больнее, чем им (людям, которые потеряли собственного ребёнка)? Они...    Что ж, очевидно, они ошибались.

***

    Когда у него вообще впервые появились такие мысли? Наверное, ещё в детстве. Был момент, когда он споткнулся на лестнице и больно упал. Серьёзных травм не было, но если бы угол падения был немного другим, то... беды было бы не миновать. Однако Чиаки тогда совсем не испугался. Просто отряхнулся и побежал дальше, даже не думая заволноваться о том, что он запросто мог сломать себе шею или ещё что-нибудь.     Наверное, после этого всё постепенно становилось лишь хуже. К шестнадцати годам Курокава стал понимать, что именно с ним было не так: ему было порядком всё равно, что случится с его жизнью. Хотел ли он умереть? Неясно. Хотел ли он жить? Тоже под сомнением. Если у его сестры всё было предельно понятно, у него очевидных проблем не имелось. Да, он всегда был один без капли внимания и поддержки, не имел какого-нибудь близкого человека и уж тем более таланта, но не убивать же себя из-за этого, ведь так?    Что касается Ами... ну, она никогда не любила жить. Ей, наверное, просто-напросто нужна была причина для того, чтобы в девятнадцать лет схватиться за лезвие.     Но её брат ведь совсем не был таким. Возможно. Даже когда негативные мысли съедали его изнутри, он выплёскивал всё в тексты, в песни — и сразу мимолётное желание умереть забывалось. Ему на смену приходила боль от того, насколько же неумелым он был в пении. Ами же страдала всегда: и с рисованием, и без рисования. Когда она не бралась за кисточки, ей было плохо. Но как только руки всё же доходили до бумаги, становилось лишь хуже.     Чиаки не отрицал, что виноват во всём был только он. Вся жизнь, в целом, состояла из «это моя вина». Ведь ему следовало поддерживать сестру. Рейна вот, к примеру, изо всех сил старалась сделать детство своего младшего брата хорошим. Она была лучше своего кохая во всём. Это даже... немного обидно. Почему Курокава не мог быть таким же добрым, таким же понимающим? Может, если бы Ами был такой человек в семье, она бы не подумала убивать себя.     — Чиаки! Чиа-аки! Пожалуйста, открой дверь, я к тебе в гости! — когда он вдруг услышал громкий стук и до боли знакомый голос за ним, то крайне удивился. Как только открыл дверь и понял, что не ошибся, изумился ещё сильнее.   — Рейна-сэнпай?.. Почему ты тут? — это был, наверное, первый раз, когда он заговорил с кем-то за всю неделю. До этого не смел отвечать ни на звонки, ни на сообщения, — У тебя ведь дела в театре, университете и–    Договорить парень не успел — его резко обняли. Без разрешения, что, конечно, ну совсем не вежливо. Однако так нужно, что поначалу опешивший Курокава вскоре практически растаял в объятиях. Он не хотел рыдать, правда. Да и глаза защипало из-за ветра. Честно-честно.    — Чиаки, боже, ты хоть вообще спал за последнюю неделю? Выглядишь... плачевно, — всё ещё не отпуская, сказала актриса.   — Это я и сам понимаю, когда в зеркало смотрюсь...   — Я не то имела в виду! Чиаки, мне тебя правда очень жаль. Это всё не твоя вина!    Подросток вдруг дёрнулся от этих слов. Как это «не его вина»? Разве не он был виноват в смерти своей сестры? Разве не он был чёртовым эгоистом всю свою жизнь? Разве не он допустил то, что Ами взяла и просто-напросто умерла, даже не отправив короткое сухое сообщение на прощание? К чёрту эту предсмертную записку — парень сжёг её в день похорон. Эта бумажка не имела никакой пользы, она даже не предупредила его о самом страшном событии в его жизни.     Почему-то Рейна всё ещё стояла рядом. Почему-то она ещё и извинялась, жалела его, говорила, что всё будет в порядке. Почему-то... наверное, Нацуки ему обо всём рассказал. Вот только–    — Почему ты тут, сэнпай? — повторил свой вопрос юноша.    — Как почему?! Чиаки, ты же страдаешь! Ты совсем никому не отвечал ни на сообщения, ни на звонки, и я подумала, что сейчас... тебе просто необходима моя помощь, — однако это всё ещё ничего не объясняло, — У меня... у меня самой есть брат, ты же знаешь. И если бы с Ханако случилось что-то такое... Чиаки, боже, я даже представить не могу, как тебе сейчас должно тяжело!    — Я... мне...    — Потерять сестру — это же... такая трагедия, Чиаки! Я понимаю, насколько больно и одиноко тебе сейчас. Поэтому ни за что не оставлю тебя, ты понял?!    О чём эта чудачка вообще говорила? Курокаве не было тяжело. Ему... плевать. Единственный человек, которому и вправду от жизни досталось только худшее, — Ами, но она уже давно отмучилась и сейчас, наконец, обрела желанный покой. По крайней мере, её брат хотел в то верить. Она-то уж явно заслужила этого больше, чем он.     Тачибана всё ещё стояла рядом. Её объятия были ужасно крепкими, как будто так и говорили, что защитят от всего мира и не дадут в обиду. На самом деле, друзья тоже навещали его спустя четыре дня после «происшествия», но дверь им так никто и не открыл. Чиаки просто-напросто не мог посмотреть им в глаза. Он добился с ними призвания, громких аплодисментов, фанатов. Да, это было здорово. Этому надо было радоваться. Однако когда надоедливой сестры уже не было рядом, причины для счастья испарились словно по щелчку пальца.     Нет, Курокава был не готов встретиться с друзьями пока что. Зато вот своему сэнпаю дверь отворил почти сразу же. Почему? Он сам не понимал. Почему из всех именно этот человек? Была ли это симпатия, которую он начал испытывать ещё год назад, или же парень просто понимал, что только Тачибана сможет дать ему всё то, в чём он так нуждался сейчас?    Без неё жизнь казалась какой-то не такой: что в школе, что сейчас (на пороге у его дома). Вот только у девушки не было причин сейчас находиться тут и помогать своему кохаю. Она даже не сможет получить что-то взамен, тогда... зачем всё это делает?     Ах да, точно. Тачибана просто была хорошим человеком — тем самым, который прибежит по первому зову хоть в четыре утра, лишь бы все вокруг были счастливы.    Резко для себя подросток стал понимать, как же ужасно (в отличие от доброй Рейны) он вёл себя со многими людьми в своей жизни: друзья, знакомые, одноклассники, учителя, даже незнакомцы... а вдруг они также бросят его? Умрут прямо у него на глазах, и он снова будет во всём виноват? Чиаки даже стал гадать, кто может быть следующим на очереди.      Может, это будет его сэнпай? Всё-таки своими глупыми шутками вполне можно было подпортить такому хорошему и светлому человеку жизнь. Задумавшись о Рейне однажды вечером, подросток искренне испугался того, что... этой девушки одним днём может просто не стать. Прямо как сестры. Мало было того, что школа совсем опустела без её присутствия. Если, не дай бог, она вдруг тоже исчезнет из жизни вовсе–    — Сэнпай, прости... — вдруг прошептал парень, после чего уже он сжимал блондинку в своих объятиях, — Прости, пожалуйста, прости...   — Э? Чего?! Чиаки, что такое? Т-ты меня душишь... и почему извиняешься?!..   — Прости, пожалуйста. Прости за всё, только не уходи.    Удивлённо моргнув, Тачибана хотела было что-то сказать, но после лишь тяжело выдохнула. Начав гладить извиняющегося без остановки юношу по спине, шептала: «Не уйду я никуда, дурак. Я никого не брошу в беде, особенно своего драгоценного кохая!». И, как оказалось, не соврала. Она осталась с Курокавой в тот день. Когда родители вернулись из магазина, то на удивление радушно приняли гостью. И всё же не удержались от вопросов, что это за девушка и откуда их сын её знал.     Чиаки многое хотел им сказать, правда: и что это не их дело, и что этим человеком он дорожил сильнее, чем просто подругой, и что лучше бы их так яро интересовало состояние Ами. Тем не менее, он просто позволил Рейне прояснить всю ситуацию.     — Ох, на самом деле... как хорошо, что ты пришла, Тачибана-сан, — пробормотала женщина. На вид мать казалась далеко не молодой: с заметными морщинками то тут, то там, длинными волосами, что не горели таким же ярко-чёрным оттенком, как у её сына. Наоборот, они словно выцвели, где-то даже прослеживались седые прядки. Это всё стресс, не иначе... ей со стольким следовало разобраться: начиная от съёмной квартиры и заканчивая тем, что она теперь мать лишь одного ребёнка, — Я так переживала за Чиаки. Всю неделю ни с кем не общался, никого не пускал... ты — первая, кому он открыл дверь.     — Да, слышала. Остальных почему-то не пустил, — после этого актриса, подперев подбородок кулаком, задумчиво опустила взгляд вниз.    — Возможно, между ними что-то произошло на досуге. Ох, я совсем не знаю, Чиаки ничего мне не говорит...    «Ну-у, — протянула в своих мыслях Рейна. После этого убрала с лица надоедливую мокрую прядь волос, что никак не хотела высыхать после душа, — Его можно понять. Такое горе ведь... случись такое с Ханако, я бы и вовсе умом тронулась, — после девушка вдруг вспомнила то, как всего два дня назад вместе со знакомыми навещала другого своего кохая, — Нацуки тоже тяжело это переживает, — что там было на душе у лучшей подруги Эмико даже думать не хотелось. Она хорошо общалась с Ами, так что наверняка сейчас грустит. Хотя имелась вероятность, что девушка даже не была в курсе всей ситуации. Впрочем, так даже лучше, ей крупно повезло, — А-аргх, мне даже стыдно, что я так никогда и не познакомилась с Ами-сан официально. Быть может, если бы мне получилось стать её подругой, то...»    Мысли оборвались, как только до слуха донёсся скрип двери — это Чиаки, наконец, выходил из душа. Лениво вытирая волосы полотенцем прямо на ходу, он еле шёл. Казалось, ещё миг и точно развалится от всей усталости и обречённости внутри. Видя кохая в таком состоянии, Рейна могла лишь корить себя за то, что не появилась на пороге этого дома в первый же день. Вначале она побоялась идти после слов о том, что парень никого видеть не желает и навряд ли откроет дверь в ближайшие недели две точно. Однако тревога и беспокойство за человека, которым она дорожила, одержали вверх. Именно поэтому она и пришла сегодня — и, честно, совершенно не пожалела.    Потому что понимала, что тут срочно нужна её помощь. Ситуация была куда хуже, чем у брата в больнице, но она знал, что справится. Она всегда справлялась.    — Чиаки, вытирай волосы тщательнее, а то простудишься, — с нотками строгости произнесла девушка. И не давая подростку что-либо сделать, подошла ближе и сам принялась трепать чёрные пряди белым полотенцем, — Бо-оже, ты прямо-таки застрял в этом душе. Я даже начала переживать!    — Задумался немного... прости, что испугал, — пробормотал кохай, не смея смотреть чётко в эти большие и милые глаза. Курокава ощущал себя так, словно врал, но не говорить же вслух, что на минут десять звук воды ввёл его в ступор. Вспомнилось то самое слабое журчание из-под крана. Чтобы не начать реветь, подростку пришлось мыться под максимально сильным напором.     — Всё в порядке, всё в порядке! Кстати, Чиаки, я сегодня была в школе, и твои учителя передали домашнее задание за последние дни.    Заметно поникнув, парень мог лишь сильнее опустить голову вниз. Не очень-то хотелось решать какие-то там задачи или писать конспекты в таком состоянии. Учёба сейчас явно стояла на последнем месте, ибо Курокава просто пытался смириться с мыслью о том, что больше не увидит сестру. Да и выступления с друзьями, кажется, на этом закончились.     Их мечта получить хоть какую-то популярность исполнилась. Теперь будет только логично, что все его оставят. Ами сделала это первой, дальше друзья, а затем...    «Сэнпай... почему она всё ещё тут? — думал Чиаки, чувствуя себя самым худшим человеком в мире, — Она тоже мне важна. А все те, кто мне важен, всегда уходят. Почему она не ушла?.. — парню еле удалось сдержать за губами всхлип, — Я ведь и с ней обращался ужасно. Вёл себя, как полный мудак. Почему она тут? Вообще не понимаю»    — Но не переживай! — продолжила Рейна, лучезарно улыбнувшись, — Я помогу тебе со всеми заданиями! Если ты очень устал, могу сделать всё вместо тебя.    — Э, но это же... ты итак слишком много делаешь, а это...    — Ничего-ничего! Положись на своего сэнпая, ха-ха!! Я с этими заданиями в два счёта разберусь!    Мама изобразила подобие улыбки, когда поняла, что ей очень повезло: в их жизнь прямо-таки ворвалась Тачибана Рейна. На фоне унылых, отчаявшихся и погрязших в сожалениях родственников погибшей, эта блондинка казалась единственным спасительным лучиком света. Или, скорее, яркой путеводной звездой. Пока юная актриса тут, можно было выдохнуть и перестать волноваться за сына хотя бы на миг.     Она, взяв кохая за руку, повела его в комнату. При этом не умолкала ни на секунду, продолжая объяснить, какие именно тесты и конспекты передали учителя. Курокава внимательно выслушивал, кивал и с мучением ждал, когда же его ноги переступят порог.     Как только дверь позади закрылась, парень даже не стал включать свет. Без лишних раздумий вырвал руку из хватки сэнпая и притянул её к себе. Чиаки сжал хрупкую девушку так крепко, будто ещё чуть-чуть и та исчезнет. По очевидным причинам Рейна издала удивлённый недовскрик, но не более.     Какое-то время они стояли в полной тишине и темноте, прямо у закрытой двери. Кохай изо всех сил пытался словно перенять хотя бы каплю тепла. На самом деле юноша давно желал это сделать — взять и обнять собственного сэнпая, беспомощная влюблённость к которой не проходила уже год. Вот только всего этого хотелось в совершенно другой обстановке, при совершенно других обстоятельствах.    — ...Чиаки? — наконец, позвала подросток, — Ты в порядке?    Это был глупый вопрос, который не удалось сдержать. Всё-таки у кохая больше ничего не осталось. Сестры нет, связь с друзьями перестала казаться такой уж и вечной. Даже таланта не прибавилось ни на каплю за всё это время.     Только вчера Курокава думал, что его жизнь перестала иметь смысл. Однако уже сейчас, не смея отпускать шокированную Тачибану из своей стальной схватки, решил, что... может, следует отложить негативные мысли на «потом». Иначе расстроится ещё большее количество людей, и тем более сэнпай. Сэнпай, которая ворвалась к нему в дом с желанием помочь и почему-то всё ещё никуда не уходила.    Пока рядом хотя бы она, наверное, можно было пожить ещё чуть-чуть.   — Нет. Нет, я... подожди, дай секунду. Я... не в порядке, — кое-как выдавливая из себя слова, честно ответил кохай.    Ему так надоело притворяться, лгать, вечно что-то скрывать. Именно эта дурацкая привычка привела к смерти Ами — не иначе. Чиаки был уверен, что виноват лишь он один, поэтому... второй раз ту же ошибку постарается не повторить. Рейна стала важным, любимым человеком уже очень давно. Так что нужно стараться не потерять хотя бы её, пока не стало слишком поздно.    Девушка, кратко кивнув, обняла в ответ. Она понял, что сейчас какие-то слова поддержки не помогут. Для этого следовало подождать. Поэтому пока что просто побудет рядом и даст всё, что от неё требуется.     Всё-таки будущие звёзды, родившиеся для покорения сцен, должны стараться ради улыбок людей. Особенно дорогих и любимых людей.    — Всё нормально, Чиаки. Быть не в порядке — нормально, — в ответ парень лишь сдавленно всхлипнул и усилил хватку. Было совсем немного больно, но ничего, это можно стерпеть. Курокаве наверняка куда больнее сейчас, — Просто помни, что я рядом, хорошо? Ни за что не уйду, пока ты сам не прогонишь меня.    — ...дура, что ли? Не буду я тебя прогонять, — чуть нахмурившись, буркнул подросток.    — В таком случае, я останусь с тобой до конца! От меня так легко не отделаешься.    Ну, что ж, Чиаки тому был только рад.