глава 42 «ну так стреляй»

проснувшись рано утром, когда маша ещё тихо сопела в своей кроватке, я несколько секунд лежала неподвижно, прислушивалась, дышит ли она спокойно, не мешает ли ей что. она спала, свернувшись клубочком, прижимая к себе игрушечного зайца. от этого спокойного дыхания даже у меня на душе чуть-чуть оттаивало.

я осторожно поднялась, чтобы не разбудить её, поправила на ней одеяло и вышла в коридор. квартира встретила меня тишиной, той тишиной, что бывает только ранним утром, когда мир будто затаился. но в этой тишине не было бокова. пусто. будто он просто растворился в воздухе.

я прошла на кухню и сразу заметила записку, прижатую к стакану. знакомый ровный почерк. пальцы дрогнули, когда я взяла листок.

прочитала тихо, почти шёпотом, будто боялась нарушить эту утреннюю тишину:

«я уехал, отвезти в больницу не могу, прости. пистолет держи при себе, в кармане. машу не оставляй одну. до больницы идите быстро, никуда кроме неё. после больницы я вас заберу, отправишь сообщение. до встречи, люблю. боков».

от первой до последней строки внутри всё потеплело. как будто кто-то зажёг лампу прямо под грудиной. я поймала себя на том, что улыбаюсь, глупо, по-детски, как школьница, впервые получившая записку от любимого мальчишки.

— боков, боков... — проворчала я, но голос мой звучал мягко, а сердце совсем не ругало его.

сложив записку, я пошла будить машу.

в комнате стоял слабый утренний свет. я присела рядом на кровать и осторожно погладила её по волосам, они были тёплые, мягкие, спутанные сном.

— маша... машенька... машунька... нам в больницу надо, милая, вставай, — шептала я так ласково, как только могла.

она, конечно, не хотела. поворачивалась на другой бок, закрывала лицо ладошкой, как будто я солнце, от которого нужно спрятаться.

— съездим в больницу, и прямо в машине ляжешь спать, хорошо? — я уже сама не знала, какой по счёту раз повторяю это.

маша сдалась. нехотя, сонно, но открыла глаза, моргнула и села. маленькая, взъерошенная, недовольная, но моя.

— а теперь умываться, одеваться и бегом в больницу! — сказала я нарочито бодро.

маша побежала в ванную, а я за ней. помогла ей умыться, вытерла лицо полотенцем, потом мы вместе выбирали ей одежду.

в итоге она остановилась на белой кофточке, нежно-розовом сарафанчике и белых колготках. будто мы не в больницу собирались, а на праздник.

когда я закончила её наряжать, мы обе выглядели так, словно идём в разные места: она на прогулку, я на допрос. чёрная мини-юбка, бордовая рубашка, сверху чёрное пальто. от нас с машей вместе веяло странной несочетаемостью, но она была такой счастливой, что я даже улыбнулась.

я уже застёгивала свои сапоги, когда услышала за спиной радостный визг:

— шарф! я хочу пойти в нём!

— у тебя уже шарф есть, зачем тебе второй? — я обернулась…

и тут внутри всё оборвалось.

на её шее был накинут тёмно-бордовый шарф, тот самый, что я давно забросила в дальний угол шкафа. в нём был запах духов. его духов. моей крови.

я застыла на секунду. дыхание перехватило.

— снимай. быстро снимай, — сказала я ровно, слишком ровно.

маша сразу почувствовала перемену в моём голосе и послушно остановилась. я сама сняла с неё шарф.

— этот нельзя. он некрасивый. у тебя лучше, — выдавила я мягко, пытаясь не показать растерянность.

её глаза были круглыми, непонимающими. так жалко было её смотреть, маленькая, добрая, она ведь просто хотела шарфик.

— всё. пойдём, мы опаздываем, — сказала я и взяла её за руку.

мы шли медленно. снег падал редкими крупными снежинками, садился нам на ладони, таял. маша бормотала о том, какие красивые снежинки, а я слушала её, и одновременно ощущала тяжесть пистолета у кабуры на юбке.

не знаю, зачем я его взяла. просто… боков сказал. а советы его я не привыкла пропускать.

— сейчас врач осмотрит тебе ручку, поменяет бинты. больно не должно быть, — объясняла я ей.

маша крепко держала меня за руку.

— а ты? ты пойдёшь со мной?

— конечно. а потом ты пойдёшь со мной. мне тоже перевязку сделают, — улыбнулась я.

— тогда мне не страшно, — сказала она тихо.

от этих слов мне стало тепло.

в кабинете я раздела машу, усадила её на кушетку. она сидела прямо, воспитанно, только иногда спрашивала врача о чём-то и крепко держала мою руку.

когда врач посмотрел на меня, я уже знала, что он скажет.

— вам... лика михайловна... тоже нужно сделать перевязку?

— да, — кивнула я.

— ваш врач уехал. могу провести всё сам.

— конечно, — сказала я, снимая пальто.

он работал аккуратно, но боль всё равно отдавала в кость. рана была синяя, опухшая. хорошо, что под повязкой я этого не видела.

после процедуры он наложил чистый бинт и закрепил его эластичным.

— спасибо, до свидания, — сказала я.

— спасибо, — повторила маша.

врач пожелал удачного заживления, и мы вышли в коридор. морозный воздух на улице ударил в лицо, и я глубоко вдохнула.

— вот и всё. бояться нечего, — проговорила я.

маша что-то щебетала в ответ, но я почти не слышала, смотрела на пейджер.

тишина. ни одного ответа.

«боков, мы ждём уже минут пятнадцать. где ты? ответь хотя бы» отправила я уже пятое сообщение.

он не отвечал.

«можешь не ехать. мы пойдём пешком. спасибо, дорогой боков», отправила я снова сообщение, спустя ещё минут десять ожидания. экран пейджера погас, оставив меня в той же тишине, от которой у меня уже начинала дёргаться левая бровь.

я шумно выдохнула, почти зло, и потянула машу за руку. если он не отвечает, то сидеть на месте бессмысленно. надя уже завалила меня сообщениями, каждое всё тревожнее, всё раздражённее. мол, ждёт меня, дело стоит, время идёт.

я стиснула зубы, но для маши на лице держала ту самую мягкую маску спокойствия, чтобы ни капли моего бешенства не всплывало наружу. ребёнок чувствует всё тоньше взрослых, а я не имела права сейчас давить на неё своей нервозностью.

при встрече с женей… я отыграюсь. точно. потому что он тоже хорош, я полдня бегаю по городу, пока случилось что-то серьёзное, а он не может даже ответить на сообщение.

«сам ведь говорил, не ходи одна, особенно с ребёнком, — ворчала я у себя в голове. — особенно когда что-то случилось. и где он теперь? мог бы хотя бы ответить. хоть словом».

— маш, это моя работа, — сказала я уже спокойнее, когда мы вошли в участок. пахло старым деревом, бумагами и зимней одеждой. — сейчас мы зайдём в кабинет. там ты должна посидеть тихо и никуда не уходить, ладно?

она кивнула. маленькая, послушная, цепко держащаяся за мою ладонь.

я постучала и вошла.

— позже можно было? — проворчала райкина, даже не подняв голову сразу. потом её взгляд упал на машу. — маша… машенька… а ты тут что делаешь?

— кое кто уехал и не отвечает мне всё утро. так бы и пришибла, заразу, — сказала я, снимая с маши шапку, поправляя её две косички.

надя уже умилялась платью, косичкам, машиному серьёзному виду. но едва перевела взгляд на меня, мгновенно стала жёсткой.

— на сегодняшний вечер запрошу вам три билета. собираешься, забираешь машу и едете домой, — строго скомандовала она.

— у меня сегодня допрос. когда мне вещи собирать? — возмутилась я.

— допроса не будет. от дела отказываешься перед уездом и улетаешь домой.

— надя! с чего такая спешка?

она прикрыла рот ладонью.

— злобин… сбежал.

на секунду всё вокруг будто застыло. воздух стал тяжёлым, как в подвале. я смотрела на спину маши, и не могла вдохнуть. в ушах звенело, как будто я нырнула под воду.

— боков с остальными выехали патрулировать. козырёв тоже с ними, — добавила она, уже осторожно, как будто боялась моего взрыва.

— когда? — спросила я уже чужим голосом.

— вчера. через час после того, как ты ушла из сизо.

я почувствовала, как гнев пробивает кожу изнутри.

— я сегодня с ребёнком разгуливаю, а у нас этот… ненормальный гуляет по городу. почему я только сейчас это узнаю?! — выдохнула я сквозь зубы.

— боков боялся, что тебе крышу снесёт.

— бошку я им сама всем снесу. ясно? — сорвалось само.

я подняла машу на ноги.

— маша, пойдём.

мы вышли из кабинета. в коридоре тянуло холодом от входной двери, наверное, кто-то недавно заходил. я накинула пальто, помогла маше влезть в курточку, и мы вышли на улицу.

на парковке стояла знакомая машина, мотор работал, стекло немного запотело. я постучала.

— вась… привет, так давно не видела тебя. подвезёшь?

вася расплылся в мягкой улыбке.

— лика… конечно. садись.

я усадила машу назад, сама устроилась впереди.

— а это… — василий уставился на меня вопросительно.

— это машенька. моя с боковым дочь, — сказала я с такой будничностью, будто говорила о погоде.

— дочь?! — он аж подавился. — а красивая то какая! тьфу на тебя!

я усмехнулась.

— уезжаю я, вась… сегодня вечером вылет.

улыбка исчезла. он так резко посерьёзнел, что мне даже стало неудобно.

— уезжаешь?.. да как так то?

— небезопасно нам тут. уезжать надо, — сказала я, поджав губы.

— скучать хоть будешь?

— буду… конечно буду. курортный в сердце останется.

вася вздохнул, остановил машину у моего подъезда.

— приедешь через пару лет — будешь известной, буду к тебе на «вы» обращаться. вижу уже, — улыбнулся теплее.

— ну мы ещё не прощаемся, — я улыбнулась в ответ. — перед уездом забегу.

— до встречи, командирша, — подмигнул он.

дома маша засыпала меня вопросами:

— а кто это? а кто это? а почему он смеялся? а почему сказал «тю»?

я снимала с неё курточку и смеялась.

— это мой коллега. очень хороший.

вспомнилось, как он возил меня по ночам, слушал мои истерики, видел меня в грязи, в крови, в безнадёге. и никогда не отворачивался.

я достала сумку, положила на пол.

— в сумку складывай все свои наряды и игрушки. умеешь? ну-ка, сюда дуй, научу, — сказала я.

мы сидели рядом на полу, и я показывала ей, как аккуратно складывать вещи. время тянулось спокойно, почти тихо, до тех пор, пока не зазвонил телефон.

я взяла трубку.

— алло, да, слушаю.

— лик… лика, привет… — голос вити был тихий, будто он говорил под одеялом.

— витя, милый, ты уже дома? всё хорошо? — спросила я, сердце тёпло кольнуло.

— дома… всё хорошо…

— а чего шепчешь? случилось чего? ну, говори! — голос сорвался на командный.

— лик… я по телевизору видел… там у вас… маньяк… сбежал…

я замерла, прикрыв глаза пальцами. выругалась мысленно валентине ивановне. болтушка.

— вить, это всё чушь. никто не сбегал, — соврала я уверенно.

— не ври! я видел! — его голос дрогнул. — лика, пожалуйста… будь аккуратной… я тебя люблю…

я прижала телефон к щеке.

— я приеду сегодня вечером. всё расскажу. только тёте и дяде ни слова. слышишь?

— я и так им не сказал… только аккуратно, лика… прошу…

— аккуратно, вить… и я тебя люблю. скоро приеду. жди меня дома. никуда не уходи.

— жду… — прошептал он.

я выдохнула, положила трубку, снова опустилась на пол рядом с машей. тревога сжала горло, но я спрятала её глубоко, чтобы не пугать ребёнка.

к вечеру, когда я ставила тарелку с супом на стол, в квартиру буквально ввалился боков. снег с его плеч растаял и стекал на пол.

— ужин на столе. поговорим позже, — сказала я холодно.

— ну, лика… — простонал он.

— я всё понимаю. но я злюсь, — спокойно объяснила я, ставя тарелку перед машей.

— проветрись. я сам, — пробормотал он, забирая ложку и тарелку.

— совсем за меня не переживаешь, — фыркнула я.

— в город он не сунется. слишком много суеты, — ухмыльнулся боков.

ухмылка была хмурой, нервной.

я только подняла брови. затем накинула джинсы, свитер, пальто. потянулась к двери.

— пистолет! — крикнул он из кухни.

я достала оружие с верхней полки, туда, куда маша точно не дотянется, положила в карман.

— взяла! — крикнула я и вышла.

декабрьский ветер ударил снегом в лицо, резкий, хлёсткий, как пощёчина, но он же и отрезвил.

я шла по улицам, не зная куда. ноги сами вели вперёд, по знакомым переулкам, где фонари светили тускло, будто сквозь мороз.

темнело. пустые улицы шумели ветром. а мне стало… легче.

я пришла в себя только тогда, когда передо мной оказалась набережная. море тёмное, почти чёрное, с тонкой коркой льда. я спустилась вниз, под мостик, к самому краю, где волны били тише.

место, которое когда-то показал мне злобин.в первый мой день в этом городе.

я стояла и смотрела вдаль, в холодную гладь воды, и от этого холода внутри становилось странно спокойно.

подняв подбородок, я оглядела небо. тяжёлое, низкое, будто давящее на грудную клетку. снежные хлопья, перемешанные с редкими, холодными каплями дождя, падали лениво и бесшумно, как будто сами не понимали, что делают в декабре. воздух пах сыростью, солёностью моря и чем-то тревожным, почти электрическим. ветер бил в лицо, обжигал щеки, вызывал слёзы, которые я тут же смахивала ладонью, будто не хотела признавать, что они появлялись не только от холода.

— господи, бабушка… дай мне знак, если это всё мне нужно закончить… — прошептала я почти неслышно, глядя вверх, туда, где под мутным небом появлялись и исчезали огни фонарей, размытые снегом.

я стояла так, не двигаясь, минуты две. может, больше. время размазалось. и вдруг над головой раздались резкие, почти жалобные карканья. я вздрогнула. ворона. большая, чёрная, крылья блестят от мокрого снега. она кружила надо мной низко, будто не хотела улетать, будто что-то говорила.

— поняла… поняла, — прошептала я, замирая. — улетай.

она сделала последний круг и исчезла между домами. а у меня внутри что-то хрустнуло. совпадение? да нет. не верю. и для совпадения слишком уж много.

— чушь… чушь… чушь, — пыталась я переубедить себя, но сама же не верила.

я шагнула на лёд, тонкий, скрипящий, серый. море под ним было тёмным и жутко тихим. уйду под воду, думала я. лёд не застыл. уйду, провалюсь, утону, замёрзну. мысль ходила по кругу, как навязчивый шёпот.

и вдруг позади послышались шаги.

едва слышные. но в этой тишине, как выстрел.

в одно мгновение меня будто ударило током. я схватила пистолет в кармане, пальцы мгновенно стали холодными. я обернулась резко, почти машинально, тело быстрее мозга.

а голова за долю секунды успела проложить цепочку:

фишера расстреляли, почти при мне, значит, не он.

боков? нет, боков дома, маша уставшая, спать хочет, он бы её одну не оставил.

надя? вряд ли, она где-то патрулирует, сидит в машине.

тетя, дядя, витя, они в москве.

злобин? нет. его ищут по всему городу, по округам, по москве, он бы так не высовывался.значит, обычный прохожий. просто прохожий.

я повернулась полностью, и как будто ударилась взглядом о реальность.

и пистолет сам поднялся, направился прямо ему в грудь.

— злобин! — сорвалось с моих губ прежде, чем я поняла, что говорю.

он стоял в развалочку, как будто его не волновало ни то, что я вооружена, ни то, что его ищут по всей округе. руки в карманах, плечи расслаблены. глаза уставшие, тяжёлые, почти пустые. волосы мокрые, прилипшие к вискам. пальто на нём тёмное, намокшее, внизу забрызганное грязью. чего-то не хватает. чего-то важного. и я поняла, его красного шарфа. того самого, который был в моей квартире, с моей кровью.

— оружие убери, — произнёс он холодно, бесстрашно. смотрел прямо, не моргая.

я стиснула зубы.

— шаг назад. руки вперёд, — скомандовала я, стараясь держать голос твёрдым, без дрожи.

он тихо выдохнул, будто устал от моей смелости. что-то буркнул себе под нос, я не расслышала. но послушался: сделал два шага назад, медленно достал руки из карманов, показал ладони, пустые. потом скрестил их на груди. и снова смотрел на меня теми неизменными, уставшими глазами.

— тебя тут ищут по всей округе! злобин, ты совсем больной?! — сорвалось с меня, злость подняла голос сама.

— знаю. поэтому потише ори. и фамильничать необязательно, — прорычал он тихо, но жёстко.

каждое слово, как удар.

— пистолет убери. сейчас же, — добавил он. грубо. требовательно. так, что по коже пробежали мурашки.

— живо, я сказал.

я медленно опустила оружие, но не выпускала. держала крепко. опустив голову чуть вниз, я сделала взгляд мягче, испуганнее. дала ему увидеть то, что он хотел бы увидеть, но не должен.

— ванечка… ну зачем? почему… почему ты устроил всё это? — голос мой дрогнул, будто я и правда была потерянной, сломанной.

он напрягся. ему не нравилось это. вся эта тема невыносимая для него.

— как надо было, так и поступил. и тебя это не касается. и не тебе меня осуждать, — зарычал он.

— тебе их было не жалко? а детей? их не жалко было? — спросила я тихо, мягко, как будто действительно пыталась понять. — ладно он… но ты… ванечка… ты ведь не такой… я ведь знаю тебя…

это его резануло. я видела по глазам.

всё случилось резко.

он рванулся ко мне быстрее, чем я успела моргнуть. его глаза безумные, яростные, оказались напротив моих. холодные руки мгновенно сомкнулись на моём горле, сильные, словно стальные.

я выдохнула, будто воздух выбили.

— решила, что я совсем без мозгов, да? — усмехнулся он горько, почти в лицо.

— вань… что ты… творишь?.. — хрип вырвался сам, слабый, отчаянный.

он не душил до конца, но перекрывал воздух столько, сколько нужно, чтобы чувствовать боль, беспомощность.

— ты чё, блядь, манипулировать мной решила? думала, что я не узнаю, что ты психологом хотела быть? думала, я тупой?! думала, позволю тебе это сделать?! — шипел он, сильнее сжимая горло.

я поняла: я ошиблась. сильно. глупо. по-детски. решила взять его психологией, а он знал обо мне куда больше, чем должен был.

— так и убил бы, суку, да жалко, — процедил он, замахиваясь, чтобы ударить.

но не ударил. вместо этого резко оттолкнул меня, так сильно, что я едва удержалась на ногах.

— ваня! — выкрикнула я, хватаясь за шею и пытаясь вдохнуть нормально.

злость вспыхнула во мне ярче страха.

— а над женой своей ты так же издевался? — вырвалось тихо, я едва сдерживала дрожь в голосе.

его взгляд мгновенно стал хищным.

— а её судьба тебя не касается, слышишь ты, — рявкнул он.

— злишься, да? от правды не убежишь. а дина твоя… — я почти прошипела.

— без разницы мне что с ней, — отрезал он холодно.

— она себе вены вскрыла! из-за тебя, гад! — крикнула я, чувствуя, как поднимается волна злости.

он подошёл ближе, с силой, с яростью.

— не из-за меня! — рявкнул он прямо в лицо.

— не из-за тебя?! — я шагнула к нему, не думая о страхе. всё внутри кипело. — из-за тебя! и девушек ты зверски жизни лишил! и дину ты погубил! и меня убить хотел тоже ты! не смог, но хотел, урод!

я толкнула его в грудь. он качнулся назад, будто не ожидал.

— не хотел! и не пытался! дура! — выкрикнул он, возвращаясь в себя.

— попизди мне ещё тут, — выкрикнула я. — я тебе тупая, совсем что ли?! не понимаю ничего?! всё я помню! всё понимаю! и статью тебе ещё одну припишу!

он схватил меня за руки, крепко, но не ломая.

— да не хотел я, слышишь?! не хотел! если бы хотел, убил бы тебя давно! — прошипел он. — и хватит орать. не истери ты.

я пыталась дышать ровно, смотреть прямо, не отводить глаз.

— и как бы ты меня убил? — спросила я спокойнее, увереннее. — тебя бы боков сразу опознал. не строй из себя жертву. не делай вид, что хороший.

он посмотрел на меня так, будто я треснула его по голове чем-то тяжёлым.

— ты совсем дура, да? — сказал он тихо, почти удивлённо. — да не я… не я, а он! — выкрикнул вдруг, будто выстрелил.

я замолчала. ждала продолжения. ждала, что он объяснит.

я взглянула ему в глаза.тёмные, обезумевшие, блестящие от мокрого снега. и он замолк, вспоминая.

далее от лица злобина:

зайдя в квартиру, я с грохотом захлопнул за собой дверь. так, что тонкий деревянный косяк жалобно дрогнул. в тесном коридоре разнесся гул, эхо запрыгало по стенам, по этим облупленным обоям, которые я уже ненавидел. в груди всё кипело, то ли злость, то ли ярость, то ли какое-то звериное, тупое отчаяние.

— ты совсем тупой или чё? — сорвался я, голос сорвался на крик, взлетел, будто я не в однушке стоял, а в ангаре. — я тебе русским языком сказал: эту девку не трогать!

комнаты были маленькие, съёмные, поношенные, каждый звук там бил по ушам. игорь поднял на меня глаза, а я уже шагал к нему, чувствуя, как пальцы сами сжимаются в кулаки.

— я сказал: не пугать её! — снова рявкнул я, схватив его за кофту и дернув вверх, будто он ничего не весил.

он смотрел на меня так, словно я отобрал у него последнюю игрушку.

— ты и так её убьёшь… — пробурчал он, хмурясь, почти обиженно. — что мне, повеселиться нельзя, что ли? из дома выходить нельзя, детей воровать тоже нельзя… что мне делать тогда?

я навис над ним, дыхание рвалось через зубы.

— кто тебе такое сказал? а? — рыкнул я.

— так она же рыжая… — пробормотал он. — ты сам мне сказал… сам тут психовал ходил.

я резко выдохнул, почти рассмеявшись, но смех тот был безумным, злым.

— я тебе говорил, что убью её? я тебе говорил, что это что-то меняет?! — я толкнул его, отпуская одежду. злость прожигала меня изнутри, будто кто-то кидал туда уголья.

— она всё понимает… она всё знает и понимает, — неожиданно сказал игорь, тихо, всё еще обиженно, словно я несправедливо забрал у него конфету. — ты не видишь этого?

— ничего она не знает. и ничего она не сделает. — я говорил сквозь зубы, каждое слово будто выдирал из собственных лёгких.  — и я ей ничего не сделаю. но если узнаю, что ты её опять начнёшь доводить, я тебе лично живот вскрою. уяснил?

я кинул в него нож, специально мимо, в стену рядом, чтобы он понял.

чтобы прочувствовал.

— больше чтоб к ней не приближался. а тем более не пугал. иначе, ты понял. я за слова свои отвечаю, — я произнес это тихо, зло, почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово впилось ему в голову.

игорь быстро кивнул. я отвел взгляд. мне вдруг захотелось разорвать его, но не за то, что он творил, а за то, что лика на моих руках дрожала, смотрела испуганно, а он… наслаждался этим.

— я к дине, — бросил я и вышел, так хлопнув дверью, что штукатурка осыпалась.

изначально он просто развлекался. пугал её. путал. мне было плевать.

но сейчас…

сейчас его игры перешли границы. как и мои.

— так его игорь зовут…

лишь это тихо произнесла она, когда я закончил рассказывать свою версию.

я не знал, всё ли сказал ей. наверное, нет. слишком много было в голове.

когда я говорил, голос дрожал, а глаза… лика заметила взгляд. честный ли он был? я не умел быть честным. но в нём было что-то другое. наверное… стыд.

лика сделала шаг назад. я увидел, как она сжимает пистолет сильнее.

её лицо холодное, напряжённое, будто она готова была стрелять сразу.

она смотрела так, будто видела меня насквозь. и мне хотелось отвернуться, но я не мог.я смотрел в ответ.

***— с чего мне верить тебе? — спросила я.

с дрожью в голосе, с комом в горле, потому что сама уже не понимала, где границы между страхом и усталостью.

он ответил спокойно, так спокойно, что меня передёрнуло:

— я тебе сотый раз говорю. хотел бы убить, убил бы давно.

и внутри у меня всё взорвалось.

— не убил бы! — выкрикнула я, даже не думая. — даже если бы хотел! все наши знали, что мне кто-то угрожает. мою пропажу заметили бы моментально. и так же моментально бы нашли тебя. у тебя не было бы ни времени, ни столько уверенности в себе. а боков бы…

— боков, боков… — перебил он, и по тому, как он сжал кулаки, я поняла: попала в нерв. — что мне твой боков?! срать я хотел на бокова твоего! тупой он, как и ты, глупая. я возле носа вашего ходил, а вы и не поняли. и нас вы не различали. ничего он не знал, ничего не понял!

я почувствовала, как у меня стынут пальцы.

— и мне он об этом говорил… — прошипела я. — и райкиной доказывал. а я, да. глупая. защищала тебя, урода.

я видела, как он хочет сказать что-то в ответ, виделось прямо на лице, но он только смотрел. глазами, полными такой бешеной злости, что мне стало мерзко, как будто он шершавой ладонью по душе провёл.

он выдохнул:

— нужен тебе этот боков? боков, боков… как собака за ним бегаешь. а боков с любой. а боков с варей, а боков с рай…

щёлк.

я ударила его.не сильно.не для того, чтобы унизить.просто так, как ставят точку.

— а надю ты не трогай. и женю тоже, — сказала я ледяно. — да и кто мне нужен? маньяк, который по вечерам девушек казнит, а утром меня от себя же спасает? такой мне нужен?

он молчал.

а я видела, он не знает, куда деть руки, глаза, дыхание.как будто ему впервые в жизни стало нечего сказать.

и вдруг я сказала то, что вертелось в голове давно, но я боялась произнести:

— тебе так любви не хватало, что теперь любая сойдёт?

эта фраза слетела сама.как крик, который вырывается, когда тебя долго душили.

он поднял голову. и по тому, как дрогнула его челюсть, я поняла: попала точнее, чем ладонью.

и он сказал:

— нет, лика… любая бы не подошла. мне не нужны ни они, ни дина, ни люба, ни та рыжая мразь. мне нужна была именно ты.

я смотрела долго.слишком долго.дольше, чем стоило.

потом я сказала ровно, без дрожи:

— вот именно, ваня. это она одна рыжая мразь. а остальные тебе ничего плохого не сделали. и если бы ты понял это раньше, то, может быть, у меня бы и получилось тебя полюбить. но нет, ванечка. я тебя не любила, не люблю и любить такого, как ты, никогда не буду.

он шагнул чуть ближе.даже не шаг, намерение.тень шага.

я сразу отдёрнулась:

— отошел! и руки свои убери!

он замер.наконец-то понял, что я не играю.

его голос дрогнул, но не от ярости:

— убил бы, сука… так бы я тебя и убил…

это прозвучало не как угроза.скорее как тошнотворная правда, которую человек выдыхает, больше не выдержав.

а потом тише, почти шепотом:

— я тебя прошу… убери пистолет. успокойся. подойди ко мне.

я покачала головой.

— а сейчас всё по моим правилам. это я тебе даю последний шанс.

он рявкнул:

— да что с тобой не так?! я тебя спасал! спасал! а ты так мне недоверяешь?!

я рассмеялась.коротко, без радости, с горечью, которая режет язык:

— ах значит спасал? а от кого ты меня спасал, ванечка? от самого себя? ты видел, как я по але плачу. ты видел, как я за машу переживала. ты видел, как я после каждого трупа в себя прихожу. а сейчас ты спрашиваешь, почему я тебе не доверяю? потому что не человек ты, а мразь!

это уже был не крик.это был приговор.

он рванулся:

— от него я тебя спасал! тебя! не их! тебя! я брата своего убить пытался ради тебя!

…и тут я замолчала.потому что поняла: он сказал лишнее.

потому что понял это и он.

***

придя снова в ту злосчастную квартирку, я буквально ввалился внутрь, так что дверь ударилась об стену и отскочила обратно, едва не хлестнув меня по плечу. в груди всё кипело так, будто я живьём проглотил угли. глаза резало, будто красной плёнкой затянуло, а кулаки я разжать бы не смог даже если бы меня связали.

игорь сидел, как идиот. с этой своей лёгкой, довольной рожей, словно я ему цветы несу, а не смерть. я даже не успел осознать движение, рука сама схватила его за кофту, сдёрнула с дивана, подняв одним рывком. лёгкий он был, как будто не человек, а пустая оболочка.

я ударил.сразу.без слов.

костяшки впились ему в скулу, и он дёрнулся, как рыба, выброшенная на лед. горло у него перемотано, голос только хрипом выходит, ни сказать, ни рыкнуть не может. глаза испуганные, затравленные, как у зверя, который понял, что за ним пришли всерьёз.

и я орал.

— я тебе сказал ребёнка из больницы вывезти, ты нахуй мальчишку взял?! — каждый звук рвал мне связки. я ударил его ещё, и ещё, так, чтобы он почувствовал каждое слово. — она теперь точно в машине сидеть не будет! она за пацаном этим кинется, спасать будет! как я ей в глаза смотреть буду, а?!

я бросил его, будто тряпку, и начал ходить по комнате кругами. шагал быстро, тяжело, так что пол скрипел под ботинками. руки всё ещё дрожали, но не от страха, от ярости, которая никак не уходила.

— завтра будем работать по моим указаниям. мальчишку ничем не качай, если узнаю, голову тебе отрежу. — я говорил тихо, но каждое слово было лезвием. — а девчонку я с больницы сам вывезу. и только хоть пальцем его тронь, выпотрошу, сука.

я развернулся и быстро шагнул в соседнюю комнату. дверь распахнулась, и я увидел витю. он спал на кровати, тихо, мирно, как будто весь этот ад не имеет к нему никакого отношения.

и в этот момент у меня что-то оборвалось.

я резко вышел обратно. рука сама легла на кобуру, пистолет выдернулся, как будто он давно ждал своего часа.

я снова ворвался в зал.

— успел уже что ли, сука?! — сорвалось у меня, и я направил ствол ему прямо в лицо.

игорь дёрнулся, закашлялся, пытаясь поднять руки.

— нет… нет… он устал… я не успел… — прохрипел он так тихо, что я едва расслышал.

я опустил пистолет. не потому что пожалел, просто понял.

— живи. счастливый день твой. — выдохнул я, чувствуя, как злость начинает медленно просачиваться в другое, в какое-то вязкое чувство вины.

***

услышав рассказ злобина, по коже прошли мурашки. я стояла напротив него, но словно бы в другом помещении, будто стены давили, воздух становился тяжелее, а голос его отдавался где-то в груди.

всё, что он говорил… я почти видела это его глазами.

я слушала, и одновременно чувствовала, как в груди неприятно тянет от понимания: он всё это делал из-за меня.но облегчения это не давало.не давало даже капли тепла.

— спасибо, — буркнула я тихо, без чувств.

только за одно. за то, что витя жив, что маша жива.

за остальное я его ненавидела, искренне, до дрожи, до пустоты внутри.

за тех девушек, что он убил.за алю, маленькую, невинную.за каждую семью, что он сломал.

он посмотрел на меня, и глаза у него вспыхнули тем же упрямым огнём:

— и убил я его из-за тебя... — сказал он тихо, слишком честно.и сразу замолк.

тут же повисла тягучая, глухая тишина.

я одна её не боялась, я боялась того, что придёт после.

***

сидя в сизо, когда нам с братом впервые дали время поговорить, я думал, может, теперь хоть что-то станет понятнее. брат чуть пришёл в себя, говорить мог нормально, не шепелявил, не булькал кровью.

но стоило ему открыть рот…

— убить надо было эту рыжую. — выдохнул он спокойно, как будто говорит о погоде.

я даже не сразу понял.поднял глаза.

— че ты сказал? — у меня внутри всё рванулось, будто что-то оборвалось в позвоночнике.

он повторил, ворчливо, раздражённо, как будто я придурок и не слышу очевидное:

— да убить её надо. другую бы тебе нашли. зато срок бы не дали…

я не думал.

тело сделало всё само.

я вскочил.

заточка, что лежала в кармане, та самая, которой я собирался пустить себе вены, вдруг оказалась у него в шее.

крик.кровь.толчки охраны.

но я успел.успел.

— за неё. — сказал я потом себе. — за то, что рот открыл, тварь.

и странное было чувство, не облегчение.нет.

***его рассказ привёл меня в чувства, он заставил меня в сотый раз убедиться, что злобин, это не просто парнишка, он даже не человек. он зверь, который убивает даже своих, не жалея никого.

а поэтому нужно закончить побыстрее, чтобы следующей жертвой не стала я.

тяжёлый воздух будто застыл вокруг нас. пахло металлом, от пистолета, который я держала в руке. пальцы слегка дрожали, но хватка была твёрдой. я смотрела на ваню, на его побелевшее лицо, на глаза, в которых впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на страх за своё доверие кому-то.

— знаешь, злобин… — выдохнула я, чувствуя, как слова сами рвутся из груди. — может быть, ты и хороший… может быть, я и рада, что когда-то встретила тебя…

голос мой прозвучал ровнее, чем я чувствовала себя. будто говорила не я, а кто-то, кто стоял за моей спиной и толкал меня продолжать.

— но то, что ты отомстил ему за меня, это было лишнее.

я щёлкнула затвором. звук будто разорвал ночь пополам. металл стал тяжёлым, холодным продолжением моей руки. я подняла ствол, целясь ему прямо в грудь.

— тот, ради кого ты принимаешь пулю, жмёт обычно на курок, — сказала я почти спокойно, хотя внутри всё кипело. — и лучше это сделаю я.

ваня растерялся. на секунду его взгляд стал пустым, будто он не понимал, что происходит. будто всё это, не та реакция, на которую он рассчитывал.

я отступила назад, чувствуя под ногами сухой хруст смерзшегося снега. расстояние между нами увеличивалось, а напряжение наоборот.

— впрочем… может ты и пытался меня спасти… — я подняла подбородок. — но я тебя ненавижу.

слово вышло резким, почти рваным.

— и не друг ты мне больше! — крикнула я, чувствуя, как горло саднит.

я дышала резко, рвано. в груди всё болело.

— я ненавижу тебя за всё то, что я испытывала! — кричала я уже почти истерично, так, чтобы каждый слог прорезал воздух.  — ненавижу за то, что портил всем жизнь! что лишил многих этой жизни! и за малыша того я тебя не прощаю!

он сделал шаг ко мне, осторожный, как будто хотел успокоить. но я не позволила этому шагу ничего изменить.

— ты испортил жизни многим, — сказала я громче, чем хотела. — испортил жизнь моей дочери. за это я тебя никогда не прощу! я серёжку не простила… а тебя тем более не прощу!

я выкрикнула это с силой, как будто отрывала последний кусок себя.

тишина упала резко, будто кто-то выключил звук.

ваня посмотрел на меня пустыми холодными глазами:

— ну так стреляй. стреляй, лика. чего ты ждёшь?

голос его дрогнул. в нём было отчаяние, спрятанное за яростью.

я поджала губы.

и нажала на курок.

выстрел был короткий, резкий. он упал сразу, будто тело его выключили. я зажмурилась, потому что на долю секунды испугалась увидеть смерть. услышала только звук падения и тишину после него.

когда я открыла глаза, он шевелился. не умер.

я подошла. медленно. осторожно. будто шла не к человеку, а к призраку.

он смотрел мне прямо в глаза. тот взгляд… прямой, до последнего.

я опустилась на колени рядом с ним. снег холодил сквозь ткань, но я не чувствовала.

— я не хотела исцелиться от потери тебя… — сказала я тихо.  —потому что это последнее, что связывало меня с тобой.

слова выходили спокойно. слишком спокойно.

— прости меня, ванечка… но тебя я не прощаю.

он дёрнулся, будто хотел что-то сказать ещё, и хрипел в ответ:

— прости меня… лика… прости… прости… прости…

голос угасал на каждом повторении, становился всё тише, пока глаза не закрылись.

я коснулась его шеи. пусто.

пальцы дрогнули.

я в последний раз провела ладонью по его лицу, поправила волосы, как делала бы это с человеком живым. потом поднялась, чувствуя, как ноги стали ватными.

«труп возле моря, под мостом, на берегу. наряд не вызывай» — написала я райкиной.

ответ пришёл почти сразу: «где ты? чей труп? что произошло? ты ранена?»

я долго смотрела на эти строки, а пальцы стучали по кнопкам.

«злобин мёртв».

и всё.

я стояла и ждала, когда это закончится. когда жизнь перестанет висеть на одном последнем выстреле.

вой сирен был как удар по голове. короткий, резкий, слишком громкий. я вышла им навстречу. четыре машины. фары резали снег.

райкина выбежала первой.

— это шутка такая была?! — крикнула она, подбегая. — где он?

я молча повела их к злобину, лежащему на холодной земле. снег вокруг него был красный. губы синие. я только кивнула на тело.

подоспела скорая. медики суетились. кто-то толкнул носилки мимо меня. кто-то взял меня под локоть, уводя.

я чувствовала себя не человеком, тенью. отличалась от трупа только тем, что могла идти.

в машине, рядом с его телом, всё плыло. врач сказал механично: — констатируем смерть.

будто это что-то меняло.

я вылезла из машины, отмахнулась от врачей:

— жива. и ладно.

ноги дрожали. я опёрлась на холодный борт милицейской машины. зажгла сигарету, руки тряслись так, что я едва попала огоньком.

райкина стояла рядом, молчаливая, серьёзная, смотрела куда-то вдаль.

и вдруг резкое торможение шин.

я обернулась.

васина машина. но вышел из неё не вася.

боков.

он бросился ко мне так, как будто боялся, что я исчезну.

он прижал мою голову к своей груди. тихо, но крепко. дышал неровно.

— ранена? — спросил он. спокойно, но в голосе был страх, который он пытался спрятать.

его рука на затылке была тёплой. слишком тёплой после того холода, в котором я стояла.

— нет, — сказала я коротко. сама не поняла, голос ли это мой или эхо.

первая ясная мысль, вспыхнувшая среди тумана:

— маша с кем? — спросила я, словно хватаясь за единственную точку реальности.

— маша с васей. она спит. он с ней сидит, — ответил боков так же ровно, но рука его ещё сильнее прижала меня к себе.

и только тогда я почувствовала.я жива.

на фоне звуки раций, трескучих и нервных. люди в форме изолентой перекрывали место убийства. жёлтая лента дрожала от ветра, будто живая, а прожекторы слепили глаза, отражаясь в мокром асфальте. я стояла, будто меня пригвоздили к земле, дыхание сбивалось, пальцы дрожали. казалось, что всё вокруг меня давит, шум, свет, запах сырой крови, металлический привкус ужаса во рту.

— сяду… — шёпотом произнесла я, почти не слыша собственный голос.

— не сядешь. ты при исполнении, — так же тихо ответил боков, не глядя на меня, но я чувствовала, как он стоит рядом, напряжённый до предела.

— меня от дела отстранили… не имею права… — рвано вздохнув, прошептала я. казалось, каждое слово царапает горло изнутри.

— не отстранена, — спокойно, но железно исправила меня райкина, появившись в поле зрения. одним взглядом она дала понять, что уже решила все мои проблемы. даже не проблемы, последствия.

её голос прозвучал, как удар по деревянной поверхности:

— увози её. завтра допрос, а потом вещи и вокзал.

она кивнула нам и ушла, оставив после себя запах табака и резаную тишину.

боков медленно, аккуратно, будто я могла в любой момент упасть, повёл меня к машине. ноги слушались плохо, земля подступала ближе и ближе, будто хотела втянуть.

— пришла в себя? — спросил боков, когда мы отошли от яркого света и людей.

я отрицательно мотнула головой. язык будто прилип к нёбу.

— ты вообще стреляла в кого-то до этого? — тихо спросил он.

я посмотрела на него, но глаза будто смотрели сквозь.

— не помню… но не убивала точно, — пожала плечами. даже это движение далось тяжело.

— лучше сейчас поплачь. дома нельзя. там маша, — произнёс женя и метнул на меня короткий взгляд. строгий, но заботливый.

— всё нормально, — кивнула я ему. не нормально. но он и так видел.

он тяжело выдохнул.

— что-то новое есть?

я подумала немного, будто на дне головы густая муть, и в ней нужно нащупать слова.

— он раскаивался. и не он меня убить хотел, — без эмоций сказала я. как констатацию.

— а кто тогда? — нахмурился боков.

я отвернулась, глядя в ночное окно машины, где стекло отражало мой бледный профиль.

— а кто хотел, тот уже мёртв.

после этого до самого дома я не проронила ни слова. просто иногда кивала в ответ на его вопросы. смотрела вперёд, на огни, которые расплывались, будто кто-то размазывал их пальцами по стеклу.

когда мы вошли в квартиру, навстречу мне вышел вася. он бросил короткий взгляд на женю, будто спрашивая: «что с ней?». боков едва заметно мотнул головой, мол, не задавай вопросов. вася тяжело выдохнул, и его взгляд задержался на мне, внимательный, сочувствующий.

я остановилась перед ним, подняла глаза и шёпотом сказала так, словно произносила приговор самой себе:

— убила. как и обещала.

его лицо едва дрогнуло, я ясно увидела момент, когда он вспомнил тот наш старый разговор. он только похлопал меня по плечу, крепко, уверенно.

— молодец, — сказал он тихо, с какой-то странной, печальной гордостью.

я прошла мимо, в комнату, где спала маша. слабый ночник разрезал тьму мягким светом. малышка тихо сопела, обняв куклу. смотря на неё, у меня что-то внутри смягчилось, но боль от этого стала только острее.

я тихо, почти бесшумно переоделась. каждая ткань, каждое движение казалось громким. потом легла к ней на кровать, рядом, осторожно, чтобы не разбудить. приобняв её, я прикрыла глаза. мысли хлынули тяжёлые, спутанные, без остановки.

через какое-то время я почувствовала, как кто-то накрывает меня пледом. аккуратно поправляет его и ещё один, тот, что лежал на маше. руки тёплые, осторожные. двери медленно закрылись.

я так и лежала. сжав зубы, чувствуя, как в горле поднимается ком, тугой, предательский. и как горячие, обжигающие слёзы катятся по щекам. без звука. без сил их остановить.

они текли и жгли, добавляя ещё больше боли, той, о которой я всё равно никому не сказала бы.

не выдержав, я поднялась с кровати. тело было ватным, двигалось медленно, как будто против воли. в комнате стояла глубокая, вязкая тишина, та самая, что давит на грудь хуже любого тяжелого разговора. я нагнулась к сумке, стоящей у изножья кровати, и сунула руку в самый низ, туда, где никогда ничего не ищу, куда обычно кидаю то, что больше не хочу видеть. пальцы нащупали мягкие края конверта, и сердце сорвалось вниз, как будто ещё раз пережило падение, случившееся давным-давно.

письмо злобина. то самое.я однажды прочитала его… а потом зашвырнула как можно дальше, вместе с его шарфом. думала, что так будет легче. ошиблась.

я села на край кровати, развернула скомканный лист и медленно разгладила пальцами. почерк красивый, спокойный, будто писал человек без единой тени вины. строки дрогнули перед глазами. я втянула воздух, как будто собиралась нырнуть, и начала читать вслух, одним лишь шёпотом, будто боялась, что стены услышат. или проснётся маша. а хуже, что боков заметит, как я в очередной раз убиваю саму себя.

«я уехал, убит, в тюрьме или казнён. но я хочу сказать тебе, лика, ты не просто коллега, не просто часть коллектива. ты та, которая заставила меня одуматься, правильно ли я поступаю из раза в раз…»

голос у меня дрожал, каждое слово впивалось под кожу. горячие слёзы начали капать на бумагу, оставляя расплывшиеся пятна; на пол; на мою кофту. я даже не вытирала их, не было сил.

«…помни, что я бы тебя и пальцем не тронул, слишком уж ты доверчива, чтобы стать одной из моих жертв…»

я чувствовала, как внутри поднимается та самая боль, от которой хочется закрыться ладонями, сжаться, исчезнуть. я читала снова и снова, будто пыталась понять, как человек, способный на ужас, мог писать такие слова.

«…брата я покалечил из-за тебя, узнав, что тот снова тебе угрожал. он, но не я. прости меня, моя доверчивая девочка… прости меня, прости, прости…»

на последнем «прости» бумага расплылась перед глазами окончательно. я не заметила, в какой момент голос сорвался, когда дыхание стало рваным, когда в голове начала подниматься мутная волна истерики. я перечитала письмо столько раз, что перестала понимать, что произношу. просто звук и боль.

когда силы окончательно покинули меня, я сложила лист обратно в конверт, так же глубоко спрятала в сумку, будто боялась, что ещё раз поверну голову и увижу его перед собой.

а дальше, обрывки мыслей. пустота. ночь, которую я словно прожила под водой.

***

утро настало… не буду врать, оно было вовсе не долгожданным. я почувствовала лёгкие толчки, как будто меня трясёт маленький моторчик. открыв глаза, увидела машу: она стояла на коленях на кровати, подпрыгивала, раскачивая матрас и меня вместе с ним.

— лика! лика! лика! — тараторила она, её волосы падали ей на лицо, а она их даже не откидывала. — женя сказал тебя будить!

она повторила это ещё два раза, уже тормоша меня руками. я провела ладонями по опухшим глазам, пытаясь привести себя в порядок хоть чуть-чуть.

— встаю, встаю… — произнесла я, натянув слабую улыбку. даже короткий смешок сорвался. не смешной, но живой.

маша довольно спрыгнула с кровати и побежала в кухню, к жене.

я медленно поднялась, умылась холодной водой, чтобы скрыть следы ночи. когда вышла на кухню, они уже сидели за столом.

— ну наконец-то, — проворчал боков, но по тону было понятно, это не злость.

маша уплетала омлет, вся светилась довольством. я села рядом, налила себе крепкий кофе.

— а еда? — спросил боков, нахмурившись, будто это был важнейший вопрос дня.

— нет, не голодна, — отрицательно покачала я головой.

он цокнул, пробубнил что-то себе под нос и повернулся к плите, чтобы налить маше горячего чая.

— на допросе не задерживайся. мы ждать тебя в участке будем. потом прощаемся и выезжаем в аэропорт, — проговаривал боков, пока я делала глотки кофе, пытаясь хоть как-то ожить. я лишь изредка кивала, показывая, что слушаю.

собрались быстро. морозный воздух у участка был свежим, почти колющим. боков с машей остались снаружи, дыша паром и разговаривая. а я вошла в тёплое здание, где пахло бумагой, отчётами и стрессом.

допрос проводила райкина. мы сидели напротив друг друга, стол, две чашки чая, тишина, которая звенела хуже крика.

— причинить смертельного зла он не пытался, — говорила я монотонно, смотря в одну точку. — придушить хотел, но это так, чтобы припугнуть. а больше… физически он не подходил ко мне.

надя записывала каждое слово. её лицо было сосредоточенным, но мягким, не тем, каким она бывает при чужих.

— почему сразу не убила? — задала она вопрос без эмоций.

— хотела узнать больше информации для дела, — ответила я.

ручка надиной застыла на мгновение.

— что-то важное узнала? о чём ранее мы не знали?

— могу с уверенностью сказать: злобин детей не трогал. это делал его брат. зовут игорь. ваня же охотился только за девушками. у него… проблемы с психикой из-за прошлого.

я выдохнула.

— всё? — уточнила надя.

— всё, — кивнула я.

я поднялась. надя тоже встала, оказавшись напротив. но выражение её лица неожиданно поменялось, вместо строгости появилась тёплая, почти озорная улыбка.

— до встречи в москве, — сказала она.

— в москве? — переспросила я, не скрывая удивления.

— повышают меня. в москве вашей буду теперь начальницей.

я вытаращила глаза.

— надь… ты серьёзно?

— да серьёзно я, — она рассмеялась. — не рада, что ли?

— рада, конечно рада, — я шагнула к ней и крепко обняла. — это всё стоило того. и хорошо, что оставлять тебя в курортном не придётся.

— буду и там тебя доставать, — хитро глянула она.

— да я только рада, — засмеялась я.

— иди, иди, ждут тебя, — она слегка подтолкнула меня к двери.

— до скорых встреч… начальница, — поддела я её, выходя из кабинета.

на первом этаже стоял лёгкий шум. как только я вышла, увидела: машу обступили валера и вася, засыпая ребёнка комплиментами. у маши уже не хватало рук, чтобы держать конфетки, пряники и сосульки. довольная до невозможности.

боков разговаривал с офицерами. но как только я подошла, все чуть притихли, взгляды обернулись ко мне.

козырев подошёл первым. обнял. крепко.

— вы езжайте, — тихо сказал он мне на ухо, чтобы слышала только я. — а у меня тут дела. скоро приеду.

— я буду вас ждать, — ехидно прошептала я в ответ.

с васей попрощалась как с родным. объятия, шутки, короткая, но тёплая прощальная боль в груди.

и так, совершенно незаметно, закончилась моя небольшая, но удивительно интересная история, произошедшая в курортном.история, которая могла меня сломать… но не сломила.

***

и вот, спустя какие-то недели, я сидела дома. в своей новой квартире, в москве, в квартире бокова. теперь это была наша с ним квартира, как и двое детей, что мы взяли под опеку. витя с машей сидели прямо на полу, на мягком ковре, тёплом от батареи, с рассыпанными по нему деревянными кубиками и раскрытой детской книжкой. витя, сосредоточенно двигая губами, читал маше какую-то сказку; его голос был чуть хриплым, а у маши глаза сияли так ярко, будто всё, что он говорил, становилось правдой.

и вот ту сказку, ту, что я рассказывала ей в больнице, о девочке, что обрела дом, спокойствие и старшего брата, теперь она слушала иначе. потому что она уже не являлась сказкой. она стала явью, нашей жизнью.

боков, с козыревым и моим дядей, стояли на балконе, дверь была приоткрыта. они о чём-то разговаривали, переговаривались негромко, с редкими смехами. я видела, как женя, щурясь, вытряхивал пепел, как дядя от души хлопал козырева по плечу, будто давнего друга. всё настолько по-домашнему, что я ловила себя на мысли: кажется, впервые за долгое время мне не нужно контролировать ни себя, ни мир вокруг.

моя тётя валя стояла возле окна, узловатые, уверенные руки держали чашку с чаем. рядом с ней, чуть повернув голову, стояла людмила степановна, мама бокова. они тихо-тихо обсуждали рассаду, новые горшки, какие цветы лучше переносят московскую зиму. в голосах их звучало спокойствие, будто они знают друг друга всю жизнь, хотя прошёл не такой уж большой срок.

а я…

я сидела на диване. на руках у меня вера. маленькая, тёплая, ещё не умеющая держать голову ровно, с мягкими волосиками, пахнущими молоком и детским кремом. вера спала так мирно, будто никакой беды в жизни и не существует. ее дыхание было ровным, тихим, грудь едва-едва вздымалась. и это успокаивало меня лучше любых слов.

рядом со мной сидела надя. мы вспоминали наше первое впечатление друг о друге, и от этого нам обеим стало смешно. ведь тогда казалось, что между нами ледяная стена. а теперь… теперь надя сидела так близко, что её локоть иногда касался моего. ни холодного взгляда, ни отчуждения. всё прошло.

саша, сестрёнка нади, тоже перебралась в москву. сейчас они с мужем где-то гуляли по центру, любовались витринами, фотографировались возле ёлок, пока их дочь, маленькая вера, сладко спала у меня на руках.

надя посмотрела на меня, чуть наклонив голову:

— знаешь, лика… а я рада, что всё так и получилось.

я улыбнулась, глядя на витю с машей у пола, на то, как маша обнимает книжку, как витя щурится, стараясь не сбиваться.

— вы рядом… а что мне ещё нужно? да ничего, — ответила я тихо, покачивая верочку, чтобы она и дальше продолжала свой сон.

и правда. спокойствие разливалось внутри мягкой волной.

— а доверие моё… — я усмехнулась, перекидывая взгляд с комнаты на окно, где отражалось моё лицо, без прежней усталости. — оно не разрушилось. оно только начало строиться заново.

надя кивнула, слегка приподняв подбородок:

— доверие это не про слова. это про поступки. и узнать, кто лжец, а кто самый близкий, можно только спустя время. бывает, что самые близкие оказываются гнилыми. а те, на кого и подумать не можешь… самыми близкими станут.

в её голосе больше не было холода. только уверенность и тепло.

я вздохнула медленно, будто впервые позволила себе выдохнуть по-настоящему:

— а знаешь… я простила их. и головкина… и злобина тоже. я не злюсь. на покойников злиться нельзя. новый год через пару часов… праздник. всё должно сбываться. — я пожала плечами, глядя, как маша тихонько смеётся чему-то сказанному витей.

надя чуть подалась вперед, опершись локтями на колени:

— доверилась ты просто не тем. вот тебе и обратная сторона твоего доверия. главное, что ты эту обратную сторону увидела.

я хотела что-то ответить, но в этот момент дверь балкона распахнулась, и боков громко, чуть азартно сказал:

— что вы всё о плохом да о плохом? а ну-ка! шампанское кто будет? кому наливать? — говоря это, он гладил меня по спине, по волосам. так нежно, что я никогда и подумать не могла бы, что он вообще так умеет.

смех разом прокатился по комнате. лёгкий, искренний, тёплый. все подняли головы, оторвались от своих мелких бесед, будто по команде. а мы с надей переглянулись и закрыли тему раз и навсегда.

доверие — не врождённое качество, и не роскошь. это дорога, вымощенная испытаниями, болью, страхом и выбором. иногда его предают. иногда его разрушают. но истинная сила — в умении вновь поверить. не слепо, а осознанно. и тогда, пройдя через предательство, можно найти настоящее. то, что уже не сломать. потому что за этим доверием — стоит ты сам. и те, кто остался рядом.

вот и подошёл конец этой истории. я вложила в неё всё, что могла, и просто рассказала так, как чувствовала. может, получилось не идеально, но я рада, что смогла донести свои эмоции и закончить всё так, как хотела. спасибо тем, кто читал до конца.