Эванжелина

 В жмущих ботинках мча по глубоким сугробам суровой Тайги, когда тени мерцают вокруг, единственное, что волновало меня – вернуться поскорее к Эванжелине. Бесконечные ряды заснеженной хвои не собирались прекращаться. Перед глазами они простирались всё дальше, уходя куда-то за горизонт. Ноги проваливались в снег выше лодыжек, и я рисковала отморозить ноги. Позади оставался всё тот же пейзаж, что простирается и спереди, остаётся лишь тропа из кровавых пятен. Крупные капли падали на снег и распускались маковыми цветами. А в груди с каждым шагом становилось всё тяжелее.

Дико желая избавиться от нужды в Эванжелине, я вырвала это глупое нечто, скрывающееся за рёбрами, но ничего не изменилось. Кажется, эта проказа добралась и до разума, засев навязчивой болезненной идеей о заботе и бессмысленной надежде, что всё будет хорошо.

Хорошо не становилось.

Силы покидали. Шаг за шагом голова кружилась всё сильнее, и только бьющий в виски адреналин держал меня на ногах. Я должна. Я обязана дойти до дома. Перед глазами темнело и расплывалось, но, продолжая бежать, я верила, что если остановлюсь на мгновение, это стало бы началом конца. "Главное правило выживания: если в смертельно рискованной ситуации хочется спать, то лучше этого ни за что не делать. Ты не проснёшься," – с перерывами на дыхание повторяла я себе под нос строчку из знакомой мне передачи. Я сипела. Лёгкие ныли от перенапряжения и резкого воздуха. Бегать так мне не предоставлялось ещё со времён старшей школы, когда довелось участвовать в марафоне. Видела бы меня Эванжелина тогда – никогда бы не назвала никчёмой... Видела бы она меня сейчас, и поняла бы, что ради её спокойствия я готова на всё...

Я ей никогда не была нужна. Ей нужно быть в свете софитов, под объективом чутких взглядов, в центре пикантных комплиментов. Безупречное лицо, тронутое бесконечной грустью, при виде друзей каждый раз загорается сияющей улыбкой, слегка глуповатой, с нотками чего-то потаённого; такой манящей. Но я-то знаю – это не от счастья, а чтоб другие не посмели думать, что ей нехорошо. Уж если начнут помогать, то можно и вовсе прекращать разговор. Она всё знает сама. Что ей нужно, что – нет, что во всём виновата одна я, и что лишь я делаю её несчастной. Конечно же не признает этого вслух, но никто не глуп, и все знают. И я знаю. Вкладом в её обречённость стало моё существование. Вечно ноющий, скверный и бесперспективный человек. Я стёрла костяшки в кровь, лишь бы хоть что-то изменить. Но дни шли. И идут.

Глаза предательски закрывались, а колени подкашивались. Не в силах больше стоять, я упала, погрузившись по пояс в сугроб. Мгновенно по мозгу пробежала искра от нервных окончаний. Вскочить не получалось. Руки пытались найти опору, но проваливались под слой снега, застревая в холодных оковах. Порывы ветра били по лицу, оставляя розовеющие пощёчины.

Я подняла взгляд на небо. Эванжелина даже не смотрела на меня, скрывшись за тучей и заигравшись с пролетающей мимо кометой.

Будь моя воля, я бы тоже не стала смотреть на такое существо, поверь мне. Зеркала бы завесить, зашторить все окна и удалить фотографии. Только всему этому не доведётся исполниться. Я понимала, что больше нет и призрачного шанса остаться в живых. Остаётся лишь надеяться, что жертвоприношение в виде бесполезного пульсирующего органа не будет отвержено, и она оставит его у себя на память. Положит в большую колбу, заполненную формалином, и поставит на полку рядом с сотней таких же несчастных сердец. На них нет ни имени, ни дат, и Эванжелина не скажет наверняка какое принадлежит кому. Глубоко в душе я слёзно молю, чтобы моё всё же украсила надпись с моим именем.