Лучшее проклятие

Суббота.

Руки сами собой потянулись к подолу платья. Холодные и негнущиеся пальцы теребили тонкую ткань, сминали её, расправляли и снова сминали, словно этими однообразными движениями я могла успокоить разрастающуюся внутри тревогу. От края глаза дёргалась лёгкая судорога, грудную клетку сдавливало изнутри, сжимая лёгкие, и каждый вдох приходилось проталкивать сквозь плотный ком страха.

Я стояла напротив двери в кабинет отца, не в силах усмирить бешено колотящееся сердце. Мысли путались, цеплялись одна за другую, выстраиваясь в цепочки чудовищных предположений. Может, он нашёл второй телефон? Или домработница Марина нашла в моей комнате швейную машинку и рассказала отцу, как я одеваюсь, пока он не видит? А вдруг он узнал о Твиттере? От этой мысли желудок резко сжался, будто его скрутили в тугой узел, и слюна во рту стала густой и неприятной, с медным привкусом.

Всё может быть ещё хуже.

Может, он уже знает про мужчин, с которыми я встречаюсь за деньги? Тогда мне точно конец. Он сломает мне все кости и закроет в подвале, и будет держать там, пока я не начну умирать с голоду.

Господи, пожалуйста, я знаю, что Ты злишься на меня за моё мерзкое поведение, за мой отвратительный образ жизни. Я знаю, что Ты ненавидишь меня, но я исправлюсь, как только сбегу из дома. Клянусь, я больше никогда не подойду ни к одному мужчине, я буду вести праведный образ жизни, обещаю.

Клянусь, клянусь, клянусь, клянусь.

Пожалуйста, Боже, пожалуйста.

Я чувствовала, как дрожь поднимается от коленей, как подрагивают мышцы на бёдрах, как холодеют ладони, а сердце, замершее на мгновение, вдруг рванулось в бешеной, неровной скачке, глухо и тяжело стуча в основание горла. Каждый удар отдавался пульсирующей болью в висках, сливаясь с нарастающим гулом в ушах.

— Войди, — голос за дверью был холодным, чётким, лишённым даже намёка на интонацию.

Я тяжело выпустила весь воздух, который задержала в лёгких, и медленно вдохнула через нос, затем повторила снова, чтобы успокоиться, но ничего не получалось. Если я продолжу так стоять, то отец разозлится ещё больше. Я толкнула дверь и вошла, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Свет из панорамного окна ударил в глаза, но не согрел. Всё в его кабинете было холодным и обустроено не для удобства, а для демонстрации статуса и роскоши. Стены, обшитые красным деревом, высокие шкафы с рядами книг в одинаковых переплётах, которые он коллекционировал, массивное кожаное кресло, десятки других дорогих вещей, которые были ему абсолютно не нужны. Отец сидел неподвижно, в своём строгом синем костюме, и только длинные, тонкие пальцы мерно постукивали по полированной столешнице.

— Подойди ближе, — сказал он спокойно.

Какой обманчивый тон.

Каждый удар сердца отдавался тупой болью под рёбрами. Я сделала несколько шагов, ноги были ватными и непослушными, и замерла напротив. Нас разделял только огромный стол, но дистанция в полтора метра не давала никакого спокойствия. Его взгляд, прищуренный, оценивающий, скользнул по моим рукам, всё ещё бессознательно теребившим подол, и я поспешно убрала их за спину, сжала пальцы в замок, чтобы они не выдали дрожь.

Он молча осматривал меня, его карие глаза скользили по лицу, волосам, плечам, останавливались на платье, и в голове пронеслась одна-единственная жалкая мысль. Слава Богу, что сегодня я надела то платье, которое ему нравилось больше всего, хотя бы за выбор одежды я не получу выговор.

Он медленно взял со стола несколько листов, не сводя с меня глаз, и одним резким движением швырнул их мне в лицо. Я вздрогнула и отпрянула. Глаза сами опустились вниз, на разлетевшиеся листы. Отчёт по успеваемости за второй модуль.

Боже, спасибо. Из всех зол было выбрано меньшее.

Отец так же медленно поднялся, с присущей ему привычкой никогда не спешить и не суетиться.

— Объясни мне, — его голос оставался тихим, почти бесстрастным, но в нём зазвучала знакомая, леденящая душу сталь. — Почему я, человек, который каждый день работает для своей репутации и репутации семьи, должен мириться с таким... разочарованием? — Он сделал паузу, позволяя слову «разочарование» повиснуть в воздухе, как оскорбление. — Разве я плохой отец? — я отрицательно покачала головой. — Конечно. Я бы даже сказал, что я прекрасный отец для такой дочери, как ты. Разве любой другой мужчина стал бы терпеть такое гадкое отношение?

Голосовые связки свело, не выдавая ни звука. Казалось, если я попробую что-то сказать, вырвется только хрип или писк. Он начал обходить стол. Его туфли мягко ступали по тёмному паркету, и каждый шаг отдавался в моём солнечном сплетении тупым, тяжёлым уколом. Я стояла, вросшая в пол, не в силах пошевелиться, наблюдать за этим приближением было всё равно что наблюдать за тем, как на тебя медленно и неотвратимо надвигается огромная фура, а ты не можешь сдвинуться с места.

— Ну? — он мягко подстегнул меня. Тон был вежливым, почти светским, каким он мог бы говорить с малознакомым гостем на приёме. — Я жду объяснений о твоих «прекрасных» результатах.

Он остановился прямо передо мной. Слишком близко. Запах его дорогого одеколона вызвал спазм в горле. Стены кабинета сжимались, приближались, дышать стало невозможно, воздух сгустился, стал тягучим, как сироп. Им захлёбываешься, а не дышишь. Ненормально так бояться и жаждать любви одного человека. Это смешение страха, ненависти и какой-то исковерканной любви разрывало меня изнутри, и от этого тошнило сильнее, чем от самого страха. Как же ужасно, что, несмотря на всё, что отец делал, я продолжала хотеть получить его внимание.

Разве можно не любить своего родителя?

«Оставляющий отца – то же, что богохульник, и проклят от Господа раздражающий мать свою».

— Я... я всё исправлю, сэр, — прошептала я, и мой собственный голос показался мне жалким и чужим, будто принадлежал кому-то другому. — Обещаю. Я закрою семестр на отлично. Одна модульная оценка ничего не решает. Вы же знаете... я всегда хорошо училась.

Последние слова прозвучали как детский лепет, и я тут же пожалела, что произнесла их. Он усмехнулся. Уголок его рта дрогнул вверх, но глаза оставались плоскими и холодными, как стекло. Отец всегда выглядел безупречно и ждал того же от меня. Вся его жизнь была проектом, над которым он работал с фанатичной тщательностью: правильное питание, никаких вредных привычек, строгий режим, костюмы, которые были сшиты на заказ.

Я была его вторым, самым сложным и самым разочаровывающим проектом. Он выбирал платья, которые, по его мнению, выглядели скромными и элегантными, составлял расписание моего дня — учёба, дополнительные занятия, чтение только одобренных им книг. И если я отклонялась от плана, если я проявляла слабость, глупость, непослушание, следовало наказание.

— Для тебя учёба на отлично — это высшее достижение? — прошипел он, и его голос потерял всю вежливую оболочку.

Его рука взметнулась вверх, и острая боль вспыхнула у меня на затылке в тот момент, когда его пальцы сжали волосы. Слёзы выступили на глазах мгновенно, застилая всё вокруг туманом. Я сжала губы, сдавила гортань, заталкивая всхлип как можно глубже.

— Я вложил в тебя столько ресурсов. Столько времени. Сил. Денег. Я пытался вбить в эту пустую, ветреную голову хотя бы основы приличия, долга и благодарности. А что я получаю в итоге за все свои усилия? Это твоя благодарность мне, как единственному родителю? — он дёрнул меня за волосы, — Отвечай! Твоя мать, — он произнёс это слово с брезгливым презрением, — знать о тебе не хочет. Она ведёт себя как последняя... дрянь, промотавшая огромное наследство на алкоголь и грязные похождения. Это подобие женщины предпочло разгульную жизнь, а не семью. Ты хочешь быть такой же?

Я снова отчаянно замотала головой, хотя прекрасно понимала, что это бесполезно. Движение причинило новую, острую боль там, где его кулак сжимал мои волосы, и я зажмурилась, чтобы сдержать предательские слёзы, которые уже готовы были хлынуть по щекам.

— Чего ты добиваешься в таком случае, Дилейн?

Слова застряли где-то глубоко в горле, превратившись в горький ком. Я не могла их выговорить. Я не знала, что ему ответить. Мне хотелось только одного: чтобы он любил меня, хотя бы на четверть так же, как я люблю его. Это желание было таким же постыдным, как и все мои секреты, но оно никуда не девалось, несмотря на его ужасное отношение ко мне.

Возможно, я действительно плохая дочь и неприятный человек, и не заслуживаю другого обращения. В таком случае его ненависть ко мне оправдана, и я готова терпеть всё, что он делает, если это поможет когда-нибудь получить малейшее одобрение. Но я делала так всю свою жизнь, а он ни разу даже не обнял меня. Я ведь действительно старалась, чтобы он был доволен мной. Почему другие дети ведут себя хуже, но их родители их любят, несмотря ни на что?

— Не молчи! — его резкий голос вернул меня в комнату. — Отвечай мне, почему я должен терпеть такие результаты? Чего ты добиваешься своим поведением?

Маленькая искра злости, которую я давила в себе, потому что злиться на него было страшнее, чем бояться, вдруг разгорелась в самый неподходящий момент. Она вспыхнула жгучим, едким пламенем где-то под сердцем. Я злилась на него за то, что, несмотря на все мои старания, этого никогда не было достаточно. Злилась на себя за эту жажду любви, за эту слабость, за то, какой ничтожной и ненавистной была самой себе.

Он виноват в том, что я такая неуверенная и зажатая. Если бы он, как отец, с самого начала установил между нами нормальные отношения, то я бы не молчала о насилии все эти годы. Если бы он был хорошим отцом, то понял бы, что тот человек делал со мной и не позволял бы приезжать ему, когда вздумается.

— Я всегда оправдывала ваши ожидания, — вырвалось у меня, и голос звучал хрипло, но в нём не было прежней дрожи. — Я никогда вас не позорила намеренно и делала всё, что вы требовали, — я сделала короткую паузу, пока его глаза, похожие на мои, изучали меня. — Я всё это делала, чтобы вы были довольны мной, но я никогда не слышала подтверждения своим усилиям. И теперь вы не можете меня наказывать из-за одной четвёрки, которая абсолютно ничего не решает.

Наступила тишина. Густая, звенящая. Он перестал, казалось, даже дышать. Его пальцы на моём затылке чуть ослабли на миг, лишь для того, чтобы снова впиться с новой силой.

— Не могу? — тихо переспросил он. — Интересная позиция. Ты выдаёшь мне список выполненных поручений, как горничная, отчитавшаяся о вымытых полах, и на этом основании считаешь, что вправе указывать, что я могу, а что нет? Всё, чего ты добилась, это результат моих решений и моего контроля. Ты — продукт моего воспитания. А эта четвёрка, — его голос стал низким и острым, — это первый признак испорченности.

Внутри всё сжалось от его жёсткого взгляда, но уголёк гнева не погас. Он раздувался, подпитываемый чудовищной несправедливостью. Я смотрела ему прямо в глаза, сквозь пелену выступивших слёз, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал ровно:

— Если это первый признак, тогда почему вы избиваете меня столько, сколько я себя помню? За что вы меня наказывали всё это время?

Небольшая пауза повисла после моих слов. В его глазах не было ни ярости, ни даже изумления. Рука, удерживающая мои волосы, резко дёрнулась вниз. Моя голова с глухим, костяным стуком ударилась о твёрдый, полированный край стола. Звук был ужасающе громким внутри моего черепа. Белая, ослепительная вспышка взорвалась в глазах, разливаясь огненными, пульсирующими волнами по всей голове.

Следующим движением он толкнул меня от себя, разжав пальцы. Мои ноги, подкошенные и не слушающиеся, не удержали равновесия. Я упала на пол, больно ударившись коленями о твёрдый паркет. Тошнота подкатила к самому горлу, сжимая его спазматическим комом. Я инстинктивно схватилась рукой за ушибленное место на лбу, и пальцы наткнулись на тёплую и скользкую кровь.

Доигралась, дура.

— Встань и займи своё место за столом, — отчеканил он.

— Вы так и не ответили на вопрос, — сказала я, вытирая кровь со лба.

Плевать, что он сильнее разозлится. Он собирался избить меня, ещё когда велел зайти к нему в кабинет. Отец сделал шаг ко мне, его туфля с острым носком замахнулась, и я уже мысленно приготовилась к тому, что он прибьёт меня ногами. Когда он в обуви, удары в три раза больнее, иногда даже остаются неприятные гематомы. Но удара не последовало. Он наклонился, схватил мою руку выше локтя и рывком, без всякого усилия, поднял с пола.

— Ты такая же дрянь, как и твоя мать, — прошипел он мне прямо в лицо и толкнул к столу. — Если бы я не наказывал тебя, ты бы пошла по её дороге. А теперь закрой рот и ложись!

Больше ничего не оставалось. Подчинение было единственным путём к тому, чтобы это поскорее закончилось. Я наклонилась, положила верхнюю часть тела на прохладную, гладкую поверхность стола. Щека прилипла к полировке, и я зажмурилась изо всех сил, пытаясь отстраниться, уйти куда-то глубоко внутрь себя, но этого никогда не получалось по-настоящему.

Отец грубо задрал моё платье до талии. Воздух кабинета, всегда чуть прохладный, коснулся обнажённой кожи бёдер, и по телу побежали противные, ледяные мурашки от стыда. Я ненавидела его за это. Он мог бить меня иначе, но всегда предпочитал именно такой способ. Это унижение. Уж лучше бы он отпинал меня ногами. Слёзы, которые я сдерживала всё это время, прорвались и потекли по щеке, смешиваясь с кровью на лбу, и капали на стол, оставляя крошечные, мокрые следы.

Пряжка ремня звякнула в густой, давящей тишине, нарушаемой только его ровным, спокойным дыханием и моими тихими, прерывистыми всхлипываниями, которые я не могла больше сдержать. Звук холодного металлического щелчка, расстёгиваемой пряжки был для меня хуже любого крика или удара.

Если я умру, не заслужив прощения у Бога, и попаду в ад, то этот звук будет единственным, что я буду слышать там вечно.

Он всегда предвещал только одно: боль и унижение. И если к первому я как-то притерпелась, то ко второму никогда. Этот звук всегда пробуждал в памяти дыхание и тело другого мужчины, испортившего мне жизнь. Мышцы становились каменными всякий раз, когда я вспоминала, как он связывал мне руки, затыкал рот кляпом и избивал, пока у меня не кончались силы сопротивляться, а затем... Я резко выдохнула, пытаясь прогнать воспоминания, и ждала первого удара, отчаянно надеясь, что он выбьет из головы эту мерзость.

Отец вскинул руку, и ремень со свистом рассек воздух. Первый удар всегда самый лёгкий. Жгучее, похожее на разряд электрического тока ощущение, которое на мгновение перекрывало все остальные чувства, включая стыд. Кожа на ягодицах вспыхнула, будто её опалили, а затем, с секундной задержкой, пришла настоящая, глубокая, разрывающая боль, уходящая в самые мышцы.

Второй удар. Я судорожно прикусила костяшки собственной руки, заглушая рвущийся наружу крик, ощущая во рту солоноватый вкус кожи и острую боль от собственных зубов. Третий, четвёртый, пятый... Боль была уже не отдельными вспышками, а сплошным, раскалённым морем, в котором я тонула. Шестой, седьмой... Кожа горела огнём, каждый новый удар заставлял всё тело вздрагивать и невольно сжиматься, но я продолжала кусать руку, пока не почувствовала во рту тёплый, солёный и металлический вкус собственной крови. Тошнота подкатывала к горлу.

Мне всегда было интересно, он прекращал бить, когда уставал, или у него в голове был чёткий лимит, который нужно было исчерпать.

***

Понедельник.

Внутренний дворик университета был залит мягким светом, пробивавшимся сквозь ветви низких деревьев и отбрасывавшим на землю кружевные тени. Сладковатый и навязчивый запах булочек и кофе доносился из распахнутых дверей кафетерия, но я старалась не отвлекаться на лёгкое чувство голода, сосредоточившись на групповом проекте с Сарой.

Мы сидели за небольшим столиком чуть дальше от остальных студентов, обедающих и оживлённо переговаривающихся на лёгкие темы. Кофе в её пластиковом стаканчике давно остыл, пока она переделывала во второй раз введение и первую часть нашего проекта.

— Может, это тоже вырезать? — спросила она, протягивая мне лист, — предпоследний абзац? Я могу перефразировать его в два предложения.

Я потянулась за бумагами, чувствуя тупую боль, вспухшую на коже бёдер и ягодиц. Меня так выводило из себя, что её нельзя было оставить в кабинете отца, что она напоминала о себе новыми приступами стыда и унижения. Оно въедалось в ткани, в мышцы, в самые узлы нервов, становилось частью меня. Как же выматывало каждый день носить ее с собой, не в силах отвязаться.

— Да, думаю, его лучше вырезать, — сказала я, прочитав абзац и вернув ей листы.

Я делала всё через силу, сквозь туманящий сознание ватный слой усталости. Учёба, которая раньше была способом отключиться от реальности, теперь выматывала донельзя, высасывая последние остатки концентрации. Я раздражённо, с глухим шлепком захлопнула толстое пособие, которое притащила из библиотеки совершенно зря. Следом я закрыла черновую тетрадь. Новую. Потому что старую придурок так и не вернул. Козёл. Если бы не его бестолковая выходка, моя модульная оценка дотянула бы до восьмидесяти баллов, и я отделалась бы, возможно, лишь пощёчиной или ударами трости по рукам, которые проходили за день.

Треснуть бы ему хорошенько по голове. Желательно чем-нибудь тяжелым.

— Боже, я устала редактировать этот текст, — проныла Сара, откладывая ручку. — Я хочу пойти в общагу, вырубиться часа на два, а потом сварить себе крепкий кофе и читать какую-нибудь глупенькую книжку, где не нужно думать ни о каких финансовых рисках и правовых нормах.

— Хороший план, — сказала я.

— Скорее, несбыточные мечты, — пробурчала она, потянулась, хрустнув шеей, и положила ладони на стол, её взгляд скользнул по моим записям. — Ну что, как продвигается с таблицами? Хоть что-то нашла?

— Вообще ничего, — ответила я, отодвигая ближе к ней пособие, — Ни за этот год, ни за прошлый. Может, возьмём данные трёхлетней давности? Они здесь подробно изложены.

Сара нахмурила брови. Её пальцы забарабанили по столу, и у меня по спине, от самого копчика до затылка, пробежали ледяные, противные мурашки. Любимая папина привычка, когда он пытался сдержать гнев.

— А если мисс Гриффин придерётся? Ей же вечно подавай самую свежую статистику, — она закатила глаза, прекратив барабанить по столу, и стала играть с ручкой. — Каждый раз, когда она задаёт вопрос, то смотрит на меня как на тупую, и я реально начинаю тупить. Так бесит.

Я бессильно поджала губы, снова перелистывая страницы с неактуальной статистикой и скудной информацией. Буквы плясали перед глазами. А что если мы получим плохую оценку? Вопрос тут же оброс плотью, покрытой гниющими язвами. Что если моих баллов не хватит, чтобы закрыть этот модуль, и средний балл перед экзаменом окажется таким низким, что его уже ничем не исправить? А что если я завалю и сам экзамен?

Я задержала дыхание, пытаясь задавить этот внутренний взрыв, и пальцы сами собой, будто помимо моей воли, нащупали подол юбки. Тонкая ткань закрутилась, сжалась в тугой комок, расправилась и снова сжалась.

К тому времени, возможно, я уже успею уехать. Мысль вспыхнула на мгновение, как крошечная искорка в кромешной тьме. И тогда все эти оценки, модули, презентации, все эти бесконечные, выматывающие душу ритуалы не будут иметь никакого значения. Никакого.

Но искра прожила лишь долю секунды. Её тут же, с жадным щелчком, поглотила знакомая, огромная, всегда голодная пасть тревоги. А что если не успею? Что если Билл врал насчёт паспорта? Пасть раззевалась шире. Что если мне придётся ждать ещё месяц? Два? Полгода?

Каждый вопрос впивался в сознание острыми клыками. Вдруг денег на билеты и на первые дни не хватит? Подол юбки стал мятым от моих нервных пальцев. Вдруг я не смогу найти работу? Вдруг я попаду в плохую ситуацию и не смогу выбраться? Вдруг я всё-таки сбегу, а отец найдёт меня?

Но самый страшный вопрос, холодный и тяжёлый, как глыба льда в животе, поднялся последним, заглушив все остальные. Вдруг он вернётся раньше, прежде чем я успею сбежать?Сердце сжалось настолько сильно, что это причинило физическую боль, и я потянулась к тому месту, где оно должно быть, массируя его. Голова закружилась, а в горле застрял приступ тошноты.

Успокойся. Сейчас нужно думать только об одном: о статистике по росту фермерского хозяйства за этот год. Слушай, что говорит Сара, не думай о плохом.

— ...нормы права. Думаю, эту подтему можно просто загуглить, — голос Сары прозвучал ровно и легко, и это заставило меня вздрогнуть и поднять на неё глаза, как будто я вынырнула из глубокой, мутной воды. — В любом случае, до среды ещё полно времени. У нас уже полпроекта готово, и вполне прилично. Вечером я доделаю вторую часть. На тебе третья, а завтра решим, как всё это оформить в презентации. Договорились?

Я кивнула, стараясь снова вывести себя на спокойную волну, отвлекаясь на внешние предметы. Погода прекрасная, солнце грело мягкими лучами, а волосы Сары поблёскивали при свете. У неё красивые зелёные глаза, а ещё она поджимает подбородок, когда задумывается.

Нужно отвлекаться дальше. Сердце больше не стучит, как бешеное.

В кафетерии заменили темные окна на светлые и покрасили стены в бежевый. Пару девушек с соседнего столика бурно обсуждали любимый сериал Кэтрин. Кэтрин... Почему она так поступила? Может, я сделала что-то не так? Может, Мэйсон соврал и натравил нас обеих друг на друга? Может, я действительно вела себя заносчиво? Может...

Заткнись уже! Перестань думать о плохом.

Я снова перевела взгляд на Сару. Она аккуратно собрала свои листы, ровно встряхнула стопку, подравнивая края, и убрала в папку. Порылась в своей зелёной сумке, вытащила книгу с мрачноватой обложкой, где серебряные черепа переплетались со стилизованными шипами.

— Мне нужен перерыв, — просто сказала она, открывая книгу на закладке, и отпила из своего стаканчика. Её лицо тут же скривила лёгкая, почти незаметная гримаса. Кофе, наверное, остыл и стал горчить.

— О чём книга? Это детектив или мистика? — спросила я, разглядывая необычное оформление страниц.

Сара неловко улыбнулась, прикусив нижнюю губу, внимательно всматриваясь в моё лицо.

— Эм, ну... Даже не знаю, как сказать, — замялась она, — Ты любишь тёмную романтику?

Термин повис в воздухе. Я никогда его не слышала. Мгновенный, дурацкий стыд обжёг щёки и кончики ушей лёгким жаром. Ну почему я вечно отстаю от своих сверстниц.

— Не знаю, — ответила я, глядя на стол. — Я не читала любовные романы.

Брови Сары медленно поползли вверх от искреннего, неподдельного удивления. И внутри у меня всё съёжилось, сжалось в маленький, твёрдый и колючий комок, застрявший где-то под грудиной. Вот теперь она точно подумает, что я ненормальная. Какая девушка моего возраста не читала ни одного романа о любви?

— Почему? — спросила она, и в её голосе не было осуждения, только простое любопытство. Но от этого стало только хуже, потому что теперь придётся либо врать, либо обнажать ещё один кусок своей жизни. — Не нравится жанр?

— Нет, просто... — я запнулась, чувствуя, как язык становится костлявым и непослушным, а слова путаются, набегая друг на друга.

Она в общих чертах знала, что у меня строгий отец, но «запрет на книги» звучало бы как что-то из другого века. Выдумывать что-то на ходу не получалось, ложь всегда давила и вылезала боком, как это случилось с Кэтрин, когда я делала вид, что её колкости не ранят меня, только чтобы не остаться совсем одной.

«Отврати от себя лживость уст, и лукавство языка удали от себя».

— Отец не разрешал их читать, — наконец выдохнула я, глядя куда-то мимо её плеча, на шершавую кору дерева. — Говорил, что это глупости. Да и вообще книг, написанных женщинами... их у нас не было в домашней библиотеке. Он считал их несерьёзными.

Молчание, повисшее между нами, длилось, наверное, всего несколько секунд, но для меня оно растянулось, заполнившись гулом в ушах и навязчивым, учащённым стуком сердца. Руки под столом сами собой сжались так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя в мякоти чёткие полумесяцы.

— Это... странно, — коротко, без эмоций сказала она, и эти два слова прозвучали для меня как приговор.

Неловкость повисла в воздухе плотной, липкой пеленой, и я уже жалела, что вообще открыла рот. Надо было просто сказать, что не нравится жанр, кивнуть и замолчать. Теперь она отдалится. Она решит, что я странная, что все вокруг, включая Макларена, были правы. Она поймёт, что зря тратила на меня время.

Сара намного теплее, чем Кэтрин, за три недели я уже успела к ней привязаться, и теперь, когда она отвернётся, я просто не выдержу. Боль от того, как Кэтрин теперь проходит мимо, глядя сквозь меня, как будто мы не были лучшими подругами, была свежа и ныла, как незаживающая рана, и мысль о том, что это повторится снова, заставила моё горло болезненно сжаться.

— Я могу одолжить тебе книгу, которую уже прочла, — голос Сары, ровный и спокойный, нарушил тягостную тишину, и я вздрогнула, подняв на неё глаза. — Предупреждаю, тёмная романтика не для всех, там бывает... жестковато. Но если зацепит, то оторваться невозможно.

Воздух, который я, не осознавая, задерживала в лёгких, медленно, с лёгким дрожанием, вышел из меня, оставив после себя ощущение пустоты и лёгкой, неуверенной слабости. Ничего страшного не случилось. Она не отвернулась. Только зря накручивала себя.

— Но мы её обязательно обсудим, — продолжила Сара, и в её голосе прозвучала лёгкая, игривая нотка. В её зелёных глазах не было ни капли того осуждения или неловкости, которых я так панически боялась, а лишь любопытство и что-то похожее на азарт. — Даже если тебе она не понравится. Договорились?

— Хорошо, — кивнула я, и мой собственный голос показался мне чуть более твёрдым, чем минуту назад.

— Надеюсь, ты быстро читаешь. Потому что я ужасно нетерпеливая. Интересно, что ты скажешь, когда прочтешь, — она хитро улыбнулась, подавив смешок, и снова сделала глоток кофе, поморщившись уже с преувеличенным, комичным отвращением. — Какая гадость! Мы даже нормально не пообедали сегодня из-за этого проекта.

Телефон Сары, лежавший рядом с её стаканчиком, издал короткую, приглушённую вибрацию. Одно уведомление, затем второе, третье, и на её губах заплясали тени будущей улыбки.

— Подруги до сих пор скидывают фотки с того фестиваля, — сказала она, и голос её звучал весело, пока она листала чат. — Жаль, что у тебя не получилось пойти с нами. Там было классно. — Она подвинула телефон ближе ко мне через стол, так что я могла видеть фото. Яркие вспышки красного и оранжевого света, мрачное оформление ларьков и фургончиков с едой и товарами в честь Хеллоуина. — В прошлом году организаторы так не старались, а в этом даже аниматоров наняли.

Сара листала фотографии, и её пальцы скользили по экрану с привычной лёгкостью, а другой рукой она жестикулировала, оживлённо комментируя: вот здесь они ели огромные крендели с корицей, вот тут пытались пройти квест, вот снимок, где все кривляются перед фотобудкой. Она перескакивала с одной истории на другую, а я кивала, не произнося ни звука, увлечённо слушая её эмоциональный рассказ. Жаль, что отец был дома в тот вечер, и я не смогла пойти с ней.

— Может, на этих выходных куда-нибудь сходим? Просто погуляем? — спросила она вдруг, подняв на меня взгляд.

— Не знаю, — ответила я тише, чем хотелось, и мой взгляд сам собой упёрся в трещину на столешнице. — Не уверена, будет ли отец дома.

Она вздохнула с усталой досадой, и мне тут же захотелось извиниться за то, что я в который раз всё порчу. Почему она вообще со мной общается? Неужели ей не скучно? Её не утомляет постоянно натыкаться на мои ограничения? Кэтрин всегда бесилась из-за этого.

— Что ж, — она произнесла это с нарочитой серьёзностью, но в уголках её глаз заплясали смешинки. — Буду молиться, чтобы твой отец на этих выходных вдруг срочно куда-нибудь укатил. В командировку. Или на Марс, — Она снова вернулась к фотографиям, листая их, и остановилась на коротком видео.

Телефон назойливо завибрировал. На экране, поверх смеющейся подруги и летучей мыши, всплыло имя «Эндрю» и маленький красный смайлик-сердечко. Воздух в моих лёгких замер, будто его скрутили в трубочку. Я же видела, как она удаляла его номер.

Веселье, только что светившееся на лице Сары, погасло, словно кто-то щёлкнул выключателем. По её щекам, от скул к вискам, медленно, предательски пополз лёгкий, но отчётливый румянец. Она украдкой, быстрым движением глаз глянула на меня, и наши взгляды столкнулись. Я была растеряна и не знала, что делать.

Мы сидели в полном молчании, и только телефон, лежащий между нами, продолжал вибрировать, его дребезжание отдавалось на столешнице.

— Это... — начала Сара, но её голос сорвался, прозвучав сдавленно и неестественно, и она прокашлялась, — ...в общем... Ты можешь подумать, что я полная идиотка, но я его вчера простила.

В глубине живота, прямо под рёбрами, медленно и неприятно кольнуло, а потом это ощущение скрутилось в тугой, болезненный узел, который пополз выше, к горлу. Надо было рассказать ей правду, в тот же вечер, когда она сказала, что идёт с ним на свидание. Теперь всё стало только сложнее.

— Просто он приехал ещё в пятницу, на набережную, — затараторила она, и слова полились быстро, как будто она боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. — Искал меня по всему фестивалю, хотел извиниться, но я ещё не отошла от нашей ссоры, и честно говоря... он мне так напомнил моего бывшего своей истерикой... в общем, я была просто не в себе, и мы снова поругались. Потом он пришёл в субботу в общежитие, но я не стала открывать. А вчера он снова пришёл. И я не знаю... Он так искренне извинялся, что я не смогла не простить. Чувствую себя последней дурой, но если человек три дня подряд пытается всё исправить, то, наверное, ему и правда жаль?

Она замолчала, и между нами повисла тяжёлая тишина, которую я боялась больше всего. Мой мозг лихорадочно метался в поисках решения из этой ситуации. Он извинился перед ней, но в это же время продолжал слать мне дебильные сообщения и бросал двусмысленные взгляды в коридоре.

Просто скажи ей. Прямо сейчас. Достань телефон, покажи переписку. У тебя же есть доказательства.

Но тут же, холодной, цепкой лапой, вцепился страх. А вдруг она подумает, что это я виновата? Что это я крутилась вокруг него, морочила ему голову и провоцировала? Она знает о моей репутации, о тех слухах, что пускали все кому не лень. Я только недавно поругалась со своей подругой из-за похожей ситуации. Она может решить, что я та, кто втирается в доверие, чтобы увести чужих парней. Желудок скрутило с новой силой, до тошноты. Она поверит ему. Она его простила один раз, значит, простит и во второй.

— Не думаю, что имею право лезть в твои отношения, — наконец выдавила я.

Сара, казалось, немного оживилась от того, что я не набросилась на неё с упрёками и нравоучениями.

— Он сказал, что хочет исправиться и начать всё заново. Хочет познакомиться с моими друзьями, и он готов извиниться перед тобой, если чем-то задел.

Нет, только не это. Встретиться с ним, смотреть ему в глаза, делать вид, что между нами ничего не было, что это просто мелкое недоразумение... Я не смогу. Внутри всё задрожало дрожью, которую я едва сдерживала, впиваясь пальцами в колени под столом, чтобы они не выдали эту тряску.

— Всё нормально, — сказала я, заставляя губы растянуться в подобие беззаботной улыбки и вкладывая в голос все силы, чтобы он звучал легко и ровно. — У меня к нему никаких обид нет.

— Правда? — она пристально посмотрела на меня, выискивая в моих глазах малейший признак фальши. Но годы жизни под отцовским контролем, годы вранья по мелочам и по-крупному научили меня идеально контролировать свои эмоции. — Ты уверена, что не обижена? Мне не хочется, чтобы между нами было что-то недоговорённое.

— Всё в порядке, Сара, — повторила я, ещё раз улыбнувшись, на этот раз уже глядя на экран своего телефона, где цифры казались размытыми. — Ой, смотри, через двенадцать минут уже пара. Нужно же ещё в библиотеку зайти. Мне лучше поторопиться, а то опоздаю.

Какая тупая отговорка.

Я начала торопливо сгребать тетради, листы и ручки в сумку.

— Ладно... Тогда ещё увидимся?

— Конечно, — сказала я и помахала ей на прощание.

Ужасно. Всё просто ужасно. Я не могла ещё неделю делать вид, будто не ходила с ним на свидание и не отшивала каждый раз, когда он флиртовал со мной. Коридор растягивался бесконечной трубой, наполненной мельтешащими телами, шумом, смехом, стуком обуви по кафелю. Я вжимала голову в плечи, опустив взгляд на свои ноги, быстро-быстро сменяющие одна другую.

Нужно было дойти до библиотеки, а оттуда в нужную аудиторию и при этом не попасться на глаза Мэйсону. Я не имела ни малейшего понятия, что выкинет этот ненормальный на этот раз. Все выходные я отказывалась от цветов с извинениями, которые он присылал, и мне просто повезло, что охрана не стала докладывать о курьерах отцу. Этому придурку чётко дали понять, что у меня будут проблемы, если он не прекратит. Каким нужно быть идиотом, чтобы не слышать?

Да ему просто плевать на твои проблемы.

Тело двигалось на автомате, а голова была занята только одной молитвой. Только не он, пожалуйста, только не сейчас, я не выдержу его больных приставаний. Я просто не в состоянии сейчас как-то ему отвечать.

Я дышала мелко и часто, грудная клетка едва расширялась, будто её сдавливал невидимый корсет. Мимо прошла пара парней, один из них, проходя, провёл ладонью по моему бедру, быстрым, скользящим движением. По коже тут же побежало жжение, острое и мерзкое, будто от прикосновения к чему-то липкому.

Ненавидела, когда они так делали. Почему мужчины такие ущербные существа? Моё тело в такие моменты всегда вызывало только отвращение, оно было чужим, неудобным сосудом, покрытым липким слоем грязи, которую никак не смыть. По мне словно бегали маленькие, невидимые насекомые.

В библиотеке было тихо, лишь шелестели страницы и поскрипывали стулья. Я подошла к стойке библиотекарши, вернув книги, и терпеливо ждала, пока она выводила что-то в моей карточке, глядя на её спокойные, неторопливые движения.

— Я хотела спросить..., — начала я, но снова запнулась.

— Слушаю, — кивнула женщина, поднимая на меня глаза.

Я стояла как вкопанная, чувствуя, как костлявый язык прилип к нёбу. Мне просто нужна книга «Преодоление травматического стресса» или любая другая книга или пособие, чтобы забыть ту мерзость, которая произошла со мной. Просто открой рот и скажи это.

— Если ты забыла название книги, то мы можем поискать в нужном отделе, — мягко сказала библиотекарша. — Скажи, примерно, что тебе нужно.

— Мне... — я прокашлялась, пытаясь вернуть голосу хоть какую-то ясность, но он всё равно звучал тихо и надтреснуто. Это была глупая, безнадёжная затея. — Я... я могу просто положить книги на место, — наконец выдохнула я, указывая на стопку принесённых учебников.

— Спасибо, но в этом нет необходимости, — ответила женщина, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая усталость.

Я неловко прикусила губу, кивнула и быстро отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается жар от стыда.

Тряпка! Тупая тряпка. Так тяжело было связать пару слов?

Я побрела дальше, ноги стали ватными и непослушными, будто кто-то подменил кости на желе, и каждый шаг требовал отдельного усилия. Надо было быть смелее. Прошлое пособие подкинуло столько идей о том, как выглядеть нормальной и научиться отстраняться от тяжёлых мыслей. Возможно, новая книга могла бы помочь еще больше.

Внезапно чья-то рука сомкнулась вокруг запястья, и прежде чем я успела среагировать, дверь в пустую аудиторию распахнулась и захлопнулась с глухим стуком, отрезав звуки коридора. Я сглотнула, и ком не прошёл, а застрял где-то в пищеводе, мешая дышать.

Мэйсон подставил стул к ручке двери, и его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул по мне сверху вниз, останавливаясь на границе юбки и чулков, на той полоске кожи, что всегда привлекала его слишком пристальное внимание.

Он шагнул вперёд. Моё тело рефлекторно отреагировало на его движение и само отступило назад. Его шаг впереди. Мой назад, пока я не велела себе остановиться и посмотреть прямо ему в глаза. Он улыбнулся, разглядывая меня с больным любопытством, которое было свойственно только ему.

— Куколка, тебе не надоело бегать от меня? — Его голос прозвучал как всегда, полуигриво, полуугрожающе, и пространство между нами сжималось с каждым словом. — Я всё пытаюсь извиниться, а ты даже слушать не хочешь.

Я опустила глаза на свои балетки, стараясь игнорировать его присутствие, но всё тело жило своей жизнью, кожа под одеждой покрывалась мурашками. К моему большему недоумению, они были вызваны не страхом, а лёгким волнением, которое теплилось внизу живота.

— Ты обиделась на меня? — спросил он, и я нахмурилась.

Обиделась? Слово было слишком маленьким, слишком плоским для того вихря, что крутился внутри. Он вёл себя отвратительно, он укусил меня, заставил шарахаться от любого шороха, который мог ассоциироваться с ним. Он связал меня в машине, от одного воспоминания темнело в глазах и перехватывало дыхание. Я боялась его до панической атаки. Я продумывала заранее свои действия, чтобы сбежать от него на случай, если ему надоест играться со мной и он решит меня изнасиловать.

Ненавидеть и бояться его было намного проще, но он, какого-то черта, решил вести себя иначе, сбивая меня с толку. Стал внимательным, почти милым, и этот контраст, эта дурацкая метаморфоза заставила что-то внутри дрогнуть, я позволила себе отвечать на его действия, прекратила отталкивать, когда он дотрагивался меня. Я решила, что можно дать ему шанс, но он снова всё испортил.

— Куколка, ну не молчи. Если хочешь орать, то ори. Меня бесит эта твоя игра в молчанку. И смотри, блять, на меня.

Его рука резко двинулась, пальцы сжали мои щёки, приподнимая лицо. Я вцепилась в его запястье, пытаясь отпрянуть, но он, на удивление, не стал упрямиться. Его хватка ослабла, а ладонь плавно сместилась к щеке. Шершавые подушечки пальцев мягко, почти невесомо провели по коже.

Прикосновение было неожиданно простым и тёплым. В груди тихо лопнул горячий шар, разливая тепло по всему телу. Я чувствовала его пристальный взгляд на себе всей кожей и не могла заставить себя поднять глаза.

Нет, здесь что-то не так... здесь всё неправильно.

Он просто манипулирует, это же очевидно. Нужно просто перестать реагировать, но я не могу, я веду себя как жалкая, отчаянная дура, настолько сильно нуждающаяся в нормальном, простом внимании, что готова принять его даже от парня, который две недели преследовал меня и доводил до слёз и истерики.

— Меня раздражает, когда ты игнорируешь меня, — сказал он, убирая ладонь с моего лица. — Куколка, скажи, что тебя не устраивает. Мы же можем решить все мирно.

Тепло исчезло мгновенно, сменившись привычным холодом, который всегда жил у меня глубоко в костях, и мне вдруг стало так невыносимо грустно. Я попыталась задавить это чувство тем, что проще. Гневом и ненавистью.

— Неужели, — вырвалось у меня язвительно, — тебе так интересно, что меня не устраивает? Обижена ли я? Да. Я обижена. Понятно? И я зла на тебя. Меня бесит, что ты морочишь мне голову, и я начинаю думать, что мне стоит изменить своё представление о тебе и согласиться на твоё предложение. Ты такой козёл, — он недовольно нахмурился, когда я обозвала его, но меня уже было не заткнуть, — Да, именно козёл. Я открылась тебе, дала прямой намёк о своём согласии пойти на свидание, а ты назвал меня шмарой. — Я прокашлялась, чувствуя, как жар от злости разливается по щекам. — Я начала верить твоим словам, а ты снова вернулся к своему любимому занятию.

— И какому же? — он хмыкнул, но в его тоне не осталось прежней лёгкости, только напряжённое ожидание.

— К издевательству надо мной, — выговорила я чётко, глядя ему прямо в глаза, — я уже говорила, что не стану этого терпеть, мне казалось, ты всё понял, и мы можем начать нормально общаться, но ты снова всё испортил. — Мой голос дрогнул, и я стиснула зубы, чтобы он не сел окончательно, — думаешь, мне, как девушке, приятно слышать от парня такие слова?

Мэйсон продолжал молча смотреть на меня, его взгляд буравил, сверлил, пытался докопаться до чего-то, и я не могла даже предположить, о чём он думает, что сейчас проносится в его голове.

— Ну что ты молчишь? — спросила я, и звук собственного вопроса вызвал новую волну раздражения уже на саму себя, — тебе всегда хватало слов, чтобы поглумиться, а сейчас не можешь искренне сказать «прости»? Ты что, вообще не видишь во мне человека? Настолько я для тебя пустое место? Я думала, ты...

— Прости меня, — сказал он таким тоном, что я моментально запнулась, — извини меня, мне жаль, что я это сказал, — повторил он, тяжело вздыхая, — я не хотел тебя обидеть.

— Почему ты не сказал этого ещё в пятницу? Ты не подумал, что я хотела, чтобы ты подошёл лично? У тебя не возникло желания сразу же загладить свою вину?

— Я не знал, как правильно подобрать слова. В извинениях я не силён, куколка, — искренне признался он, — Но я признаю свою вину и больше я не позволю себе говорить с тобой в таком тоне. Ты прощаешь меня?

Ну вот. Я ожидала, что он разозлится и переведет всю вину на меня, а сделал все в точности наоборот. Как мне теперь реагировать? Неловкий вопрос повис в воздухе. Я чувствовала, как ладони стали холодными от напряжения, а в голове крутилась одна и та же заезженная мысль. Это ловушка, это просто ещё один ход. У него до тебя была не одна девушка, и он наверняка умеет манипулировать. Ты прекрасно знаешь, чем это кончится. Не будь идиоткой.

Не верь, не верь, не верь.

— Я хочу сказать «да», принять твоё предложение, — проговорила я медленно, — но не могу. Мне страшно, что ты просто обманываешь меня. Моя подруга смеялась надо мной за спиной, а мне казалось, что я её знаю, а твой друг облапал меня и хотел просто переспать, обманывая неделями, якобы я ему нравлюсь. Так что я не могу больше верить людям.

— Куколка, хватит дуться из-за ерунды, — его голос изменился, стал ниже, в нём появилась знакомая жёсткая интонация. — Я сказал то, что сказал, но это не значит, что я действительно считаю тебя шмарой. У меня это просто вырвалось. Я приревновал тебя, понятно? Меня бесит, что другие парни видели тебя на тех видео. Вот и вся причина.

— Для тебя всё так просто, да? — сорвалось у меня, и в груди что-то болезненно сжалось. — Приревновал, поорал, обозвал, а потом с извинился, когда появилось настроение?

— Твою мать, — протянул он, с таким видом закатывая глаза к потолку, будто это я высасываю из него все силы. — Почему с тобой так сложно? — громко спросил он, — Я открыто говорю тебе, что думаю об отношениях с тобой, зову тебя на свидание, более чем наглядно показываю свои чувства. Что ещё тебе нужно?

Боже, неужели у всех парней одноклеточный мозг? Почему он не понимает того, что я прямо ему говорю?

— Уважения.

— Уважения? — скептически переспросил он.

— Да. Я хочу, чтобы ты относился ко мне как к человеку, а не как к вещи.

Мэйсон тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу, потёр переносицу, собираясь с мыслями.

— Начнём с того, что я не отношусь к тебе как к вещи, — устало начал он. — Если я проявлял грубость, то только потому что ты меня игнорила, и я бесился.

Я закатила глаза, делая шаг в сторону, собираясь просто уйти, потому что мне надоело говорить ему одно и то же.

— Ладно, хорошо, — сдаваясь, сказал он и остановил меня, положив тяжёлую ладонь на плечо, — Я буду относиться к тебе с уважением. Что бы ты не имела в виду. Ещё что-нибудь?

Я гневно посмотрела на него, сделав шаг назад, и пространство между нами наэлектризовалось от взаимной злости друг к другу.

— Нет. Можешь не давать пустых обещаний. Я тебе не верю, — начала я, заставляя слова выходить ровно, хотя язык казался ватным и непослушным. Я упёрлась взглядом в его тёмные глаза, они ловили каждое моё движение, каждую дрожь ресниц, будто выискивая слабину. — Я не верю, что ты относишься ко мне серьёзно. Не верю, что ты будешь со мной встречаться по-настоящему. Что ты захочешь быть парнем девушки, у которой такая репутация. Ты назвал меня шмарой не первый раз. Это означает, что ты считаешь меня именно такой.

Я сделала паузу, глотая комок, вставший в горле.

— Ты говорил, что твои друзья не узнают обо мне, и причина кроется в том, что тебе стыдно. Я не понимаю, что у тебя в голове и чего ты действительно от меня хочешь, но запомни, что спать я с тобой не буду и тайно встречаться тоже не стану. Мне плевать на слухи, но я не заслуживаю, чтобы ко мне относились как к грязному секрету, который нужно прятать.

— Я уже задолбался говорить тебе, что мне от тебя нужно. Ты как будто не слышишь меня, — Его слова начали набирать скорость, в них вползал знакомый, кипящий гнев, который пугал меня. Он шагнул вперёд, и я инстинктивно отступила, почувствовав, как холод парты упирается мне в поясницу. — Да, меня бесят слухи о тебе, но не ты ли говорила, что не спала с теми мужиками? Если это правда, то в чём, блять, проблема? Ты не проститутка. Я не парень проститутки. Всё просто, как дважды два.

— Глупости, — отрезала я, и собственный резкий тон на секунду удивил меня. — Неважно, правда это или нет. У людей уже есть мнение. И ты его поддерживаешь. Ты...

— Я хочу просто пообщаться с тобой! — Его голос сорвался на крик, от которого я вздрогнула всем телом, и эхо ударилось о стены пустого кабинета. — Простое, нормальное общение! Это, сука, так сложно понять? Меня уже заебало бегать за тобой! Ты, сука, специально выводишь меня? — мышцы тела рефлекторно сжались, будто готовясь к тому, что он сейчас сделает что-нибудь неприятное. — Сколько я уже слежу за тобой, и нахуй каждый раз поражаюсь тому, как легко ты улыбаешься и беседуешь с другими парнями. Они наверное о тебе прекрасного мнения. Прямо охуевают от твоей скромности и правильности. Ты не шмара, а дура, которая нихера не понимает, что делает.

Я шокировано слушала его истерику, вжимаясь в парту, игнорируя боль от следов ремней.

— Услышь меня! Я с ума по тебе схожу, а ты будто нарочно не понимаешь. Думаешь, мне больше заняться нечем, кроме как бегать за тобой?

Он вплотную подошёл ко мне, заполняя собой всё пространство, а мне больше некуда было отступать. Запах сигарет ударил в нос, и я нахмурилась, пытаясь отклониться.

— Мне поебать, что скажут другие, — прошипел он, и его дыхание обожгло щёку. — Три дня назад ещё я мог ломать себе этим голову, но не сегодня и не завтра. Пойми уже! Мне надоели эти догонялки. Я устал от них. Меня изводит дистанция между нами. Просто согласись уже быть со мной и не морочить себе и мне голову. Я не могу так больше!

Я слушала, не в силах вымолвить ни слова. Его гнев был оголённым, отчаянным, в нём не было привычной издевки. Я просто смотрела на него, часто моргая, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла, мешая дышать.

— Это ты довела меня до такого состояния, что я веду себя как конченный сталкер. Ты мне весь мозг вытрахала.

Я опустила взгляд, уставившись в ворот его чёрной футболки. Мысли, ещё секунду назад ясные и гневные, поплыли, растворились, взвешивая все за и против. Тишина после его крика звенела в ушах. Я вжималась в край парты, чувствуя, как она давит на бедра сквозь тонкую ткань юбки. Его дыхание, прерывистое и горячее, обжигало кожу. Кажется, он действительно сошел с ума. Его слова грубые и отвратительно обидные, но это лучше, чем фальшивые извинения, которые он выжимал из себя раньше. По крайней мере он больше не врал мне, а открыто признался в своих чувствах, как тогда в машине.

Странное, извращённое чувство тепла поползло из самого низа живота. Мне стыдно, что в глубине души я хотела его внимания. Не когда он ужасно относился ко мне, а когда вел себя нормально или говорил правду, как сейчас. Мне стыдно признаваться в том, что мне нравилось разговаривать с ним. Мне нравилось, когда он мягко касался моего лица или гладил волосы. Я не хочу верить в то, что его одержимость мной, может вызывать положительные чувства. Это неправильно. Возможно, это очередное отклонение в моей голове, но я так устала предусматривать все наперед.

Странная, извращённая надежда, тёплая и опасная, шевельнулась глубоко внутри, под грудой страха. Он мне нравится, когда ведёт себя искренне. Признаться в этом самой себе было стыдно. Я медленно сделала глубокий, дрожащий вдох.

— Хорошо. Я согласна. — Он замер, уставившись на меня неверящим взглядом. — Но у тебя только один шанс. Веди себя нормально, а иначе будешь смотреть со стороны, как я улыбаюсь и мило беседую с другими парнями.

Он недовольно прищурился стоило мне сказать о других парнях. Господи, неужели он действительно, настолько ревнует? Надеюсь я не пожалею о своем решении.