24 глава. Восстановление.

Грубое слово на устах — пятно на добром имени.Правило дебюта 24.

Маркус

Как только Елена переступила порог нашей маленькой квартиры на окраине, я понял — она сразу всё почувствовала. Не нужно было слов. Но всё равно спросила:

— Как Лидианна?

Я опустил глаза. Кулак сжался сам собой.

— Уже лучше, — выдохнул я, неуверенно. Как будто сам пытался в это поверить.

Прошло две недели. Две бесконечно длинные недели, в которые я почти не отходил от её постели. И только сегодня сестра впервые сказала "хочу яблоко". Эти три слова для меня прозвучали, как будто кто-то приоткрыл окно в затхлой комнате. Но глаза... глаза у неё всё ещё были пустыми.

— Эти слухи, — сказал я глухо, — они надломили её. Сломали. Она больше не смотрит в зеркало.не подходит к своей коллекции.

Елена подошла ближе. Положила тёплую ладонь на мою щеку.

— Аристократы бывают жестоки. Особенно, когда чувствуют слабость. Не все выдерживают их пыл... особенно такие, как Лиди.

Я кивнул, прижавшись лбом к её лбу.

— Я не хочу, чтобы Аннет выходила в свет в следующем сезоне. Я не вынесу, если она пройдет через то же самое.— Я думаю так же, — шепнула она. — Пусть растёт в мире, где её не будут рвать на части ради сплетен.

Она поцеловала меня — не страстно, не ради утешения, а с той мягкой, выстраданной нежностью, которая приходит, когда любовь — это не чувство, а выбор. Каждый день. Каждый взгляд. Каждый поцелуй.

Я закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал себя не одиноким.Но чуть поразмыслив отстранился от Елены, чтобы посмотреть ей в глаза.— Когда ты расскажешь своему мужу?

— Ох, Маркус... — Она тихо выдохнула и отвела взгляд.Потом медленно подошла к окну, обняла себя за плечи, будто кто-то холодный прошёлся сквозь неё. На секунду она показалась мне невероятно уставшей. Не женщиной с титулом и роскошью, а просто — человеком, загнанным в угол.

— Ладно. Не буду торопить, — пробормотал я и подошёл ближе. Обнял её со спины, прижимая к себе. Не для страсти. Просто чтобы она знала — я рядом. Несмотря ни на что.

— Слышала, герцог Ферроу уехал из столицы?

Она кивнула чуть заметно.

— Да.— Он оставил моей сестре письмо.— Она его получила? — спросила она, не поворачиваясь.

— Нет.

Елена резко повернулась. В её глазах не было ни укора, ни осуждения — только тревога.— Маркус, так нельзя.— Это письмо сделает ей хуже.

— Ты его читал? — спросила она чуть тише, будто надеялась, что я скажу «нет».Я посмотрел на неё без тени раскаяния.— Конечно. Я ведь брат.

Она покачала головой.— Это их личное... ты не можешь вмешиваться. Это её боль. Её выбор.

— Это моя сестра. — В голосе было чуть больше, чем просто защита. Там была злость. На Рафаэля. На обстоятельства. На бездействие. — Она не игрушка. Не слабая девочка. Но ты бы видела её глаза. Они не плачут — в них будто ничего не осталось. Ни любви, ни жизни. Ты хочешь, чтобы это письмо окончательно выжгло в ней остатки надежды?

— А ты уверен, что не отбираешь у неё шанс? — спросила Елена. — Может, хоть там было что-то, за что она бы зацепилась. Хоть слово. Хоть правда. Иногда даже прощание даёт больше, чем тишина.

Я опустил голову. Не ответил сразу.

В груди будто всё сжималось. Я не знал, где проходит та грань — между защитой и контролем. Но знал одно: я не переживу, если она сломается окончательно.

— Я заеду к вам на днях, — сказала она, чуть прикусив губу, — хотелось бы пригласить её лично на вечер стихов в моём поместье.

Я кивнул, стараясь не показать, как приятно слышать её голос, когда он не принадлежит другим.— Думаю, она не откажется.

Я не удержался — подхватил Елену на руки, и она тихо ахнула, как будто впервые.Мы повалились на кровать, и я задержал взгляд на её лице. Ни следа былой надменности, ни притворства. Только она — настоящая. С едва уловимой складкой между бровей, с глазами, в которых всегда больше понимания, чем хотелось бы признавать.

Её рука коснулась моего лица — тонкая, почти невесомая. Такая красивая, взрослая женщина, а в этот момент — совсем девочка.Я провёл пальцами по её щеке, по изгибу подбородка.Поцеловал — мягко, медленно. Так, будто этим прикосновением хотел сказать всё, чего не решался вслух.

В этом поцелуе не было только страсти. В нём было «я скучал», «прости», и, может, даже «останься».А она отвечала — молча, не отстраняясь, не требуя слов.Мы знали, как закончится этот вечер.И оба делали вид, что не знаем.

Раскрыв глаза от утреннего солнца, я увидел, как Елена уже на ногах. Она двигалась по комнате так, будто ночь страсти не оставила на ней и следа — свежая, лёгкая, с торжествующей искоркой в глазах.

— О, ты проснулся, — обернулась она с газетой в руках. — Нам доставили свежий выпуск.

Я потёр лицо ладонью и сёл, всё ещё в полусне.— И что там на этот раз?

— Леди Фелисити всё-таки понесла от принца, — протянула она с фальшивым интересом, словно сама устала от этих интриг.

— Не томи, — пробурчал я.

Она села на край кровати, развернув газету.— Снова пишут о Лиди. Что принцу, оказывается, глубоко безразлична Фелисити, и что почти каждый день он заезжает к больной леди Лидианне... у которой, конечно же, разбито сердце.

Я выдохнул, опуская голову.Сколько можно.

— Как же раздражают эти сплетники, — сказал я вслух.

Но в мыслях уже гудело:Они даже не подозревают, что сердце ей разбил вовсе не принц. А тот, кто должен был оберегать её сильнее всех.

Я.Я позволил этому случиться.Я стоял и молчал, когда надо было говорить.Я сжёг её доверие, пряча чужое письмо.Я был рядом, но не защитил.

И теперь даже эти газетные байки выглядят милосерднее, чем правда.Елена ничего не сказала. Она читала вслух дальше, улыбаясь своей красивой, отточенной улыбкой светской дамы.А я смотрел на неё — такую лёгкую, правильную, живущую по правилам — и чувствовал, как внутри меня что-то снова надламывается.

Попрощавшись спустя время с маркизой Еленой, я вышел в утреннюю прохладу. Воздух пах росой и мокрым камнем. Было странное чувство — будто возвращаюсь не домой, а на арену, где снова придётся притворяться, улыбаться, быть «приличным» братом и «достойным» аристократом. Хотелось просто — тишины. Или сна. Или забвения.

Но, естественно, тишины не случилось.

В гостиной, как я и предполагал, сидели Его Высочество и Тристан. Оба с бокалами в руках, расслабленно развалившись в креслах, как будто у нас тут клуб, а не дом, где одна из женщин почти неделю не выходила из комнаты. Аннет, бедняжка, пыталась поддерживать разговор — её мягкий голос явно дрожал. Увидев меня, она как будто выдохнула с облегчением.Неловко. Она всё ещё верит, что я умею решать ситуации.

— Доброе утро, господа, — бросил я, сдержанно кивнув.

Принц лениво вытянул ноги, посмотрел на меня с привычной смесью иронии и равнодушия.

— Где это тебя носит с утра пораньше? — забубнил он, прихлёбывая. — Я уж и забыл, что мы с тобой вроде как подружились.

Я опустился в кресло, сцепив пальцы.Не сегодня. Не сейчас. Я слишком устал для этих игр.

— Думаю, вам следует быть рядом с будущей матерью вашего ребёнка, — сказал я спокойно, стараясь не давать голосу дрогнуть.

Он махнул рукой так небрежно, что мне захотелось врезать.

— Она как раз перебирается во дворец. Всё под контролем, милый Маркус. Королевский врач. Королевская акушерка. Королевская тишина. Всё, как ей хочется.

Как ей хочется...Интересно, он хоть раз в жизни поинтересовался, чего на самом деле хочет женщина, рядом с ним?

Тристан молча наблюдал за нами, его взгляд был слишком пристальный. Он не пил. И это было тревожнее всего.

Я перевёл взгляд на Аннет.Она не улыбалась. Просто смотрела на меня снизу вверх с немым вопросом в глазах: а ты где был? почему тебя не было рядом?

Тристан, к моему удивлению, стал частым гостем в нашем доме. Без шума, без объявлений — просто появлялся. Иногда с цветами, чаще с книгами. Он никогда не задерживался долго, всегда вежливо кланялся и ждал, пока Лиди разрешит войти. Один раз — она действительно позволила. Они говорили тихо, почти шёпотом. Я стоял у лестницы и слышал только лёгкий ритм её дыхания, иногда — его низкий голос. Через десять минут он вышел. Даже не посмотрел на меня. Просто накинул плащ и ушёл.

С Лео всё было иначе. Он не спрашивал. Просто поднимался. Иногда с бутербродом в руке, иногда с каким-то бессмысленным комментарием вроде: «Я скучаю по твоему смеху». Он заходил — и оставался надолго. Один раз я услышал, как он вскрикнул, будто она задела его что-то очень личное. Потом наступила тишина. Он вышел, сжал мне плечо и сказал:— Она живая. Это уже много.

И вот уже три дня Лиди выходит в сад. По утрам. Медленно, в сопровождении Фреи или Аннет, иногда — матушки. Хрупкая, словно порыв ветра может её сбить, но всё равно она идёт. Идёт, как будто заново учится быть частью мира. Она не смотрит по сторонам. Не улыбается. Но идёт.

Отец, получив весточку, что с Лидианной всё хорошо, быстро собрал вещи и уехал обратно по своим делам. Даже не попрощался. Сказал только:— Раз она встала на ноги — больше в моих руках ничего нет.

А мне всё ещё казалось, что мы стоим на руинах. Просто на этих обломках кто-то уже начал заново расставлять мебель.

С лестницы послышались лёгкие шаги.

Словно бы по сигналу, комната замолкла. Даже принц прервал свою очередную шутку, не доведя её до конца. Все взгляды устремились к лестничному пролёту.

Лиди шла медленно, держась за локоть матушки. На ней было простое светлое платье, волосы распущены — впервые за долгое время. Щёки чуть розовели, будто от утреннего холода или неловкости. Но под глазами всё ещё темнели следы усталости, а взгляд был слишком прозрачным, как будто она всё ещё не до конца здесь, но с нами.

Тристан первым поднялся и шагнул вперёд, но потом сразу отступил.— Осторожно, здесь скользко, — сказал он тихо, будто извиняясь.Принц, стоявший у камина, подбросил монету в воздух и усмехнулся, но мягко, не язвительно:— Её Величество всё же снизошла к нам, простым смертным.Этот день стоит запомнить.Аннет уже подбежала с пледом.— Лиди, ты такая красивая сегодня. Присаживайся, мы тебе подготовили уголок у окна.

Лиди улыбнулась. Не так, как раньше — сияюще и широко. А так, будто ей нужно было приложить усилие, чтобы вспомнить, как это делается.— Спасибо, Аннет.

Я стоял сзади, напротив лестницы. Не пошевелился, пока все суетились. Только сжал ладони за спиной, чтобы не заметили, как дрожат пальцы. Сердце билось глухо, будто боялось дышать.

Мне казалось, что любое неловкое движение — и она рассыплется прямо здесь, посреди этой гостиной, как фарфоровая статуэтка.Я хотел подойти к ней. Хотел обнять, сказать, как скучаю по ней старой. Как каждый день молился, чтобы она просто... вышла из комнаты. Чтобы снова была с нами.

Но я не двинулся с места.

Вместо этого я смотрел. Запоминал. Как она медленно села на диван, как матушка поправила ей подушку, как Тристан неловко предложил ей чай, и как она не сразу, но кивнула. Как принц выдал очередную реплику — на этот раз про поэзию, и даже заставил Лиди тихонько фыркнуть. А я... Я всё стоял.И молился, чтобы она снова смогла жить как прежде.