10 глава. Ночевка.

Сестринская забота — обязанность, а не прихоть.Правило дебюта 10.

Неделя пролетела, как утренний сон. Едва успела привыкнуть к тому, что каждый вечер — приём, визиты, балы.Тристан всё так же появлялся в моей жизни с упрямым постоянством — то приносил букеты, то книги, то просто заглядывал на полчаса, будто проверяя, на месте ли я. Один раз даже сам принц нанес визит — и, надо признать, это было весело. Мы смеялись до слёз, и он, уходя, поцеловал мне руку с той самой грацией, от которой бабочки вспорхнули в животе.

Рафаэля я за всю неделю так и не увидела. Говорили, он уехал в поместье к матушке — после смерти отца она осталась одна, и, как истинный сын, он не мог оставить её без внимания.Я старалась не думать об этом слишком часто... но всё равно ловила себя на том, что взгляд невольно ищет его фигуру среди толпы.

А ещё — театр «Перо и Маска» не звал. Ни одного приглашения. Значит, всё затихло. Сплетен про меня нет. Или пока нет.

До маскарада оставался один день — и, конечно, мы с Фреей и Фелисити решили, что грех не устроить маленькую женскую радость: ночёвку.У Фелисити — потому что отец, по её словам, улетел "все равно куда, главное — далеко". А матушки у нее не было.

Фрея уже стала нашей. По-настоящему. Тёплая, искренняя, немного наивная — но именно это и подкупало. Я смотрела, как она аккуратно укладывает в дорожную сумку ночную рубашку и лавандовое масло, и ощущала, как в груди разворачивается что-то похожее на домашний уют.

Мы не виделись целый день — и срочно нужно было посплетничать.Иначе нас просто бы разорвало.

— С меня засахаренные лепестки роз, — объявила Фелисити, входя в комнату с видом победительницы. — А вы, несомненно, принесли свои истории.— Историй столько, что на три романа хватит, — подмигнула я. — Но начнём с твоего принца на белом коне, Фрея. Он ведь тебе всё-таки написал, не так ли?

Фрея вспыхнула, как маков цвет.Ночь обещала быть интересной.

— Он не принц, а просто граф... — пробормотала Фрея, смущённо теребя угол подушки.

— Ну и что, — я вскинула бровь. — Он же тот ещё романтик, ведь так?

Щёки Фреи вспыхнули так, будто мы поставили её под свет прожекторов.

— Ты только посмотри на неё! — засмеялась Фелисити, заваливаясь на спину на кровать. — Лепестки роз под дверь, стихи на утро, шоколад с её инициалами — я бы уже согласилась выйти за него!— Не забывай, что ты мечтаешь о короне, — хмыкнула я.— Я мечтаю, чтобы меня кто-нибудь удивил, — потянулась Фелисити, — и желательно — не счётом в банке.

— Ладно, хватит смущать бедную девочку, — я обняла Фрею за плечи. — Сама-то как, Фелисити? Как поживает твой принц?

Фелисити пожала плечами, но в её глазах что-то дрогнуло.

— Он... мил. И добр.— Это ты или твоя бабушка сейчас говоришь? — прищурилась я.— Ну прости, не все мужчины умеют делать эффектные выходы, как Тристан. — Она слегка скривилась. — Он — другой. Спокойный. Умеет слушать.— Это потому что ты красива, когда говоришь, — хмыкнула я, и мы рассмеялись.

Фрея тихо улыбалась, глядя на нас.

— Мне кажется, я вас обожаю, — сказала она. — Никогда не думала, что найду подруг. Особенно здесь.

— Подруги — это те, кто смоет с тебя чернила, если ты по пьяни напишешь кому-то письмо, — важно произнесла Фелисити. — Или те, кто остановит тебя, когда ты решишь поехать в поместье графа Мелбриджа без приглашения.— Я бы скорее подбросила дров в эту печку, — хихикнула я.

Смеялись мы уже все трое.

— Ладно, хватит нежностей, — вздохнула Фелисити, — давайте обсуждать важное: что мы наденем на маскарад? И кто будет в кого влюбляться.

— Надеюсь, не я, — пробормотала я.— Почему? — удивилась Фрея.

Я закусила губу.Ответ был слишком сложным. Даже для ночи, полной сплетен.

— Только не осуждайте, прошу, — выдохнула я и сжала подушку, словно это могла быть броня. — Кажется... мне симпатичны оба брата.

Фрея, до этого мирно жующяя засахаренную розу, резко закашлялась.

— Как так?! — прохрипела она, отпив глоток лимонной воды. — Оба?

— Не знаю, — простонала я, переворачиваясь на спину и уставившись в потолок. — Тристан такой... добрый. Милый. Всегда рядом, внимательный, благородный, как из романа, который ты держишь под подушкой. А Рафаэль... — я прикрыла глаза. — Он словно запрет. И в этих его взглядах столько укора и жара одновременно, что хочется... провалиться в пол. Или броситься в омут.

— Подожди, — вскрикнула Фелисити, резко сев. — Вы что... касались друг друга без перчаток?!

— Нет! Конечно нет! — села я, едва не уронив подушку. — Я не безумна. Просто... он однажды приобнял меня. Сквозь ткань. Но его руки... были тёплыми. И настоящими.

— Ах, это по-настоящему опасно, — прошептала Фрея, качнув головой. — Это уже почти прикосновение. Почти признание.

— Я бы не завела этот разговор, если бы не была уверена в вас, — призналась я, глядя на них обеих. — И в твоём случае, Фелисити... ты ведь не заинтересована в нём. Правда?

Фелисити фыркнула и отпила вина, чуть улыбаясь.

— В Рафаэле? Боже, нет. Слишком мрачен для моего вкуса. Я предпочитаю тех, кто улыбается хотя бы раз в день, а не только, когда ставит точку в письме. Так что, дорогая, вздыхай по нему спокойно. Я — за корону. За титул. А он... ну, он слишком занят своими тенями, чтобы носить венцы.

Мы замолчали, каждая в своих мыслях.А потом Фрея потянулась ко мне и сжала мою руку.

— Что бы ты ни выбрала, я буду рядом. Но постарайся... не разбить себе сердце. Особенно о двоих сразу.

Я усмехнулась сквозь лёгкий укол тревоги.

— Обещать не могу. Но постараюсь упасть красиво.

— Ладно, хватит про братьев, — вздохнула Фелисити и потянулась за коробкой с леденцами. — Давайте говорить о самом главном. О бале.

— Маскараде, — поправила я, подперев щёку. — Это же не просто бал, а маскарад, вечер, где можно быть собой, притворяясь кем-то другим.

— Или наоборот, — добавила Фрея тихо и мечтательно. — Притвориться собой... под маской.

— Так, дамы, — Фелисити резко хлопнула в ладоши. — Кто в чём? Я — в изумрудно-зелёном, с золотой маской и белым париком. Буду как нимфа, сбежавшая с греческого барельефа. А ты, Лиди?

Я улыбнулась, будто заранее вкусила тайну:

— Тёмно-синее платье. Почти чёрное, но не совсем. С высоким воротником, бархатное, струящееся... Маска — серебряная, с кружевом. А парик... думаю, надену тот белоснежный с тонкими локонами. Настоящая загадка в полумраке.

Фрея сияла:

— А я... я хочу розовое. Пыльно-розовое, как старинные лепестки в шкатулке бабушки. Маска — нежно-золотая, совсем лёгкая. И без парика, только заколотые волосы. Пусть, если он... — она осеклась, — если граф узнает меня, это будет не потому, что я как-то особенно выгляжу. А потому, что он чувствует.

— О-о-о, — протянула Фелисити, прижимая к груди подушку. — Это очень романтично. Прямо по-поэтически. А как фамилия у твоего графа?

— Д'Альбре, — прошептала Фрея, чуть смутившись. — Граф Тьерри д'Альбре.

— Благородно, — кивнула я. — Почти как из легенд.

— А ты, Фелисити, всё ждёшь своего принца? — усмехнулась я.

— Я держу пальцы крестиком с самого утра! — засмеялась она, действительно переплетая пальцы. — Если он появится на балу, я это почувствую. Знаешь, как в этих романах — сердце замирает, и всё замирает... И ты идёшь к нему, не зная, кто он, но чувствуя, что это он.

— Бал-маскарад — это же вечер откровений, — заметила я. — И не только душевных. Кто-то возьмёт за руку, кто-то поцелует, и никто не узнает, кто ты такая на самом деле.

— До первого слова, — усмехнулась Фрея.

— До первого взгляда, — поправила Фелисити. — Или первого чувства.

Мы ещё долго болтали, примеряли друг другу маски, строили планы, фантазировали, и мир казался безопасным, сладким и волшебным.До утра оставалось всего несколько часов — и целая вечность мечтаний.

На следующее утро я вернулась домой, и привычный шум родного дома обрушился на меня с прежней неизменной тревожностью. Матушка, как всегда, суетилась внизу, громко отдавала распоряжения служанкам, причитала о смятых шторах и неуложенных волосах садовника, словно от этого зависела честь фамилии. Я невольно вздохнула — всё было как всегда. Почти всё.

Аннет...Я не слышала её уже несколько дней. Ни игры на скрипке, ни её тихого напева, ни всплесков смеха. Иногда служанка говорила, что она у подруги Ваноны, иногда — что девочка рисует.Но сегодня что-то в тишине второго этажа тревожило.

Я поднялась по лестнице, стараясь не шуметь, и, остановившись перед её дверью, постучала легко, едва касаясь древесины.Ответа не последовало.

Я приоткрыла дверь — и на мгновение замерла.

В комнату лился мягкий, почти серебристый свет утреннего солнца, и в нём, словно в обрамлении живописного портрета, сидела Аннет перед зеркалом. На её лице — не пудра и румяна, а настоящие краски: синие, алые, зелёные мазки ложились поверх её детских щёк, висков, век. Платье испачкано, волосы чуть растрёпаны.

— Что ты делаешь? — прошептала я, подходя ближе. — Аннет, милая...

Она не обернулась. Лишь слегка повела плечом, будто прочь от моего голоса.

— Я просто хочу быть ещё красивее, — отозвалась она. — Чтобы и на меня смотрели. Чтобы я... была как ты.

Я встала позади неё и, глядя в зеркало, уловила на миг отражение её глаз — упрямых, напряжённых, почти взрослых.

— Но ты уже красива, Аннет. Искренне, по-настоящему. Без всей этой мишуры.

— Не учи меня красоте, — отрезала она резко, и голос её был странно спокоен. — Ты тоже красива, но сблёвываешь всё, что съела за день. Думаешь, я не заметила? Я заметила.

Я ощутила, как дыхание на миг застыло в груди.В словах её не было злобы — только горькая, пугающая детская ясность. Удар был нанесён не из жестокости, а из желания понять.

Я опустилась рядом на край кровати. Мы молчали.Я — потому что не находила слов.Она — потому что сказала уже слишком много.

— Я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки, — прошептала я наконец. — Я делаю глупости. Иногда, чтобы понравиться. Иногда — потому что не умею иначе. Но ты... ты должна знать, что твоя ценность не в отражении зеркала. Ни в весе, ни в красках, ни в чужих взглядах.

Она медленно опустила кисточку и вытерла ладошкой щеку, размазывая красный цвет по коже.

— А если никто меня не увидит? Если я останусь просто девочкой?

— Тогда ты будешь моей сестрой. Самой храброй, какой только может быть.

Я молчала.И впервые почувствовала себя... не сестрой. Не защитницей. А кем-то, кто подвёл.

— Я не хотела, чтобы ты это видела, — прошептала я. — Это не пример. Это слабость.

Аннет опустила взгляд.

— А я хочу быть сильной. Но красивой. Но если ты красива и страдаешь... выходит, красота — это всегда боль?

Я не знала, что сказать.Я просто обняла её.Сквозь запах акварельных красок и детский мятный шампунь я уткнулась в её плечо и сжала покрепче.

— Давай договоримся? — тихо прошептала я. — Больше ни ты, ни я не будем причинять себе боль ради того, чтобы нас любили. Договорились?

Она молчала.Но обняла меня в ответ.

И этого, кажется, было достаточно.