Глава 9 "Мы все совершаем ошибки"

Мужчина обернулся, и я увидела перед собой блондина, с которого сыпались снежинки. У него было уставшее лицо, несколько морщин на лице вокруг глаз и на лбу. Форма губ была невероятно знакомая, эти узкие полоски, почти не наделённые цветом. И глаза, серо-голубые, почти сизые, в которых не было видно дна, словно они бесконечны. За мгновение мужчина переменился в выражении лица, и уже меньше чем через минуту я оказалась в его объятьях. Только тогда я поняла, что это мой бывший муж Готтфрид. Он изредка всхлипывал и рукой вытирал со своего лица слёзы. Мне было чуждо в его обществе, но из вежливости я обняла его в ответ, не чувствуя ни горького, ни тёплого чувства. Готтфрид отгородился от меня через некоторое время, робко забрал мои стопки книг и предложил зайти к нему. Мне вовсе не хотелось ворошить прошлого и вспоминать былые обиды, но его виноватые глаза вынудили меня поступить против собственной воли. Мы прошли пару кварталов, после чего мой бывший муж достал из кармана ключи и отпер входную дверь. Он помог мне расположиться и застенчиво начал разговор с извинений. Мужчина утверждал, что ему не стоило разрушать наш брак и уж тем более уходить к другой женщине. Готтфрид предложил мне выпить горячий глинтвейн, и не дожидаясь моего ответа отправился на кухню. Я смотрела вокруг и заметила рождественскую ель, аромат которой распространялся на всю комнату. Она была украшена праздничными шарами и мигающей гирляндой, мишура была развешана по всему дому, всё это напомнило о предстоящем через пару дней Рождестве. Впрочем, это не вызвало у меня сожаления об упущенном времени или наоборот счастья, ведь праздник так скоро. Уже более десяти лет я не чувствовала всей этой предрождественской суматохи и торжественной атмосферы. Последние года я даже не помогала Готтфриду украсить дом, находя это занятие нелепым, предпочитая данному чтение книг. Однако мой бывший муж считал иначе, хоть он и был немцем от рождения, он настолько проникся атмосферой американского Рождества (впрочем, может она и не столь отличается от немецкой, как мне всегда казалось), что полностью посвятил себя ему. Готтфрид всегда загадывал желание в рождественскую ночь, ожидал подарок, словно ребёнок во взрослом теле. Он порядочно обижался, когда я отказывалась организовывать застолье и проводила вечер, у камина за книгой, вместо похода к нашим знакомым. Сейчас я осознаю, что моя любовь к чтению со временем превратилась в манию, порой я думаю, что была им одержима. Разумеется, не обходилось и без ссор, и как бы Готтфрид не старался не ссориться в праздник, я попросту не оставляла ему выбора. Я едва помню сколько лет прошло с того случая, однако мне отчётливо запомнила слова своего бывшего мужа перед тем, как он хлопнул дверью и ушёл прочь: "Гретель, неужели тебе настолько наплевать на праздник?! Я знаю, что произошло, когда ты была ещё ребёнком в этот день. Сначала мне показалось, что по этой причине Рождество омрачилось воспоминаниями в твоей голове, но как бы я не пытался позволить твоей памяти восполниться новыми, яркими и добрыми моментами, ты отвергала меня. Впрочем, потом я понял, что ты грустна даже и не из-за детской трагедии, нет, это не так. Гретель, ты просто любишь книги больше, чем что-либо. Это не упрёк, но мне казалось, что люди стоят твоего внимания гораздо больше." В тот вечер я не придала особого внимания словам Готтфрида, так и продолжив читать. Сейчас я нахожу свой поступок грубым и крайне неправильным. Мой бывший муж всегда ласково называл меня Гретель, будто я персонаж из какой-нибудь сказки, впрочем, это не столь важно, я лишь хотела этим сказать, что несмотря на злость и обиду он никогда не смел выругаться гадкими словами, эта сдержанность меня чрезвычайно завораживала. И более того, Готтфрид был тем единственным человеком в моей жизни, который может и не изменился, но явно пытался это сделать ради меня. А я не замечала собственных ошибок, притом пытаясь изменить чужую жизнь, считая, что так будет лучше. И мне жутко противно сейчас от этого гнилого и по-настоящему омерзительного лицемерия и эгоизма. Эти три минуты, пока Готтфрид провёл на кухне за разлитием готового глинтвейна показались мне вечностью и успели неслабо погубить мой разум. Чуть позже мой бывший муж появился с двумя чашками на подносе, на его щеке сверкал мокрый след от слезы, и он тщетно пытался успокоиться. Готтфрид улыбнулся мне, когда заметил мой жалеющий взгляд на себе, а после подал напиток, от которого исходил обжигающий пар. Мужчина сел за стол сделал глоток, обвил мои руки своими и поцеловал. Почти всё время он извинялся передо мной, говоря, что уйти к мисс Дуглас было огромной ошибкой. Проглатывая ком в горле, Готтфрид запинался, но продолжал твердить об этом. Через десять минут он уже почти пришёл в себя и без умолку начал рассказывать об его жизни без меня. Он поведал как ушёл к другой женщине, у которой был маленький сын, а Готтфрид ведь так мечтал о ребёнке. Потом он на секунду затих и продолжил о том, что его измена принесла ему гораздо больше боли, чем любви и счастья. А пару месяцев назад, он и вовсе расстался с мисс Дуглас, но вернуться обратно ему было совестно. Готтфрид знал, что я ушла с работы, поэтому продолжал оплачивать ренту за дом всё это время. Он говорил об этом долго, вплоть до глубокой ночи, не задавая никаких вопросов, давая сплошные ответы. Однако я не была против этого, я до сих пор любила его слушать, и ещё больше я обожала его голос. Когда он взглянул на часы, то крайне удивился и вздрогнул, предложив остаться у него. Я хотела домой, после всего того, что произошло между нами, это казалось правильным выбором, но взглянув в его умоляющие остаться глаза, я согласилась.