XI. Сказка о Русалочке.

Тёмные бровки недовольно хмурятся, когда сильные руки мужчины поднимают её. За сладким ароматом мускатного ореха следует девичий чих и умилительная улыбка одного из братьев. Пепельные волосы бережно убраны в два колоска, поэтому, когда она поворачивает голову, чтобы внимательнее рассмотреть отца, то бьёт его кисточкой серебристых паутинок.  

Чёрные брови образовали две пугающие галки, а взгляд - дарил непривычные покалывания в солнечном сплетении.

Она крепко обнимает его худыми ручками за шею, утыкаясь в мускулистое плечо. Серебристый взгляд попеременно скользит по двум братьям - таким разным на первый взгляд, но любимым всем детским сердцем.

Спокойствие и защищённость пронизывают маленькую фигурку от пяток до макушки, плотно опутывая нервные окончания и орган жизнедеятельности, усыпляя тем самым порывы первой взрослой бдительности.

Сидя на крепких руках она точно знает, что больше никто и никогда не обманет её так же жестоко, как это сделала мама.

Человек, который называл её маленькой певчей птичкой - исчез, забрав с собой прекрасный голосок не хуже, чем Урсула из сказки про Русалочку. А птичка осталась одна сидеть в золотой клетке, в тайне ото всех мечтая превратиться в пену морскую.

— Вэлар. — Вязкий голос отца заставляет девочку поднять голову, заглянув в гипнотизирующий свет чёрного янтаря. — Я люблю тебя, малышка. — Горячие губы отравленным поцелуем касаются холодного виска, отчего кожу неприятно покалывает.

Но ядовитый взгляд сосредоточен только на охраннике, будто всё кладбище «Харгандер-Сплейт» вокруг погасло, растворилось ровно в тот момент, как угольную ресничку сдуло холодным ветром со щеки.

— Мистер Брэдли, что-то не так? — Грубый голос полощет по ушам девочки, заставляя вжаться в смольный пиджак и затаить дыхание, чтобы снова не чихнуть.

— Всё нормально. Если это, — он обводит змеиными зрачками недавнее захоронение, —можно считать нормальным.

Трагичная улыбка касается его губ, но оба брата успевают уловить на лице отца тень удовлетворения и наслаждения, которые искусно прячутся под маской вдовца.

Дорога для Вильяма кажется нескончаемой, а напряжение внутри серебристого кадиллака давит на глазные нервы, провоцируя снова и снова смаргивать непрошенную дымку. Отец увозит их в спальный район города, в маленький ничем не примечательный таунхаус, купленный чуть более полутора часа назад по велению бабушки.

Вильям уже ненавидит это место всем своим сердцем только потому, что там нет её - женщины, которая одним улыбающимся взглядом могла заставить верить в волшебство. А сейчас все хотят, чтобы её дети так легко забыли о существовании матери, переступив порог места, которое подлежит называть домом.

Хмурый вязкий взгляд лениво тянется по точёным чертам лица старшего брата.

Светловолосый спокоен как никогда, будто со своим уходом мама забрала все его эмоции, наказав стать опорой для младших брата и сестры. А отец ликовал: любимым Вэрнардом стало ещё проще руководить.

Вильям недовольно фыркает, думая о том, что он никогда не будет похожим ни на отца, ни тем более на брата.

«Мама не могла бросить нас на него!»

Отчаянный крик содрогает органы, но не смеет вырваться за пределы ротовой полости, и только стекло чуть потеет от горячего воздуха.

Вэрнард окидывает недовольным взглядом брата, поправляя тёмную курточку, спящей на его руках сестры. На мирно посапывающем детском личике читается яркая непокорность. Светловолосый подкусывает губу, переводя затуманенный взгляд на девочку, так безумно похожую на мать.

Вэрнард тоже не оценивал этого спонтанного переезда.

А бабушка так не хотела ещё больше травмировать психику внуков, что сама не зная того лишила их жизни, оставив один на один со своим сыном.

Вэрнард, аккуратно, боясь пустить многочисленные трещины по фарфоровой коже, поддевает указательным пальцем светлый волосок, убирая его с наивного детского лица.

Пухловатых губ касается умилительная улыбка, когда она сонно морщит игрушечный нос.

Но сталкиваясь с безумным взглядом отца в зеркале заднего вида изгибы уголков губ превращаются в две непересекающиеся прямые, пока остатки светлой души в глазах борются с полчищами верных единственному предводителю солдат.

Вильям украдкой, из-под пушистых солено-смоляных ресниц, следит за траекторией взглядов брата и отца. Грудная клетка в страхе сжимает маленькое сердце, посылая отчаянные сигналы бедствия в мозг. Эти лица не сулят ничего хорошего. Для неё.

***

В ночное время над Харгандером часто можно было заметить густые мазки кистью художника в небе. Но иногда творческая личность брала выходной, оставляя полотно высыхать, а масляные разводы трескались, образуя первые проблески слабо мерцающих звезд.

Полумёртвое лучистое свечение отражалось в нефтяных радужках, пока идеально-начищенные носки мазутных лакированных ботинок спешаще шаркали по сухому асфальту.

«Два года. Два чёртовых года!», - мальчишка быстро проводит по тёмным паутинкам волос, застывая перед в ходом в таунхаус.

Если бы не День Рождения Валери, то он не пришёл бы домой раньше девяти вечера, снова засидевшись у своего лучше друга, играя в настольные игры, а вместе с тем, забывая о стальном грузе на его десятилетних хрупких плечах.

Имя матери запрещалось говорить в этом доме даже про себя. Теперь было некого встречать заразительным смехом с работы, никто не готовил безумно вкусное какао с маршмеллоу на ночь, а безобидные детские сказки превратились в самые настоящие кровавые молитвы Вельзевулу.

Вильям небрежно скидывает ботинки, тут же поправляя их на полу. В их старом доме уже с коридора начиналась вереница семейных фотографий на стенах, здесь же - обои грязно-пудрового цвета и желание провести по ним лезвием ножа.

Из гостиной доносился радостный смех Валери. На протяжении двух лет она отчаянно пыталась разузнать у братьев, куда же исчезла самая любимая на свете женщина. А все попытки разлетались осколками ненависти отца и недовольства старшего брата. И только Вильям на прошлый День Рождения подарил ей фотографию мамы, стащив фотокарточку из бумажника Вэрнарда.

Вильям видел в ней мать: светлые посеребрённые паутинки волос, лучистые глаза, обрамлённые пушистыми бархатными ресницами. А сама тоненькая, маленькая словно муравейчик.

Её было невозможно не любить. И он любил, самоотверженно укладывал спать, рассказывая очередную историю о том, как они с другом построили новый шалаш, и как его несносная двоюродная сестра увязалась за ними в импровизированный поход на Северный Полюс. А Валери всегда мечтательно растягивала губки в улыбке, упрашивая хоть разочек взять с собой.

Вэрнард застывает в проходе, когда её кристаллики серебра замечают Вильяма. Она с разбегу запрыгивает ему на руки, прижимаясь своей тёплой щёчкой к его.

— Холодный! — возмущённо шипит девчонка, проводя пальчиками по его волосам. — И мокрый! Опять вода капает с неба?

— Снова, Вэлар, —усмехается Вильям, целуя сестрёнку в висок.

— Я уже думал, что ты не придёшь на День Рождения сестры, — ядовито поджимает губы появившийся в гостиной Вэрнард.

С каждым часом он становился качественной копией отца - вплоть до редкого моргания и судороге в выемке над верхней губой. Импульсивность, хитрость, изворотливость - всё это следовало за ним по пятам, укрывая высокую фигуру в тёмные лоскуты злобы и безумного желания быть первым.

И Валери чувствовала эту ненависть, кипящую в нём, каждой клеточкой хрупкого тельца. Чувствовала их разногласия с Вильямом, и изо всех детских сил старалась сглаживать их. Паническая боязнь потерять кого-то из них - засела в детской голове так прочно, что иной раз даже недовольный взгляд братьев друг на друга мог довести девочку до истерики.

— Чтобы я не спешил к своему муравейчику? Променял эту сладкую булку на друзей? — весело улыбается Вильям, трепя сестру по щеке.

Но вязкий взгляд остаётся пропитан холодной неприязнью.

Внезапная палитра голосов заставляет возрастающее напряжение спрятаться за тёмными портьерами.

Стройные голоса бабушек и дедушки, отца и тёти - в один момент подхватывают и братья, напевая незатейливую мелодию песенки с «Днём Рождения тебя!».

Семь свечек яркими отблесками языков пламени отражаются в глаза Валери, а счастливая улыбка застывает на губах.

— Ну, крошка, загадывай желание! — излучая сплошной оптимизм пищит тётя Одри, держа в своих хрупких изящных руках большой шоколадный торт с кокосовой стружкой.

— Я хочу-у-у,— чуть было начинает девчушка, как Вильям подносит указательный палец к её губам.

— Правило желания состоит в том... — начинает он серьёзно смотря на сестрёнку под умилительные взгляды Маргарет Брэдли и Кэтрин О'Коннор.

— Чтобы никому его не рассказывать! — Вэл ударяет ладошкой себя по лбу, хитро переглядываясь с тётей.

Валери набирает в грудь побольше воздуха, задувая все свечки за один раз.

— У-у-у! Вот это кроха задула! — хлопает в ладоши дедушка Роберт, чуть толкая локтем улыбающегося Джеймса.

— И что же ты всё-таки загадала? — интересуется Вэрнард.

«Чтобы братья больше никогда-никогда не ссорились!»

— Ты же слышал, что сказал Вильям? — недоумённо переводит взгляд на старшего брата девочка. — Первое правило желание нарушать нельзя! — невинно разводит ручками она.

— Ах, точно, — недобрая улыбка касается губ Вэрнарда, когда он берёт в руки кухонный нож, чтобы разрезать торт.

Серебристое лезвие по цвету сродни её большим глазам в бархатном убранстве. Вэрнард на едва уловимую секунду поднимает взгляд на сестру, с силой зажимая рукоятку.

«Она - любовь. Она - угроза. Этот чёртов бизнес не терпит слабости! Я сильнее, чем они.»

Нож концертирует отблески всепоглощающей ненависти и сумасшествия в тёплом свете ламп и горящих свечей, составляя лабиринт отражений из выгоревших под пламенем эмоций.

Весь оставшийся вечер он отпускает рукоятку только раз, когда сестрёнка выбегает, чтобы проводить Вильяма к его лучшему другу. Вэрнард устрашающе ухмыляется, что не укрывается от отца.

Обоим совершенно не нравится такое тесное общение Вильяма с сыном их непосредственного конкурента - треклятого Харрисона Тайфера. Но, как всегда говорил отец семейства: «Держи врага своего на расстоянии вытянутой руки». 

Джеймс последние пять лет только и делал, что науськивал старшего сына всего лишь двумя предложениями: «Любовь - это слабость, которая подлежит устранению. Семейство Тайферов - худшее, что случалось с этим городом».

И если на Вильяма ему было по большей мере всё равно: тот не вдавался в подробности бизнеса (не то, что Вэрнард, которого готовили к этому с шести лет), уже сейчас понимая, что такая жизнь - не его, то Валери засела в раскалённом больном мозгу, вызывая только одно чувство, леденящее сердце - умилительный взрыв эндорфинов. От которых хотелось сбежать, повесится, застрелиться, вскрыть себе вены. Идеальный солдат рассыпался на миллионы пикселек, как только маленькая ножка недовольно топала, а нижняя губа подрагивала от обиды.

«Руководитель Империи должен раз и навсегда вычеркнуть любовь из своей жизни, будто то жена, девушка, дочь или сестра», - слова отца после похорон матери так прочно засели в светловолосой голове, что с того дня единственное, от чего он пытался избавиться - была любовь в любом её проявлении.

Вэрнард медленно приоткрывает дверь в комнату сестры, крепко сжимая в левой руке рукоять ножа, в стали которого застыл её счастливый смех.

«Любить - значит проиграть войну, мой мальчик.»

Тусклый свет от ночника в виде небольшой птички, подаренной мамой на четырёхлетие, освещал маленькие чуть подрагивающие плечики. Отголоски приятной музыки оседали звучным шлейфом на стенах цвета пудры. Тонкие фаланги пальцев крепко сжимали в ладошках подарок от Вильяма - плеер. От того, что брат копил на него экономя на обедах и развлечения - «музыкальная коробочка» становилась в разы дороже и селила в крохотное сердечко только добро и теплоту.

В симфонии красивой спокойной музыки девчушка не замечает, как кровать продавливается, а дыхание старшего брата душит каждый неаккуратно просочившийся из наушника звук.

«Хочешь быть первым - забудь о чувствах!»

Единственное его чувство сидело перед ним, болтая в такт ритму ногами и кивая головой.

«Давай же, ты делаешь только лучше!»

Быстрым движением Вэрнард притягивает к себе сестру, не позволяя даже писку сорваться с её губ. И только плеер ударяется о паркет уголком, отскакивая куда-то вглубь комнаты.

— Вэрн?! — В серебристых радужка кристаллы охватывают языки паники. —Ч-что ты делаешь?

— Тс-с-с... — Сердце бешено стучит ровно в такт её невинного вопроса, пока он прикладывает палец к её губам. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты сможешь увидеть маму... Хочешь?

Он приподнимает кроху, оседая вместе с ней на пол, не разворачивая её лицом к себе. Жгучая ненависть к самому себе с саморазрушительной скоростью заселяется в каждую сдающуюся в аренду клетку.

— Я... Я не понимаю! — Страх понемногу отступает, а серебристая макушка касается груди старшего брата, слушая его учащённое больное сердцебиение.

— Ты доверяешь мне? — тихий вопрос слетает с его губ, за что внутренний бездушный солдат тут же отвешивает хорошую затрещину, призывая к действиям, а не разговорам.

— Конечно, да! А ещё очень-очень люблю! — Девочка хочет развернуться к нему лицом, но его крепкая хватка начинает причинять боль.

Лица старшего брата касается гримаса отвращения.

—Никогда в жизни не смей более произносить этих слов, — злостно протягивает он. —Тебе не будет больно, крошка.

— Отпусти! Отпусти меня, Вэрн! — Девочка изо всех сил пытается вырваться, но брат обхватывает её ещё крепче.

—Тебе так будет лучше.

Длинные фаланги пальцев держат левую руку за запястье, а лезвие внезапно разрезает кожу вровень со скоростью её пронизывающего писка, который заставляет сердце брата пугающе быстро покрываться обсидиановой копотью, гоняющей по венам не кровь, а плавно перетекающую мазуту.

—Скоро тебе будет хорошо, — словно убаюкивая в беспамятстве шепчет он.

Но Валери уже не слышит, слуховой орган поражён разъедающей мозг физической болью, а невинная детская душа - ментальной.

Стоит лезвию войти глубже, как связь с реальностью обрывается. На глаза крепко повязывают плотную чёрную ткань сквозь которую нельзя разглядеть даже души внутри себя.

— Бизнес отца будет моим.

***

— Я к... — Валери пытается быстро проговорить треклятое имя, которое агонией отдаёт в солнечном сплетении, но дворецкий отходит в сторону, не требуя продолжения. Совершенно чётко осознавая, кто именно стоит перед ним.

Она ещё раз оборачивается на припаркованную машину Рэджинальда, замечая обеспокоенные глаза напарника.

— Спасибо, — одними губами шевелит девушка, повернувшись обратно к дворецкому, проходя внутрь.

После похорон Харрисона Тайфера прошло две недели - ровно столько молодой человек не подавал признаков жизни.

В университете его никто не видел, а все документы связанные со Стаей он подписывал либо дистанционно, либо не ставил подписи вообще.

В доме царил его величество Мрак. Портьеры каждую секунду боролись с солнечными лучами, не позволяя обжечь ими монстра, обитающего в промерзлом склепе.

Солнечный свет напоминал ему день, когда обсидиановый закрытый гроб, в котором лежали раздробленные кости отца, отправляли на встречу с леденящей душу неизвестностью.

Будто бы природа издевались над Локи: каждые похороны проходили исключительно при ярких солнечных лучах, насмешливо мерцая радужными переливами в осколках разбитой души.

Едкий запах никотина в гостиной - первое, что застревает в альвеолах серебристоголовой. На журнальном столике несколько пустых бутылок из-под под виски поют симфонию Лярве, а языки пламени в камине зловеще перетекают друг в друга, словно волны морские.

Валери на едва заметную секунду даже кажется, что пахнет жжёной солью.

Дыхание перехватывает, стоит завидеть мраморную фигуру, смотрящую на две фотографии в центре бежевой стены - жизнерадостные мать и отец с новой яростной силой сжигали последние уцелевшие клетки его организма.

Локи Тайфера пришедшего на похороны в строгом костюме цвета слоновой кости, нашедшего в себе силы улыбаться, осыпать всех ядовитыми шутками и этого Локи Тайфера, растворившегося в темноте как внешней так и внутренней, объединяло всего лишь два фактора - сильное алкогольное опьянение и чёрная спиралька-резинка на левом запястье.

«— Я не собираюсь носить ни по кому траур, ясно?!»— в тот день его, наполненный ядом голос поражал всё живое, цветы незамедлительно увядали, стираясь в пыль, а тот человек из работников Стаи, который посмел осудить цвет костюма начальника - распрощался с рабочим местом.

«Траур вот здесь...», — тогда Валери показалось, что ударом кулака по левой стороне грудины - он чуть её не раскрошил. Но у него даже голос не дрогнул, и только глаза горели адским пламенем, — «... когда остаётся наедине с этим», — длинный указательный палец левой руки метнулся к виску, на котором выступила пульсирующая венка. И Валери так безумно хотелось прижаться к нему, забрав половину этой раздирающей боли, но Дьявол предпочитал тонуть в одиночку.

«А поддерживать шоу уродцев в чёрных одеяниях и со скромно-жалостливой миной лица – увольте», — первый раз в жизни она чувствовала себя некомфортно в чёрном.

«Впрочем, чего я распинаюсь? Ты уволен», — и никто не посмел вступать в поединок со зверем, заранее зная, что в бою с ним - выигрыш невозможен.

— Ты зря пришла. — Она не узнает его голоса.

В сплетении звуков скользит терпкая мелодия алкоголя, переплетённая с убийственной горечью. Валери, на ватных ногах, доходит до дивана, опускаясь перед молодым человеком на колени, укладывая свои ладони на его ноги. Заставляя этим действием посмотреть на неё.

Не смотрит.

Он помнит все слова до единой запятой, сказанные в момент чрезвычайной уязвимости и слабости тогда, в больнице. Помнит каждый её вдох, когда он находился непозволительно близко. Каждую теплоту, направленные в ущелья ненависти, в обрамленных бархатом радужках.

Но аксиому, выбитую на лобной кости, никуда деть не получится. Все, кто его когда-либо любили - умерли. Теперь смерть дышит в затылок ей, заманивая длинным костлявым пальцем. В любви нет ничего хорошего, любовь - это слабость.

Тугой узел завязывается в области живота Валери, заставляя её чуть сжать ладони на его коленях. И лучше бы она этого не делала.

Его пустой взгляд, разящий трупными ядами, со вселенской скоростью отпечатался под рёбрами.

Лучше бы чувства переполняли его, лучше бы тайфуны кружили вокруг глазниц, разбиваясь морями боли в радужках.

Ничего. Вообще ничего.

Мы склонны полагать, что ментальная боль, наполняющая нас, худшее ощущение на свете. Но это не так. Бесконечная Пустота, чья верная прислужница Тишина, - вот, что по-настоящему страшно. Вот, от чего кровь леденеет в жилах, а сердце бьётся о стёкла и стены, словно птица, залетевшая в квартиру, так отчаянно ища выход на волю.

Валери молчит, не имея и малейшего понятия о том, что вообще ему можно сказать.

— Уходи. — Очередная порция стального голоса заставляет плечи дёрнуться.

В то время, как внутри Локи образовалось трепещущее нечто, и ему из последних сил удавалось сдерживать дрожь в пальцах, сильно сжав их в кулаки.

— Прошу тебя, не гони меня. Мы справимся со всем вместе. Я не оставлю тебя одного...

Девушка не успевает договорить, как Локи рывком поднимается с дивана, успев подтянуть за собой Валери, сталкиваясь своими носом с её.

Огненный воздух обжигает едва виднеющуюся скулу, а турмалиновый отлив внимательно рассматривает каждую деталь кожи, реснички, серебристой радужки.

— Видимо, ты хочешь именно этого,—яростный шёпот незамедлительно находит отклик в солнечном сплетении.

Отравленная капля в два не осознанных моргания разрастается внушительной кляксой по половине грудины, стараясь как можно быстрее добраться до сердца.

— Я не понимаю... — ответный шёпот слетает с пухловатых губ.

Больше нет масок, нет наигранных эмоций, нет ничего, что могло бы назвать их подобиями на счастливых людей. Поломанные души, в одно касание её ладони о мужественное колено, сбросили с себя все ярлыки, остервенело вплетаясь друг в друга. Не стараясь залечить, наоборот, пытаясь уничтожить друг друга в звериной схватке.

— Если ты останешься со мной, то через некоторое время увидишь разве что цветы на своей могиле. Ты этого хочешь? — Ярость растворилась так же быстро, как его резкость.

Длинные пальцы ослабили хватку на запястья, теперь аккуратно поглаживания их. Жаль только, что это действие не сможет загладить всю ту боль, копящуюся внутри поражённой ядами Локи Тайфера грудной клетки.

— Ты даже представить себе не можешь, насколько я был счастлив, когда ты осталась рядом со мной. — Локи нежно поглаживает бархатную щёку, смотря прямиком в два озера, вода в которых поднималась не дождавшись сезона дождей.

Возможно, Валери бы умерла от счастья, скажи он это в при других обстоятельствах, в другом времени.

Сейчас же это звучало, как прощание. Не с ней. С чувствами, которые душили его каждый раз, когда она была рядом и дарила ему то малое, едва сохраненное тепло своей потрепанной души.

— Я подумал, что у меня действительно появился шанс на прощение, на покой... на любовь, — Локи разочарованно усмехается, прислоняясь своим лбом ко лбу Вэл. — Но другая часть меня не могла смириться с тем, что я не в состоянии подарить той любви, которую заслуживаешь ты. Знаешь почему я не мог терпеть ни Рэджи, ни Тео? Потому что рядом с ними - у тебя есть шанс расцвести. И посмотри, что с тобой делаю я - ты потеряна, несчастна, пытаешься вытащить со дна того, чей труп разлагается!

Валери пытается вставить хоть слово, но длинный палец нежно приставленный к губам не позволяет выронить и звука.

— Я знаю, что ты скажешь. Нельзя всё бросать так, нужно бороться... Нет, Валери. Тебе будет лучше без меня. — Локи отклоняется назад, стараясь не разбить хрустальный сосуд в области её сердца.

Она обязана понять его.

А Валери только приоткрывает губы, разучившись моргать. Словно та самая Урсула снова забрала голос.

Любовь к монстру опустошила ее настолько, что только сейчас она разглядела, как Дьявол обратился в маленького мальчика. Мальчик просил пощады, понимания... и покоя.

— Ты заблуждаешься, Локи. Заблуждаешься только в том, что мне будет лучше без тебя. — Уже даже альвеолы дрожат от внутренних смерчей, и только грудная клетка, внешне, создаёт видимость покоя.

— В любом случае, без меня ты будешь живой. — Локи пытается всё вывести в шутку, спрятавшись за расколотой маской токсичного оптимизма, но как только замечает судорогу левого глаза девушки, тут же поглаживает нижнее веко большим пальцем. — Я люблю тебя, Валери. Так сильно, что отпускаю тебя. — Ложь. Он не в силах отпустить. Ни сейчас, ни завтра,никогда.

— Локи... — Маленькую хрустальную слезинку вовремя смахивает его указательный палец.

— Я всегда буду оберегать тебя. — Изгиб губ прикладывает неимоверное усилие, чтобы выдавить улыбку.

А Валери пытается удержать в себе внезапный порыв поцелуя к нему.

— И я умоляю тебя, не гони от себя мужчин. Возможно, кто-то из них сможет сделать тебя счастливой.

И этот кто-то ты, Локи...

— Прости меня. За всё, что я буду говорить и делать в отношении тебя, принцесса. — Он проводит носом по её скуле, запоминая каждый миллиметр бархатной кожи.

Я заставлю тебя ненавидеть меня.

Локи Тайфер - определённо точно может считаться защитой и крепостью для неё. Но, как и в любой заброшенной крепости, в этой тоже ютились озлобленным призраки. И страх потери - становится их катализатором безумного гнева.

Сегодня крепость превратилась в казематы.

Яркое солнце слепит радужки, стоит ей вылететь из проклятого дома. Остатки от шума его голоса нещадно полощут по сердцу, оставляя на нём новые уродливые зазубрины. Дыхание сбито, а нормализоваться ему не предстоит возможным - в лёгкие влили расплавленную сталь. Она мерно остывала, вытесняя остатки кислорода.

Аметист в области ключиц жёг так сильно, что хотелось сорвать его, вышвырнуть прочь. Но фаланги пальцев аккуратно продлевают камушек, чуть поглаживания его.

Грудь сама собой начинает размеренно вздыматься, а нездоровый румянец отливает от щёк. И почему все, кто когда-либо находился вокруг неё - запирали любовь в клетку, считая, что в ней слабость?

Валери оборачивается на огромные входные двери. Даже сейчас Локи Тайфер умудрился перевести на себя все её эмоции.

— Как всё прошло? — интересуется Рэджи, как только напарница садится в машину.

Он мельком осматривает её лицо, пытаясь разгадать сам, но на нём непробиваемая маска.

— Хочу горячего какао. — Валери поочерёдно пощипывает каждую подушечку пальцев левой руки.

Машина плавно двигается вперёд, а он не удерживается от ещё одного взгляда - сердце предательски сжимается, заметив её расстроенный взгляд. В зеркало заднего вида подмечает вышедшего на порог дома Локи, внимательно наблюдающего за ними.

И Хьюго специально не прибавляет скорости, но начальник застыл в немом оцепенении, а глубокая морщинка поселилась меж бровей, будто сам Дьявол доказывал мальчику, что так будет лучше, что она в хороших руках.

Тайфер уходит в сторону гаража медленным, размашистым шагом, ясно давая понять - он не собирается догонять их.

Рэджинальд чуть покачивает головой, выезжая с территории поместья. Нащупывает левой рукой сигареты в боковом кармане машины, ловко вытягивает трубочку, поджигая её зажигалкой в другой руке.

— Тебе не надоело себя отравлять? — чуть хмурится Валери, когда стекло с его стороны чуть отъезжает вниз.

—Потерпи меня ещё немного,— задорно подмигивает Хьюго, делая хорошую затяжку.

— Рэджи...

От её робкого голоса он снова подносит сигарету к губам, внимательно смотря на дорогу.

— Ты кого-нибудь любил? — Она тоже не смотрит на него, но вопрос, отправленный в его солнечное сплетение попутно обуглил бумажную обёртку сигареты до фильтра.

"Да. Тебя".

— Нет, Мышка. Это не в моих правилах, — усмехается он, весело подмигивая ей.

— Почему? — Девушка обнимает себя руками, поворачивая на него голову.

— Видишь ли, мне хватает бабочек. — Рэджи так всегда называл девушек лёгкого поведения. — Сама знаешь, не с нашей работой к кому-то привязываться, а уж тем более любить, а то глядишь, как в сказке Андерсена про Русалочку, в пену морскую обернёшься. А разве это надо Тени?

Первый раз в своей жизни он честно отвечает на этот вопрос.

— Нет, — тихо отвечает Валери на риторический вопрос. — Я бы хотела, как ты. Никого не любить, — поджимает она губы, а ему так хочется прижать её к себе, закрыв собой от всего мира.

"Я тоже, Мышка, я тоже".

Хьюго выбрасывает окурок в открытое окно, очаровательно улыбаясь девушке.

— Разве можно грустить, когда мы едем пить какао? — В его голубом взгляде искрится хитрость, знает же, что сейчас она улыбнётся, сверкнув помутневшими серыми кристаллами.

И не прогадывает, её губы действительно растягиваются в улыбке, отчего родинки на щеке выглядят ещё более привлекательными.

Вот бы стать пеною морскою...