Зарисовки юной Изобель

«В моём городе не цветут цветы и не растёт трава. Здесь нет деревьев и парков, нет лебедей. Когда за окном погода хорошая, то этого никто не увидит. Но когда она испортится, то все непременно это заметят. И дожди идут не напрасно, а смывая с дорог предыдущий день. Но слой этот толстый и густой, как смола, как долгий протяжный вой.

И кажется, что, родившись в подобном городе, быстро привыкаешь, успокаиваешься, но нет. Всё совсем иначе. Тебя начинает разрывать на части собственная беспомощность и жажда, которые лишь яростно бьются о стены, не имея возможности стать свободными. Это утомляет. К обыденности привыкаешь, к тишине и корявости тоже. И стены лишь тянутся, позволяя беспомощности и жажде все больше копиться.

А в домах есть люди, в которых каждый день погибает душа. Наивно, скулящие, прося. Обдумав свои же мысли, скажу, ухмыляясь под нос: "Какая душа? ". Я грязь не вдыхаю. Астматик влюбленности, умираю от запаха лжи, воплощённый в любви. Но как жить в городе, где нет кислорода, воды? Где хромые собаки красивее реки и земли (всей целой в масштабах планеты). Любовь не спасет мир, не спасёт нас ничто, начинаясь на букву "л". Люди, любить, лейтенант»

Не скрипели стулья, не сопели носы заболевших. В комнате, где мы собирались, не было окон и не было батарей. Здесь люди сидят в куртках и без шапок, но с скользящим  паром со рта. На столе стоят небрежным рядом кружки с причудливыми рисунками, пачка дешевого чая, кофе и сам начальник чаепитий - чайник. С одиноко стоящего в углу крана капрала вода. Всё это напоминало сумасшедший дом с покачивающимися каменными телами заболевших на деревянных стульях, что кажутся и вовсе резиновыми. Вот-вот кто-то закричит, начнет метаться, в истерике колотить себя неразжимающимися кулаками. Остальные же просто останутся наблюдать и иногда хохотать, пряча замерзшие носы в воротники завонявшейся куртки.

Это место мы называем "Матэрна". Его не рекламируют по телевизору, о нём не говорят по радио, не описывают в газетах. Оно никому нахрен не сдалось, если говорить прямо и откровенно. Слух о собрании неизвестных поэтов, писак и чтецов в одном из подвалов города ещё не успел дойти до каждого, но дошёл до самых незанятых и идейных. До безработных. Пятеро тут ночуют, вживаясь в роль бездомных, чтобы испытать себя и попробовать что-то новенькое. Они мне слегка противны. Но лишь слегка, так как сильные чувства для меня недосягаемы. Трое - богатые люди, а ещё семеро - никто. Художники, певцы, музыканты, которые являются таковыми просто по собственному желанию. Самопровозглашенные. Скитаясь по холодным улицам, они набрели на двери в комнату, где мамины слова - "это не профессия, ты станешь никем" обращаются в прах.

Сидя на креслах, стульях, табуретах и полу, мы по очереди выдумываем, рассказывая ту или иную историю. Зачастую получается что-то похожее на высококачественный спектакль, но мы здесь все не ради славы. Сложно описать это чувство, да и не особо то хочется. Ценность этого места в том, что её и нет вовсе. Мы все незнакомцы, все непризнанные гении для самих себя и раньше неустанно пытались это доказать всему миру. Но люди вокруг лишь закрывают уши и уносятся прочь. Они спешат стирать носки, готовиться к ночной смене и смотреть телевизор, по которому день за днем крутят политические новости и порождают хаос в умах прожженных гуманитариях.

Нет, вовсе нет. Я не пытаюсь осудить простую жизнь, которая начинается в том же месте, где и кончается. Мне завидно. Лично моя голова очень устала к двадцати годам, а к двадцати трем и вовсе еле-еле встрою. Не смотря на то, сколько еще в мире удивительного и доступного, моя картина мира довольно скудна и уже давно понятна. Он не тот, в котором хотелось бы жить, а мечтать я не научилась. Те, кто живут приземленную скучную жизнь - большие молодцы, ведь многим это недоступно. И это вовсе не романтизация. Я говорю о том, что мне было больно и плохо, что привело к окаменению души и постепенно тела. Ничего романтичного в этом нет. Надеюсь, что меня понимают правильно.

Я единственная здесь, кто ничего не говорит. Сидя молча у раковины, слушаю мысли странных людей, личностей, простых работяг преисполненных верой в спасение мира через слова, что на самом деле полная чушь. Слишком наивно и затратно. Но дай им средства и немного власти, они сделают из мира музей мыслей, фантазий, наполненный удивительными вещами, которые сейчас очень медленно зарождаются в современном искусстве. Ну или они сопьются. Одно из двух. Последнее можно говорить почти обо всех из сидящих здесь.

Маэстро пришёл однажды с ребёнком, весь насквозь вымокший, отдав свою тонкую куртку маленькой дочери. Оказалось, он шёл в магазин за бутылкой и случайно набрел на Матэрну, учуяв свет в беспроглядной темноте старой подворотни и убегая с шумной центральной улицы. Он безработный, жены нет, и поэтому приходится таскать дочь постоянно с собой. Это был добрый и душевный человек, от которого ушла жена не желая мириться с бедностью, обрекая и собственную дочь на подобного рода мучения. Марго не любила его. Все знали об этом, кроме Маэстро. Как бы странно это не звучало в вашей голове. Его дочь была необразованной и молчаливой. Даже слова произнести не могла. И к сожалению, никто с этим ничего не делал. Я не исключение.

Седло и Веревка - пара друзей, которые больше всего болтают и любят делать молчаливую паузу посередине рассказа, словно давая время всем нам задуматься и что-то вспомнить. Они оба шутят о политике, выставляя власть на посмешище, за что каждый раз их критикуют и заставляют извиняться. Несмотря на неодобрение, многие хорошо относятся к Седлу и Веревке. Все постоянно любопытничают, заваливая их вопросами об истории, которую оба друга знали от и до, что выглядело удивительно со стороны. Они не созвали впечатление, что хотя бы умеют умножать столбиком, но лишь до момента, когда открываются их громкие и вечно довольные рты.

Хромая собака и Окно тоже пришли сюда вместе, только держась за руки и бросая друг на друга немые взгляды влюбленности. Они были парой, но не женатой. Всегда находились рядом, но не разговаривали друг с другом о чувствах. Ходили по комнате вдвоём, рассказывая истории, полные мягких касаний друг к другу, через которые и становилось понятно, что они влюбленны, а не просто знакомые. Немного раздражал их вечно весёлый тон и истории со счастливым концом, бесконечно душные монологи о семье и долге. Но знаете, это был тёплый уголок комнаты и всей Матэрны. На старом диване между столом и креслом всегда был слышен хохот и болтовня. Они сопровождали рассказ каждого милой улыбкой и блеском глаз, словно дети слушали очередную небылицу или долгожданную сказку на ночь. Они искренне радовались и смеялись невоспитанно громко, вытирая слёзы и хлопая в ладоши. Кажется, что они лучше нас всех, но безвозвратно тонут в чем-то вязком и неукротимом. Во вранье, что царит в их жизни вне стен Матэрны. В неискренности лиц и слов, когда они переступают порог и вываливаются на улицу.

Здесь ещё достаточно народу, который поражал своей жизненной историей и, скрываясь за серыми одеждами, все равно выглядел ярко, свободно. Но только для нас. Для тех людей, что оторваны от реальности и постоянно парят в своих мыслях. Глубоких, губительных и всепоглощающих. Мы инфантильны, одиноки, сломленные на корню своей собственной беспомощностью, вечно ноем и не понимаем осознанных, зрелых людей. В нас слишком много того, что мешает жить полноценно, дорожа собой и близкими, заставляя растворяться в страданиях и превращаться в отбросы современного общества. Мы - дети Матэрны, что совсем недавно даже не существовала, а сейчас являлась спасительной, но по-матерински строгой.

Я потеплее закуталась в свою куртку, сильнее вжимаясь в кресло. Оно снова показалось мне тесным и твердым. Опять чувствую холод откуда-то из-под пола, который обдавал ноги ледяным и кусачим сквозняком. Возможно, что комната и вовсе пуста, а я пробралась в частную собственность и болтаю с видениями, окончательно лишившись разума. Мой мозг в таком отчаянии, настолько густ и обмяк, что поверит чему угодно, ухватится за любое вранье и запросто лишит нас жизни, поддавшись насильнику или серийному убийце, чтобы хоть как-то выкарабкаться из пустого сосуда бытия.

Кажется, что я памятник их молчанию. Всем людям в этой комнате. Словно мраморная статуя, застываю и мутными глазами вожу взглядом по живым и припухшим лицам, наполненным красками. Их рассказы, их жизни и мысли. Всё это как драгоценные камни, собранные в одной небольшой шкатулке без замков, но почему-то её никто не пытался когда-то открыть. Почему так сложно понимать их искусство? Ведь это красиво, бесплатно и ценно. Доступно, модно и чисто. В наших домах на стенах висят картины, на полках пылятся книги. Мы слушаем музыку, слышим слова, понимаем смысл. Но никто не задумался. А ведь это чья-то мысль. Мысль, которая родилась у одного единственного человека, и его все слышат. Одного единственного человека, которого понимает весь этот хренов мир.

Мы рассыпаемся по извилинам улиц, словно никогда и не были знакомы. Одни накидывают капюшоны на головы, другие запахивают пальто. А я натягиваю шапку, заматываюсь в шарф и медленно иду в сторону своего дома. Под ногами кричит осипший снег, который выпал только сегодня утром. С домов капает вода. Я сверну в любимую кофейню, что очень часто расстраивает меня перекурами молодого бариста. Посижу в ней час, выпью кофе, уставившись на мокрую дорогу за окном, что блестит и шипит, как раскаленное масло, когда по ней резво промчит машина.

Дома меня никто не ждёт. Я живу одна. Три года назад переехала в этот город учиться, нашла квартиру, за которую до сих пор платят родители. Мне повезло, что хозяйка - женщина живущая за границей и ей слишком всё равно сколько и кто живет в ее квартире. Она всегда рада меня слышать, когда приходиться говорить по телефону, но особой заинтересованности даже в деньгах у нее никогда не было. Ей нравиться говорить о себе и своих путешествиях, о далеких для меня вещах, которые не то что не понимаю, а не представляю в закрытых глазах. Она счастливая женщина и хорошо, что живет за границей. Иначе у нас не сложилось бы хороших отношений. Уж больно любит говорить о себе.

Мегаполис - это не моё. Ежедневно оглушает болтовня и рев машин, извечные сирены, гудки, непрекращающийся стук каблуков и смех, что мне искренне непонятен. Конечно, я могла бы уехать, вернуться в родной город к родителям и перестать находиться в съедающем одиночестве. Однако родители давно перестали считать меня ребенком и заняты воспитанием двух других детей. Мы никогда и ни в чем не нуждались, жили на широкую ногу и редко себе отказывали хоть в чем-то. Кажется, что именно это заставило маму и папу считать, что этого достаточно и кроме финансовых проблем никаких больше не существует. Обеспечивая меня, они решили, что я поистине счастлива. Мне бы очень хотелось, чтобы так и было. Несмотря на ценность нынешних мыслей, которые уже много лет тянут на беспросветное дно. Я была талантлива, но совершенно бессильна из-за своего таланта. И наоборот.

Да. Очень часто страдания переводят в искусство. Ведь так приятно наблюдать за тем, что тебе до ужаса непонятно, но интересно. Сострадать, представлять иллюзию, а не ощущать истинный вес чужой проблемы. Романтизация в наше время - ад, в котором варится всё современное общество и его творчество. И мало кто задумываться об ощущениях, что испытывает тот, кто в депрессии находит покой, а в страданиях - жизнь. И я вовсе не хочу смягчать своё состояние, делать его симпатичным. Наоборот.

Депрессия - это нормально только для больных людей. Мы привыкаем ощущать себя только так и никак иначе. Подобное состояние становится нормой. Я игнорирую возможности. Мне вовсе не интересен рост и развитие. Словно неразумный ребенок изо дня в день мне просто хочется, чтобы мои неумелые попытки построить из кубиков башню хоть кто-то заметил и оценил. Однако на деле просто ничего не хочется, от слова совсем. Мир в моих глазах совсем неважный. Моя собственная жизнь превратилась в что-то обыденное и не имеющее ценности. Я живу напрасно и это реальность, а не тоскливая романтика. Поэтому кубики никогда не построятся в башню, никогда не смогут качнуться и рухнуть. Нет движения. Нет желаний. Нет амбиций. Есть только слова и мысли, размашистый почерк. Всё что есть у меня и моей угасающей жизни.

Покидая Матэрну, мне и правда иногда кажется, что пошатнуться и рухнуть на проезжую часть под колесо автомобиля - не худший исход. Возможно, что кому-то мои мысли покажутся до ужаса детскими и необдуманными, но это правда. В таких людях, как я, искренне нет радости к жизни, любви к миру, в котором приходится жить. И дело далеко не в мире, а в состоянии, в котором прибываешь долгое время. Фотографии выгорают, цвета выстирывающая и сложно назвать белым пожелтевший альбомный лист. Я больной человек, и раньше часто пыталась что-то и кому-то доказать, убедить людей в том, что действительно плохо, что мне нужна помощь. Сейчас же ничего не имеет смысл, кроме слов и умения ясно описать свои мысли даже на маленьком обрывке салфетки, что я краду каждый раз из старой кофейни. Теперь уже сама я не уверенна, что мне нужна помощь. Это жизнь стала для меня нормой, как для всех остальных рабочий день и поход в магазин за свежим или не очень хлебом.

Я добираюсь до дома спустя несколько часов. Игнорирую свою машину, что устала стоять месяцами под окнами и лишь изредка выезжает за город в поисках вдохновения для своей хозяйки. Медленно поднимаюсь по острым ступеням, опять погружаясь в знакомую тишину внутри квартиры, в которой через пару часов загудят лампочки, холодильник и начнут копошиться соседи со всех сторон.

В моей спальне холодно и сыро. На полу валяются тетради, книги, десятки исписанных салфеток из кофейни, что застелили пол словно снег. В кружках на столе высох недельный кофе. Одна из них даже прилипла к дереву так сильно, что оставила блестящий след, когда удалось ее отодрать.

Просить прощения у разбитой и грязной посуды вошло в привычку. Молча бродить по квартире стало обычным делом. Редко можно было закрыться на балконе с чаем и сигаретой, царапать что-то в блокноте, выводя рифму и буквы, что, насмехаясь, не хотят объединяться в единый смысл. Бумага, протестуя, шуршит, ручка отказывается писать. В ту минуту, должно быть, что-то происходит в мире, что умоляет мою руку перестать писать и замереть, уставившись в серую плитку на полу балкона под замерзшими ступнями. Спустя мгновенье мысли снова плывут по клетчатой бумаге, но обречены быть выброшенными в окно. Ведь так я поступаю всегда. Выбрасываю из жизни то, что сулит спасение.

•