Любовь погрязшая в крови

Даниил грузно рассмеялся: – Да пускай причистится, ну что за околесицу мелет! – Вы погодите, он ж ещё про науку твердил. Что нужно грамоту вводить всем и поголовно, – крепкого вида мужчина потёр бритый подбородок. – Погоди. Наука ведь вправду глава общества. – Что Вы! Не говорите так громко! Услышат – и Вас, и нас выпорют, – он оглянулся на дверь и удостоверился что та закрыта напрочь. Его собеседник вновь залился хохотом. – В моём-то поместье? – Ой, не будьте так опрометчивы, господин. Илья Раскольников не взглянет, обязует Филиппа нас выпороть. – Пускай порет. Не страшно, – на лице мужчины расплылась горделивая ухмылка, что не могло не вывести из себя крепостного, который зацокал: – Не знаете Вы о чём говорите. У Филиппа рука тяжела. В то воскресенье, когда меня пороли, мне уж думалось, что в жизнь сгибаться не смогу боле. А Вадик-то помер же оттого, что упомянул имя Божье в суе. Покричал-помычал под поркой да подох, – голос Михаила упал до заговорщицкого шёпота: – У нас поговаривают, что в руках у Филипка нечеловечья сила, – "у нас" имелось ввиду "у Ильёвых крестьян". – Не может мужик до смерти захлестать. – Может, – отмахнулся тот, наливая гостю подостывшего чая. Само собой разумелось, что таская тяжести с малых лет, пацанёнок рос на наращивании мышц. Да и родом он был с Кавказа, о котором Даниил наслышан за его суровый быт и любовь к мясу. Субботний день был посвящён встрече сообщества, которые зачастую и проводились у господина Даниила Дохунова, ведь тот охотно принимал в своём имении гостей, всегда имел чем их потчевать да напоить, а отказать мог лишь в случае отъезда. Только изредка совет проводился у других особ. Излюбленным запасным имением было Владиславы Алексевны, главной женщины компании и любимицы Ильи. Каждый мог согласиться, что она обворожала всех, даже других дам. Чего стоят вздохи жены Савелия, Николетт, – восхищалась её пышными формами и храбростью не носить парик, всегда при людях ходить с кудрявыми рыжими космами до пояса. Это раскрепостило французскую мадемуазель также отказаться от париков и показать в свет свои волнистые локоны воронова крыла; только вот комплекцией приблизиться к объекту воздыхания она не могла по простой причине пристрастия к цианиду. Несомненно, она старалась и питаться подобно Владиславе, только сдобного румянца и тела никак добиться не могла. Савелий в своё же время уверял свою "мон шери", что та обворожительна какой бы ни была, и Даниил мог вполне понять шарм миниатюрной тощей девушки, выглядящей точь-в-точь словно оживший мертвец. Правда поначалу её впалые глаза очерченные тёмными кругами вводили его в смятение, но вскоре и они стали привычны. Однако Савелий и Николетт являлись не единственной супружеской парой их сообщества. Сам Илья, вопреки непринятию, был обручён с Лидочкой, которая, говоря в тайне, не разделяла его взглядов, только сказать она об этом смогла лишь Дохунову. Узнай об этом кто иной – мгновенно донёс бы супругу. Её утешала лишь безбедная жизнь, которую он обеспечивал. В коалиции было напрочь запрещено обручаться, а коли обручались, то нельзя было иметь детей, ведь те стали бы порождением похоти. Лидер так и обусловился, мол, к жене вовсе не прикасался с момента свадьбы. К союзу Савелия с приезжей Раскольников отнёсся с упрёком, но подаренная француженкой юная служанка позволила закрыть на данное недоразумение глаза. Этого правила придерживались и приближённые крепостные Ильи – Филипп потому что поддерживал взгляды, а Михаил потому что овдовел ко встрече с хозяином. Обоих оттого и допускали на совет, что не могло не выделять их. Филипп считался правой и тяжёлой рукой своего хозяина и выполнял порой нечеловеческие поручения, только вот разговор поддержать не мог, отвечал всегда коротко. Даниил считал его недалёким и упёртым, с которого совершенно нечего было взять. Будь его воля, кажется, он бы отстранил этого медведя от своего поместья. А вот в Мише он находил человека разумного. По стечению обстоятельств мужик оказался обучен читать и писать, а потому ему быстро всучили документы да письма, за что получил прозвище "канцеляр". В качестве презентов он любил принимать книги и охотно их читал как для себя, так и детям. За свои сорок пять лет у его супруги родилось четверо детей, все сыновья, один из которых помер незадолго до матери. Михаил несомненно был рад иметь столь большое семейство, вот только прихоть общества "Нити" огорчила своей обязанностью причащать огнём каждого мальчика-первенца, родившегося в браке. – Да, Мишенька, – вздохнул Дохунов, потягивая чай. – Человек-то ты разумный, а в науку не веришь. – Я-то верю, господин, только не стоит никому ведать об этом. До сих пор не пойму что делать с Вашей книгой по физике. Прочесть я прочёл, а к остальным книгам поставить не могу. – Так верни его, как придёшь иной раз. У меня пускай будет. – Уверяю, Вас рано или поздно раскроют. – А я не скрываюсь. – Верно Вы не знаете о событиях Туркестанского губернаторства? Там таких как Вы забивают камнями. Даниил выдавил очередной надменный смешок. – Конечно знаю. Более скажу, я помогал деньгами в открытии новометодных школ. Только вот люди там неготовые, а россиянам не так чуждо новое. Да и сам Николай Александрович, – от упоминания императора Михаил выпрямился, будто проглотил палку, – не прочь вводить некие новшества. Не лучше ли владеть разумными людьми? – Никак нет, разумные люди будут делать всё, что вздумается. – Вы же не делаете, – господин звенькнул чашкой о блюдечко. – Не хочу разочаровать, однако я не умён. Да и трус я, – он замотал головой. – Боитесь? Чего же? Мужчина потупился на собеседника: – Смерти и боли, друг мой. Как и все люди. – А не стоит их бояться, – ответил он через усмешку. – Они неизбежны, и лишь бессмертные обременены отсутствием их. – "Обременены"? Вы, верно, шутите. Это же дар! С такой властью можно столько натворить в этот мир. Даниил отвёл взгляд, но улыбка не спала с его лица, став только слегка грустнее. Он думал ранее об этом, но всегда сходился на том, что человечество уже с неконтролируемой скоростью катится к апокалипсису, потому и спасать нечего. Да и что может поделать одинокий мужчина? Толк один – глупцы, получив свободу, будут совершать непоправимые вещи. Нечего уж и думать, можно взглянуть на взаимодействия Филиппа и Михаила и то, как этот детина имеет больший авторитет при дворе Ивана Раскольникова. Стоило лишь подумать о нём, как дверь отворилась, и он вошёл, а следом, конечно же, был Филипп. Остановившись у столика, где чаёвничали мужчины, Иван комично сложил руки на груди и затопал ногой, отбивая каблук сапога. Чуть ли не бивший из ушей пар и раскрасневшееся лицо намекали на то, что он был чем-то крайне недоволен. Как вдруг, разинув сухие губы, он тявкнул: – Что сидишь?! Михаил мгновенно поднялся и наспех поставил чашку на стол. Следом поднялся недоумевающий, но держащий самообладание Даниил: – Что стряслось, господин? – Ах что стряслось!.. Поди-те в большой зал да побеседуйте с гостями, а не распивайте чаи с крепостными. Может узнаете что удумали Романцовы. Немыслимо! – он вскинул руками. – Миша, мы уходим. Не в силах я находиться в этом обществе сегодня. Так же наспех откланявшись другу, Михаил направился следом за хозяином, который хоть и был откровенно преклонных лет, но шагал довольно резво. Даниил остался один на один с интригой и, не медля ни мгновение, направился к остальным членам коалиции. С первого же взгляда на скопление людей у одного конкретного места стало понятно, что веет раздором. По мере его приближения гости расходились, и вскоре предстал Савелий, прижимающий к груди плачущую жену. Люди вокруг то нервно вздыхали, то лепетали о её горе, а Владислава Алексевна крутилась со своим рюшным носовым платком, приговаривая: – Насколько же надо быть наивной, чтобы надеяться на благословение у него... Помалкивать надо. Возьми платочек, деточка. Но та не отвечала, лишь хныкала. Это не могло не раздражать Даниила, поэтому, подойдя ближе, он стукнул тростью по полу. Зал оглушило эхо, которое обратило внимание супруг. – Говорите что случилось, а не порождайте суету. Пока Николетт подтирала слёзы, её муж стал пояснять: – Понимаете, господин, мы уже который год вместе, да всё супружеского счастья не познали. Николетт, – сказал он это мягко, на французский манер, – боится прожить свою жизнь зря, хочет стать матерью. А господин Раскольников и слушать не хочет о ребёнке в браке. Мол, и без того дозволил нам большего. – Зачемъ иначе жить? – пролепетала она. Задумавшись на мгновение, Даниил измерил их взглядом и кивнул: – Я поговорю с ним, не беспокойтесь. Будет у вас дитя. А теперь я бы попросил разойтись по каретам, коли собрание окончено. Народ стал мало-помалу выходить из главного зала, подзывать кучеров и допивать вино. Ожидающие окончания мероприятия горничные вылетели из комнаты прислуги и кинулись к хозяину. Окружившие его три черновласые девушки были частью его прислуги. Немного, но все были преданы ему и являлись "его" людьми. – Позволите доесть булочки, сэр? – А там кто-то кольцо обронил! Позволите забрать? – Позволите ли завесить окна, сэр? Расхохотавшийся мужчина дозволительно замахал рукой: – Позволяю, дамы, всё позволяю. Они кинулись врассыпную кто куда. После каждого собрания они принимались сметать всё имеющееся на столах и под и возвращать поместье в свой изначальный вид. Из той же комнаты вышла кухарка, хоть и выглядевшая откровенно старо, но ходящая прямо и достаточно живо. – Девочки! Сколько я говорила – не безобразничайте, – но те уже не обращали внимания на неё, уплетая эклеры. – Понравились гостям яства? – Чу, Тилли, каждый раз спрашиваете одно и то же. Конечно понравились. Вы просто волшебница, – в ответ она кокетливо залилась румянцем и захихикала. Рассмущавшаяся, она направилась обратно в комнату, попутно дав подзатыльник одной из горничных. Те лишь на секунду кинули на неё обиженные взгляды и вновь потеряли внимание в сладостях. Четвёртая, внезапно появившаяся будто из ниоткуда горничная молча стала опускать шторы, о которых совсем позабыла одна из трёх озорниц. Обитателей имения угнетал яркий солнечный свет. Наслаждались они лишь закатом, если имели на то подходящий настрой. В остальное время лучи солнца раздражали глаза, палили кожу и будоражили извилины мозга. – Василиса, что ж ты не распустишь волосы? Гости уже за порогом, – посмотрев на него стеклянным взглядом, отозвавшаяся девушка потянулась к аккуратному пучку и лёгким движением сняла с него сеточку, и светлые, словно прозрачные волосы струями полились по нежным очертаниям её лица, а одна тоненькая прядь пала на бледные пухлые губы. Даниил подошёл и галантно смахнул прядку с лица, отчего Василиса тут же метнулась к окну что подальше. Она никогда не показывалась при гостях, но предпочитала выглядеть как истинная горничная по всем канонам. Кто её научил всему? – остаётся загадкой для всех до сих пор. Господин Дохунов удалился из главного зала в свой кабинет, где поставил лампу на письменный стол, разложил пергамент и приготовил чернильницу. Усевшись, он принялся писать:

"Господину Ивану Раскольникову,

Приношу глубочайшие соболезнования, что Вы были вынуждены столь скоропостижно покинуть имение и прервать собрание. Я не имел ни малейшего понятия о том, какую дерзость высказали супруги Романцовы. Уму непостижимо как они посмели не то что озвучить, придумать столь грешную идею! Как только мадемуазель Николетт успокоили от горя отказа, я ясно донёс наше правило о том, что в браке родиться ребёнку не положено, и любезно предложил Савелию в качестве роженицы свою служанку Василису. Пара отбыла из имения в раздумьях, однако, думается мне, они склонны выбрать меньшую из зол. Решение по данному вопросу прошу предоставить мне, как имеющюю на них влияние личность.

Вновь прошу принять мои самые искренние извинения за произошедшее.С почтением и уважением, Ваш верный товарищ, Господин Даниил Дохунов."Написанное письмо, он упаковал в конверт, подписал да запечатал сургучом. Затем, отложив в сторону, он взял новый пергамент и принялся писать другому адресату:"Господину Савелию Романцову.Приношу глубочайшие соболезнования о подобном происшествии. Могу представить как разбита Ваша жена от столь грубого поведения господина Раскольникова. Однако смею Вас обнадёжить проводящимися на данный момент переговорами с господином, где имею наглость пойти на хитрость, в которую предлагаю вступить. Несомненно, обман может показаться порочной и опасной затеей, но, думаю, это меньшая цена для рождения Вашего дитя.Для дальнейшего раскрытия задумки могу предложить встретиться лично в моём имении по вечере.Прошу принять мои наилучшие пожелания здоровья и удачи.С почтением и уважением, Ваш верный товарищ, Господин Даниил Дохунов." Проделав те же махинации с письмом, мужчина поднялся из-за стола и проследовал от кабинета вниз, к выходу в конницу. Найдя в ней кучеров, он вручил каждому по письму. – Коля, Толя, прошу вручить адресатам, а после, по возвращению, можете подняться в главный зал и полакомиться изысками тёти Тилли. Мальчишки озорно улыбнулись друг другу и, быстро нацепив на русые макушки шапки, отправились экипировать коней. Сами же запахнулись куртками и, с теми же лучезарными улыбками, пустились в путь. Даниил рассмеялся и направился обратно в здание с лёгким вздохом: "Вот же козлята..." По пути в свои покои ему встретился швейцар, который поспешил остановить хозяина: – Господин. Гости были вне себя. Что же стряслось? – Григорий Павлович, люди захотели быть счастливыми, вот что случилось. А один человек был не согласен с их счастьем. Посчитал, что оно порочно. – Как же так? Счастье, да порочно? – мужчина средних лет покрутил ус. – Были же у тебя дети, Гриша? Тот расплылся в улыбке и протянул: – Быыыли, слааавные быыыли... – А как же ты их сотворил? Лицо швейцара тут же окрасило румянцем, да так, что кончики ушей также покраснели. Со слегка глуповатым и смущённым видом он замусолил: – Ну как же?.. Хах!.. Господин.. Слепил вот... – на что Даниил цокнул: – А люди размножаются посредством страсти, блуда! – Да разве это порочно?! – махнул мужчина. – В этом обществе да. А теперь я бы желал удалиться в свои покои. Передайте Тилли, чтобы она отложила лакомства для Толеньки и Коленьки. И для вас там найдётся запечённый гусь. Одарив друг друга тёплыми улыбками, они разошлись по своим путям.

Дохунов упал на постель, выдохнув. Ему было неимоверно скучно. Прожив более трёхста лет, он осознал как тяжко бессмертие. Быть вольной тварью, которой дозволено всё и которую не постигнет наказание ни человечье, ни божье. Пускай он и был рад своим слугам и забавлялся манипуляциями с людьми, но чувствовал как это бессмысленно. Он ещё помнил как когда-то мальцом бегал по коридорам этого фамильного имения и думал как чудесно будет вырасти и перестать больше меняться. Его влекла сама мысль о бесконечном бытие статным властным мужчиной, но, став таковым, он жалеет. Желание упокоиться с миром и пасть уже в обитель Дьявола. Но нет, его навеки заковали в это тело. Грешное, заполненное пороком и звериной потребностью в крови. Это было самой отягощающей ношей. Будучи озлобленным подростком, он ждал этой свободы, когда сможет безукоризненно пожирать гадких людей, но сейчас... Людей он воспринимает как животных, по типу бедных псин. Они живут. И дело вовсе не в том, что в них бьётся сердце. Они переживают крахи и успех, знают каков истинный голод и могут любить. Ему любовь – что камнем по воде. Возможно, если разворошить свой разум, он сможет имитировать нечто подобное, да только тех же ощущений, о которых твердят в поэмах, он никогда не познает. Любит ли он Тилли? Он заботится о ней и хочет обеспечить благополучную жизнь, но это сложно назвать возвышенным чувством. К тому же относятся все жители имения. Он заботится, но никак не любит. Лёжа с закрытыми глазами, Даниил услышал твёрдую поступь Григория, который скоро направлялся к его покоям. Дверь раскрылась. – Господин, к Вам гостья. Он приподнялся на локтях, прогибая закаменевшую спину. – Романцова? Почему без мужа? – Нет, господин. Другая дева. Крестьянка. Тогда в Дохунова закралось любопытство, которое он ощущает нечасто. К чему бы это девушке приходить к дверям имения Дьявола? Разве она не наслышана о его дурной славе? А коли то цыганка или торгашка, то ей несдобровать, и она последует за остальными такими прихожанами прямиком в его пасть. Поправив рубаху и пропустив сквозь тёмные волосы пальцы, он подошёл к раскрытой двери, слыша в соседней комнате возгласы Тилли: "Какой холод! Затворите же дверь!" Григорий привёл Даниила к гостье, что скромно стояла, кутаясь в вязаный плед. Её волосы напоминали локоны Василисы, но были спутаны и не лились струями, а пушились. Глаза – чёрные, как его собственные. А кожа бледная будто слоновая кость, на которой пятнами расплывался румянец от холода. Цыганкой она не была; из-под тёмно-коричневого пледа виднелись рукава и подол белого платья. Какими судьбами ангел мог оказаться на пороге этого поместья? Она начала говорить, – нет, – щебетать быстрее, чем Дохунов обратился к ней: – Господин, я шла к Вам несколько дней от хозяина, Ильи Раскольникова. Я восхищена Вами! Ваше могущество удивительно, а знания!.. Прошу, позвольте мне прильнуть к Вашей общине. Тот был ошарашен. Ещё ни разу не слышал он подобного, привыкнув получать лишь нелестные выкрики. – Гриша, закрой дверь, Тилли холодно, – на что получил растерянный взгляд распахнутых глаз девушки, и понял, что выразился некорректно. – Заведи гостью внутрь. И скажи приготовить чай. Приглашающим жестом мужик завёл девушку за порог, а затем принялся запирать за ней. Дохунов не прекращал неприкрыто разглядывать её, из-за чего она слегка смутилась и укуталась в плед ещё больше. "Восхищается мной, да только краснеет от взгляда?" – не понимал он. Жестом он указал ей пойти в гостевую комнату. Даже за накрытым столом, за которым этим же днём от чаёвничал с Михаилом, Даниил не прекращал жадно оглядывать каждый сантиметр её облика. Она же кротко прятала глаза в чашке чая. – Как же зовут тебя? – наконец он разрушил тишину, отчего, кажется, гостья икнула. – Ангелина, – тихонько сказала она. "Действительно ангел!" – на его лице показалась восхищённая улыбка, которой он обнажил клыки. – Так что же всё-таки привело тебя ко мне? Действительно желаешь стать частью этого имения? Тут она отложила чашку и посмотрела прямо на него с вызовом: – Да. Хочу. Ваша власть вдохновляет меня. Я жажду перенять Ваши знания и гордо нести эту ношу. Михаил направил меня к Вам. – Михаил? – задумчиво вторил он. – Кем же ты ему приходишься? – Соседка его. Наши избы стоят напротив. – Что ж, лестно знать, что обо мне ходят не только злобные слухи, – он улыбнулся вновь. – Раз жаждешь, то кто я, чтобы останавливать тебя во рвении? В поместье комнат много, да и Тилли будет лишь рада ещё одной паре рук. Даниил кинул взгляд на приоткрытую дверь, в которой зеленел любопытный глаз старой ведьмы, что мгновенно заохала и неловко поковыляла своей дорогой. – Благодарю! Премного благодарю, господин! – защебетала девушка, едва не выронив из руки плед от радости. – Не знаю как отблагодарить Вас! – Не нужно. Тебе придётся не так сладко, как можешь подумать. Чего стоят мои воронята! – Воронята? – в ней читалось смущение. – Нужно представить тебя всем. Кто знает? Возможно ты сбежишь, встретившись с Анатолием и Николаем. Бери же пряник, и пойдём в банкетный зал. Он поднялся и направился к приоткрытой двери, а Ангел – следом, неловко подтягивая плед и пытаясь не выронить тульский пряник. Войдя в зал, они тут же встретились с двумя мальчишками, что жадно поглощали запечёного гуся. Легко ткнув обоих в плечо тростью, Дохунов обратил на себя их внимание. У одного из набитого рта свисает откушенная птичья кожица, которую тот беспардонно запихнул пальцем в рот. – Это Коля и Толя, мои конюхи и гонцы. – Такие юные? – Не обманывайся их миловидными лицами. Тому, как они могут гнать лошадей, позавидовали бы самые именитые наездники России. Вольно, мальчишки, – они тут же вернулись к поеданию. – Почему же мне стоило их бояться? – она оглядела их вновь, но так и не поняла что не так. Ответом ей последовала лукавая улыбка, которая говорила сама за себя. Пожилая женщина вновь спешно вковыляла в зал, убирая остатки еды со столов, и засетовала: – Мальчики, тут же гость. К тому же дама. Будьте галантнее, – а затем, когда обернулась с подносами в руках, по-доброму улыбнулась подгнившими зубами и удалилась в кухню. Расценив слова тётки по-своему, Коля отломил кусок птицы, а затем протянул Ангелине. С пальцев на ковёр капал жир. Вместе с мясом виднелась и добрая часть позвоночника. Она сконфуженно смотрела на него, не зная что делать. – Ешь сам, Коленька. Тётя Тилли не это имела ввиду. Тот пожал плечами и демонстративно отправил и этот кусок в рот к ещё не дожёванным остаткам предыдущего. Даниил кивнул девушке идти следом за ним и повёл в гостиную, где горничные проводили влажную уборку. Только дверь за ними закрылась, как три девицы тут как тут кинулись осматривать и ощупывать незнакомку. Одна дёргала её за лицо, играя то со щеками, то с губами, то с ноздрями. Вторая выхватила плед и начала кутаться в него, строя рожицы. Третья же осыпала хозяина вопросами: – Это кто? – Наша новая жительница, Ангелина, – с мягкой улыбкой отвечал он. – С нами жить будет?.. Откуда она? – От господина Раскольникова. – А что пришла? – Ученицей мне будет. – А меня чего ученицей не сделаете? – И меня! И меня! – поддакнули две другие. – Нюша, отдай плед гостье. Это не вежливо, – она накинула его Ангелу на голову, а та уже спустила по обыкновению на плечи. – Вы и так внемлете каждому моему слову. Боюсь представить как Вас измотают разговоры о вселенной и жизни. – Да, это скучно, – закивала Маша и отпустила наконец ухо девушки. Все трое вернулись к своим делам. Гостья же наконец могла выдохнуть от неожиданно интенсивного нападения служанок. – Налетели, – басом рассмеялся Дохунов. – Это и есть воронята, как я понимаю? – А ты сообразительна, – ему невероятно нравилось видеть проявления её ума. – Да. Они могут быть назойливыми, но уверяю, это не со зла. – Верю. Они же словно дети, – улыбнулась она, а затем перевела взгляд на Василису, что переставляла книги одну за другой на полках шкафа, который возвышался до потолка. – А она? Тоже горничная? Только на воронёнка не похожа. – А Василиса и не воронёнок, – только её имя зазвучало в воздухе, как она уставилась на них и, покраснев, слегка слилась с окружением. – Что это с ней? – Ангелина раскрыла рот в глубоком удивлении. – Чудеса! Она пропадает! – Не переживай, она всегда смущается. Она точно тебя полюбит. – Нет-нет! Она же исчезает! Это игра света? Или иллюзии? – Совсем же нет. Василиса такая сама по себе. Невзрачная, хоть и прекрасна по-своему. Не став дальше спрашивать Дохунова так беспардонно при девушке, гостья замолчала, сделав вид, что поняла в чём дело, несмотря на то, что до сих пор была потрясена. Мужчина вздохнул: – Это место – их дом. Они могут здесь быть собой, не сдерживать своей сущности. Что-то, в чём нуждается каждый, не правда ли? – молчание продержалось с мгновение. Она не понимала что отвечать и нужно ли. Казалось, что он ожидает чего-то, но сболтнуть не то она боялась. Внезапно он продолжил уже куда более живым тоном: – Пройдём дальше, я определю тебе спальню. Коридоры поместья простирались бесконечными окнами, прячущимися за плотными шторами, что, как и шкафы, ниспадали вдоль всей стены. Было темно. Однако свет проникал украдкой сквозь маленькие щели. Редкие керосиновые лампы, что стоили нынче дорого, обдавали тёмплым светом, но оставляли тьму пятнами по углам. Мужчина шёл уверенно и держался темпа, а девушка постоянно наклоняла голову, боясь наступить на что-то, хоть кладка пола и была ровной. Он остановился у одной двери, открыл её, некоторое время подумал и закрыл, шепнув что-то похожее на "Не то". И так продолжалось несколько раз. Из-за широкой спины Ангелина могла уловить некоторые элементы комнат сквозь труднопроглядную темноту. Каждая отличалась. Внезапно, он остановился у одной из дверей подольше. Хмыкнул. Обернулся и снял со стены коридора одну из ламп. Зайдя внутрь, Даниил повесил её уже внутри, и мрак рассеялся с нескромных размеров постели, одежного шкафа, письменного стола с обитым табуретом, длинного прикроватного комода. – Добро пожаловать, – жестом он указал ей войти. – Можешь обустраиваться как удобно, даже распахнуть шторы, однако помни, что наши жильцы не дружат с дневным светом. – Это заметно, – тонкая ладонь погладила поверхность стоящего рядом комода. Сняв толстый слой пыли, девушка отряхнула руки. Хозяин имения заметил это и отвёл взгляд: – Я укажу горничным прибраться здесь. И вправду следовало. Если слоем времени покрылся комод, то насколько пропитаны пылью кровать и шторы. Дышать в этом помещении было трудно. Если в коридорах воздух гулял свободно, то сюда от почти не попадал. И если Даниил не видел разницы, то Ангелина ощущала её выразительно. – Пока воронята будут прибираться, проведём же время в гостиной. Там тёплый камин. Он тебе рекомендован, – мужчина улыбнулся играюче, но в ту же секунду глаза его были мягки. Камин и вправду стал для неё лучшим лекарством. Она могла отложить на подлокотник свой плед и опустить плечи, отдавшись объятиям кресла. Дохунов, увидев, что гостья начала раскрепощаться, сам повеселел и взбодрился. Ему доставляло удовольствие видеть человека комфортно чувствующего себя в обители Греха. Необычно  и удивительно приятно. Она же прятала смущённое лицо в локонах, боясь встретиться с его глазами. – Что ж, – его баритон провибрировал в воздухе. – Я знаю, что в тебе притаились вопросы ко мне. Я прав? – Да, – кротко ответила она, а затем, собравшись с духом, продолжила: – Что Вы такое? Каждый в Вашем поместье совсем... иной. – Я предупреждал. – Да. Однако я и не страшусь этого. Я не понимаю. Воронята, исчезающая Василиса, Ваши зубы... Неестественно! – Я поведаю тебе всё. Ты можешь верить или же нет – твой выбор. Только прошу, если это оттолкнёт тебя, не кричи. Просто собери вещи и забудь обо всём, что видела здесь, – она замотала головой. – Воронята... Чтобы сказать о них, необходимо вспомнить Тилли Лильевну. Тут же всё просто – она ведьма, причём многолетняя. Работала повитухой, чтоб питаться неродившимися младенцами да почившими мамочками. Однако вскоре её погнали оттуда, и ей встретился я. Так и пригласил её в свой дом. Только вот она всю жизнь желала своих детей, но была совсем неродящая, да и боялась, что съела бы собственное дитя. Потому решила обратить своих ручных ворон в дочерей. Так с ними и возится. Василиса же исчезает от смущения, как я и сказал. Она у нас стеснительная. Не рассказывает что случилось с ней, но видно, что утопленница, да и нашёл я её на болоте. Что же говорить, у того же болота, в церкви я подцепил Колю и Толю. – Подцепили? – Да. Чертята нарезали круги вокруг батюшки, а потом, учуяв кровь девицы, что я надкусил, увязались за мной. – Чертята? Самые настоящие черти? – Да-да. Их рожки можно найти в растрёпаных волосах. А под штиблетами у них козлиные копытца. Только тогда она вспомнила как неестественно обувь держалась на их ногах. – Вы забыли о главном. Кто что Вы такой? – Со мной всё предельно понятно – упырь. Кстати, как и Григорий. О нём-то ты позабыла. Оно и понятно, он невзрачен, ведёт себя спокойно. Отличие в нас одно – я кровопийца фамильный, а его обратила лесная девка. – То есть вы людей убиваете? – её глаза опять забавным образом выпучились, однако данный вопрос несколько оскорбил господина. Вздохнув, он списал всё на обыкновенное человеческое любопытство. – Не убиваем. Было решено быть разумными и приближаться духовно к обычному люду. Вместо этого мы потребляем скот. – То есть у Вас нет жажды людской крови? – она заметно успокоилась. – Теперь совсем нет. Мы привыкли так жить. Как-никак более двухсот лет прошло. – Вы живёте тут больше двухсот лет?! – его уже забавляло, как глаза Ангелины то пучились, то возвращались в обратное состояние. – Нет, не тут. Мы постоянно перемещаемся, чтобы люди не заподозрили ничего. Опережая вопрос, нет, мы не оставляем поместье, – сейчас он не смог сдержать смеха от замешательства, читавшемся на её лице. – Это моё фамильное имение, и оно перемещается со мной. А на месте нашей предыдущей остановки остаются одни руины. – То есть... поместье не меняется со сменой расположения? – она помедлила, представляя это. – Как такое возможно? – Всё возможно, нужно лишь знать как, – Даниил расплылся в ухмылке, вновь обнажая клыки. – Получается, Вы видели многое? И поэтому знаете многое? – Не поэтому. Я бы мог все эти годы сидеть в имении и оставаться зверем, но я выбрал развитие. Путешествовал, общался, изучал новое. Я бывал и в Азии, и в Заокеанье, впитывал обычаи культур и знания учёных. Стольких успел пережить... – его вновь нахлынула печаль. Он замолк, впав в мысли. Он ведь переживёт всех. Даже Тилли, будучи ведьмой, когда-нибудь уйдёт в мир иной, а с ней и названные дочери. Одиночество в этом мире рано или поздно настигнет его. Ему не хотелось дальше продолжать рассказ, он лишь смотрел вперёд и молчал. Но внезапно нечто тёплое прижалось к нему. То была Ангелина, укутавшая его в свои объятия. Даниил не мог проронить и слова. Такой контакт с человеком был ему чужд и неведом ранее. Он не понимал зачем люди это делают... Однако ему нравилось это чувство. Было в этом что-то успокаивающее, словно ему дали покурить дурмана. Поразительная храбрость этой девушки грела его душу лишь больше. Она знала что он из себя представляет, но приблизилась, одаряя своим людским ароматом. Не побоялась подставить ключицы под его подбородок. Его руки словно сами собой обернулись вокруг хрупкого тела в имитации ответных объятий. "Как странно," – подумалось ему. – "И это тот самый романтический контакт, который так порицает общество "Нити"? Что же в нём такого порочного?" Провели они в таком положении около часа, не двигаясь с места и лишь иногда коротко перемолвливаясь. А спустя время Дохунов осознал, что гостья и вовсе заснула у него на руках. Он не мог поверить, что держал сейчас ангела, жизнь которого полностью ложилась на мужчину. Он мог навредить ей, но не делал этого. Не желал. Наоборот, ему казалось, что некогда бывшие лишь несбыточной мечтой грёзы о любви отныне вполне могли бы обратиться в реальность. Он хотел не только заботиться о ней, как о всех других, а навсегда привязать к себе. Чтобы сделать счастливой и дать все возможные блага. Вот так ощущается любовь? – Он всё ещё не знал. Время шло. Следующий вечер наступил неумолимо скоро, и Даниил даже помрачнел, поняв, что уютные разговоры с Ангелиной коротали мгновения ещё быстрее. Солнце краем приблизилось к горизонту, и Григорий вошёл в кабинет господина с известием о прибытии Романцовых, о которых сам Дохунов успел позабыть. Девушка была всё в том же крестьянском потрёпанном платье, и показаться так перед гостями, к тому же столь значимыми, было бы кощунством. Потому было решено подозвать тётушку Тилли, дабы уже она поколдовала над нарядом новой жительницы имения. Даниил же удалился, не став смущать дам своим присутствием. – Савелий, Николетт, проходите же. Не стойте в прихожей, по вечерам здесь холодно. Супруга Романцова это уже поняла и дрожала как осиновый лист. В гостиной небольшой столик окружили четыре кресла, а на самой столешнице возвышался самовар, отдающий паром. Усевшись, тучный мужчина кинул взгляд на место рядом с Дохуновым: – Кто-то ещё должен подойти? Раскольников небось? Он поспешил его успокоить: – Нет-нет, подойдёт новая жительница имения, моя ученица. – За один вечер успели отыскать ученицу? – Она сама нашла меня, – он расплылся в улыбке, а затем вернулся к причине их приезда. – Итак. Вы получили моё письмо и знаете на что идёте. Ивану Раскольникову я написал, что в качестве роженицы я предоставлю Василису. – Нет же, господин. Вы не поняли. Мы хотим своего, – прервал Савелий, на что Даниил покачал головой. – Прошу дать мне возможность договорить. – Дорогой, нъе спеши, – Николетт погладила мужа по руке. – Это лишь информация, которую я дал Раскольникову. Зачать необходимо будет вам самим, а когда же наступит четвёртый месяц беременности, и живот будет значительным, вам будет необходимо уехать в Москву. Я обеспечу жильё, не беспокойтесь. – Какой хароший плань! – воскликнула мадемуазель Романцова и впилась взглядом в супруга, ожидая его утвердительного ответа. Не имея иного выбора, он кивнул: – И вправду. Вы воистину изворотливый человек, господин! В этот момент дверь в гостиную раскрылась, и в проёме появилась Ангелина. Она мялась, смущаясь заходить к гостям, но ведьма подтолкнула её. По тонкому силуэту струилось светло-синее платье с белыми рюшами и крохотным бантом на груди. Оно было похоже на детское или ночное, но удивительным образом подходило к томному вечеру при тусклом свете ламп и камина. Дохунов поднялся, приглашая даму сесть на пустующее кресло; сам он был восхищён. Кажется, она обворожила его, ведь каждый её взгляд не мог не вызвать взбудораженности. – Это Ваша ученица? – едва не перейдя на возглас, вопросил Романцов. Поймав его взгляд, Даниил расценил это вызовом и слегка оскалился. – Да, – коротко отрезал он, наливая Ангелу чай из самовара и подливая гостям. – Угощайтесь пряниками. Спустя несколько минут чаепития, Савелий вновь обратился к хозяину имения: – Господин Дохунов, а если ложь раскроется? Это ведь разгневает нашего лидера, и мы все пострадаем так или иначе. – Исключено. Если вы уедете вовремя, то правда не вскроется никогда. Василиса не показывается людям, а потому Иван не сможет проверить правдивость поданной ему информации. Обо всём позабочусь я сам. По сдобному лицу супруга расплылась довольная улыбка, и он начал рассыпаться признательностью: – Ой, благодарю Вас! Премного благодарю! Вы спасли нас. Не найти слов как я рад, что Вы смогли уберечь женское счастье моей любимой. Ангелина смотрела на происходящее с любопытством. Не зная контекста разговора, она верно посчитала Савелия полоумным и совсем не понимала каким образом к делу приплетена Василиса, но это зрелище явно забавляло. Её залитые румянцем яблочки колыхнули нечто в груди Даниила. – Ну что ж, раз с вашей проблемой всё решено, то предлагаю представиться. Савелий и Николетт Романцовы, – она прибыла из Франции и очень хочет своего ребёнка, только вот в нашем обществе "Нити" ни брак, ни рождённые в браке дети не дозволены. А это Ангелина. Она бежала из крепостничества Раскольникова, чтобы получить обучение у меня, – он увидел, что та заёрзала, и развеял её беспокойство: – Можешь не волноваться, тут все согласны с тем, что господин Раскольников перегибает палку. – Бежали, значит, – повторил мужчина. – Что же, надеюсь, Вас не пугает народный говор о господине Дохунове? – Нисколько, – прощебетала она. – Они не знают ничего о нём, вот и твердят всякое. – И Вы не знаете. И всё же Вы здесь, – но жена одёрнула его: – Ти забыль как ми встретилисъ? – и одарила хитрой, но тёплой улыбкой. – Увиделъ меня на балу и тем же вечером поцеловалъ на балкон. И через несколько месяц я уже твой феммь, – левая худая ладонь легла на его щёку, сверкнув элегантным кольцом с синеющим камнем. – Ах, мон шери, тот день – самый лучший в моей жизни. Я понял как сильно могу любить! Пока супруги миловались, Ангелина отвернула голову в сторону, чувствуя себя неуютно, однако не встретилась взглядом с Даниилом, как ожидала. Он настойчиво наблюдал за парой. Следил за каждым действием и выхватывал каждое слово. А затем, не отводя глаз, шепнул Ангелу: – Веришь или нет, но я считаю это чудесным. – Чудесным? Что? – Их любовь. Я не знаю какого это, но вижу насколько она осчастливила его, – он наконец оторвался от пары и наклонился ближе к девушке. – Савелий был совсем другой. По всем канонам "Нитей" он проводил время с разными дамами. На каждом балу танцевал с разной. Да что уж, во Францию он ехал с девой, с которой после знакомства с Николетт порвал все связи. – Она его излечила, – мягко рассмеялась Ангелина в ответ. Счастливые супруги вскоре уехали, оставив хозяина поместья наедине с его ученицей. Кажется впервые он ощущал напряжение. Неловко наполнял её чашечку чаем и наблюдал. Он хотел попробовать надеть на себя амплуа человека. Имитировать чувства в надежде, что они зародятся в действительности. Она икнула, ощутив на щеке морозящее прикосновение. В удивлении подняв взгляд, Ангел узрела заворожённое лицо Даниила. – Что такое, господин? – Ты так красива... Какое говорящее у тебя имя, – шепнул он. По её спине пробежала дрожь, и она не смогла сдержать улыбку. – Но, я думаю, ничего не получится, – эта фраза улетела будто в никуда, и, опустив руку, он одарил её лоб лёгким холодным поцелуем.

День за днём связь между нежитью и человеческой девой крепла, превратив нить в плотную паутину сложных чувств. Они проводили время за книгами в библиотеке, ради забавы пробовали писать прозу, ходили на собрания. Ангелина помогала Тилли на кухне, играла с воронятами и чертятами и восхищала господина с каждым мгновением лишь сильнее. Господин Дохунов же, несмотря на свою внешнюю холодность, находил всё большее удовольствие в их совместных занятиях. Иногда он и сам предлагал прогулки по вечерним улицам Петербурга, где узкие переулки тонули в дрожащем свете газовых фонарей, а тени под арками старых особняков словно шептали об ушедших временах. Они могли часами обсуждать философские труды, выискивать тайные смыслы в стихах Бодлера и спорить о произведениях Достоевского. Девочка быстро училась, и это забавляло кровопийцу – ему нравилось видеть, как её ум расцветает, впитывая знания. Но были и другие вечера, когда в их доме царило странное, почти магическое спокойствие. В дождливое время они сидели у камина, и Ангел читала вслух, пока его холодная рука невесомо лежала на подлокотнике кресла. Так проходили недели, и с каждым днём она всё глубже погружалась в его мир — мир теней, тайн и бесконечно долгих ночей. Очередная прогулка в саду имения под луной ознаменовалась таким разговором: – Ты здесь уже порядком месяц. – Два с половиной, – поправила она, поглаживая пышный бутон розы. – Как быстро летит время... И ни разу ты не вернулась в родительский дом. Неужто не скучаешь? – Скучаю. Однако я знала на что иду, сбегая. – Я осознаю насколько важно людям поддерживать эту родственную связь, потому прошу навестить их. Они верно переживают. Они ведь не знали о твоих намерениях? – в ответ та покачала головой. – По сему наутро один из гонцов отвезёт тебя домой. – Хорошо. Только, думается мне, они не будут рады. – Так это или нет, всё же родители должны знать, что ты хотя бы жива. И с рассветом простыл след повозки, что погнал Коленька. – Господин, к Вам письмо от Савелия Романцова, – Григорий передал опечаленному Даниилу конверт. Наскоро поблагодарив, он раскрыл известие, зачитывая:

"Господину Даниилу Дохунову.Доношу до Вашего известия, что план продвигается крайне гладко. Несмотря на это, вскоре у Николетт начнёт значительно проявляться живот. Владислава Алексевна уже подметила набор массы моей жены и, кажется, заметит и иные проявления беременности. Поэтому мы бы хотели напомнить о части плана с отъездом. Спустя двое месяцев, а в худшем случае и того меньше, нам необходимо будет скрыться.Вновь глубочайше благодарю Вас и знаю, что Вы не забудете о нас, а посему ответное письмо не обязательно.С великим уважением, Ваш преданный товарищ, Господин Савелий Романцов."

Не нужно было колоссальных знаний о женщинах, чтобы предсказать такой расклад событий. Хрупкая дама при должном уходе, – а супруг окружил её должным уходом, – конечно же располнела бы. Пока что это незаметно и можно смахнуть на внезапный отказ от цианида да добротный рацион, но товарищ был прав. Вот-вот это будет вызывать говор. Даниил проследовал в свой кабинет и принялся писать. Он редко обращался к Нему с просьбой, но всегда знал, что Он не откажет.

"Господину Родиону Дохунову.Надеюсь, это письмо найдёт тебя в благополучии и счастье. От меня давно не было вестей ещё с прошлого месяца, однако пишу тебе по делу. Некоторое время назад я оповещал, что мне понадобится помощь с жильём для семьи моего товарища. Коли найдёшь у себя минутку-другую времени, то прошу подыскать для супругов Романцовых хорошую жилплощадь. Было бы замечательно обеспечить их повитухой, так как мадемуазель не пышет здоровьем. Прошу также проследить за тем, чтобы роженица не имела доступа к цианиду за наличием пристрастия к оному.Премного благодарен и желаю плодотворных дней.С большим уважением, Твой брат, Господин Даниил Дохунов."

Спустившись к коннице, он отправил оставшегося наедине Анатолия по адресу Москвы, которую тот знал как свои два копыта. Затем, вернувшись в спальню, он утонул в мягком одеяле и своих мрачных мыслях. Теперь, когда Ангелина покинула его на время, он чувствовал как умирает изнутри. Конечно он не имел понятия что чувствуют люди во время смерти, но предполагал, что именно так. Тень девушки казалась ему повсюду — вот она сидит у камина, вот скользит по лестнице, вот тихо смеётся в библиотеке. На деле же он понимал, что окружает его одна пустота. Он знал, что она вернётся. Конечно, вернётся. Но сможет ли он выдержать это ожидание? Да и чёрт знает; может она поняла, что в своём крепостном домике ей роднее, и навсегда покинет Даниила, не отправив и известия? Жидкость в его венах томилась жаждой, и отнюдь не жаждой крови. Он скучал по её голосу, по лёгкому прикосновению пальцев, по теплу её жизни, которое наполняло этот дом смыслом. Сейчас же на время отъезда он желал уснуть, вплоть до её прибытия, чтобы не чувствовать это мизерное страдание где-то внутри, в его дьявольской душе. Тилли подмечала его меланхолию и желала лишь чтоб лукавая улыбка хозяина вновь вернулась на её законное место. Он больше не подшучивал с горничными, лишь устало пытался выдавить из себя прежние усмешки. Воронята шептались меж собой, что вина всего этого на Ангелине. Это ведь она перевернула мир господина с ног на голову, и из-за неё он не уделяет им достаточного внимания. Только он знал, что вся вина на нём одном. Он поддался этому мимолётному счастью, которое смог уловить в человеческой девчонке. Пустота заполнила его существо. Не та привычная, мёртвая тишина, к которой он привык за долгие годы своего существования, а нечто более мучительное, почти осязаемое. Дом без неё стал каменным склепом, и он сам, словно привидение, блуждал по его коридорам, не имея цели. Всё, что когда-то казалось важным, теряло смысл.Он сел в кресло у камина. Смотрел на часы, но время не имело власти над ним. Мир, казалось, отвергал его существование, но и не давал уйти.– Если б я мог умереть... – пробормотал он с тяжким вздохом.Но смерть была для живых. Он же был приговорён к вечному существованию в бесконечной череде ночей, не приносящих ни покоя, ни утешения. Ему хотелось ощущать жизнь по-настоящему, хотелось быть частью мира, а не просто безмолвным его свидетелем. Но этого никогда не случится. Ему суждено быть, но никак не жить. Даниил закрыл глаза, но сон не приходил. Его сознание осталось бодрствовать, как и всегда, держа в мыслях, что завтра будет таким же, как сегодня, как вчера, как сотни лет назад.Вечность — это наказание, которого он не просил.Прошло три дня и две ночи, и Григорий одарил его радостной новостью – Ангелина вернулась и жаждет встречи с Даниилом. Он вскочил с кресла, на котором секунду назад распадался на частицы. Не дожидаясь дворецкого, он кинулся к ней, в её комнату. И только их глаза пересеклись, как господин заключил девушку в удушающие объятия. Она ощутила всю силу перенесённой им боли. Не знала как отреагировать, лишь растерянно обвила руки вокруг его шеи и выдавила улыбку.– Я ждал тебя, – произнёс он, и её лицо засияло. Эти слова будто заменили признание в любви и значили так много после всего, что она сделала.На расспросы как прошёл визит к родным она отвечала, что всё прошло хорошо и не стоит волноваться. Что ни отец, ни матушка не против её отъезда и считают, что возможно это и к лучшему. Только бесноватый Коля вторил: "Всех пожрало пламя!", однако такие бредовые возгласы были им свойственны.Дохунов и Ангелина могли снова наслаждаться компанией друг друга, и это пошло на пользу всему имению. Вспыхнувшие вновь силы хозяина распространили энергию повсюду. Воронята хоть и не переставали шептаться, но занимались делами куда охотнее, чем когда видели вечно угрюмое лицо упыря. Тилли не могла нарадоваться, и вкус её блюд значительно раскрылся. Кажется, только швейцар был неизменен. Нынче и он не помнит как это – чувствовать.Отныне дни не тянулись вязкой тиной, а весело шли один за другим. Кровопийца вновь ощутил вкус к существованию – настоящий, наполненный смыслом. Ангелина была рядом, и этого оказалось достаточно. Голос оживлял мрачные залы его особняка, лёгкие шаги наполняли поместье движением, а смех разгонял тени. Он находил удовольствие в простых вещах: наблюдать, как она расчёсывает волосы перед зеркалом, слушать её размышления о случайно подслушанных разговорах на улице, видеть, как она смеётся, отгоняя его старую меланхолию. Даже ночь, в которой он провёл столько веков, теперь казалась не такой пустой. Даниил не знал, сколько продлится это счастье, но впервые мысль об этом не причиняла ему боли. Пускай судьба сама решает, что будет дальше. Пока же он был здесь, и она была с ним – этого было достаточно.Когда-нибудь ему всё же будет необходимо отпустить её. Кем он возомнил бы себя, коли держал бы её при себе как зверушку? Он понимал, что её счастье не должно обременяться его стенаниями о скуке, а уж тем более – невыносимой вечностью бытия нежитью. Ей суждено иметь бьющееся сердце, а ему – оставаться в окружении себе подобных.

– Я Вас люблю, – она схватила его за руку крепкой хваткой, прижав к своей груди. Книга о космосе, которую она минутой назад читала вслух, лежала на подлокотнике его кресла. Её и без того выразительные глаза распахнулись значительно больше, что выглядело неестественно. – Ответьте мне. Если Вы не чувствуете того же, я пойму. – Ангел... Я не чувствую ничего. Даже сейчас; всё, что ты ощущаешь от моей ладони – холод, – он одёрнул руку, и девушка издала всхлип. – А даже если бы и чувствовал... Я не могу обречь тебя на целую жизнь с монстром, которому неведомы человеческие нежности. – Я бы провела с Вами вечность, господин. Вы не понимаете как сильно я привязалась к Вам! – Именно так. Не понимаю. И не пойму. Ты достойна настоящей любви, а не жалкого сосуществования. Не этому я тебя учил. – Но... – она перебирала слова, не унимаясь. – Но Вы же заботитесь обо мне. – Я забочусь обо всех в этом поместье. Это меньшее, что я могу сделать для тех, кого приютил, – господин Дохунов поднялся и начал удаляться из гостиной с сопутствующими стуками трости. – Я советую тебе уехать обратно. Может родители смогут вернуть к тебе человечье сознание. – Мне некуда ехать, – отрезала Ангелина. Мужчина ошеломлённо обернулся. – Я сожгла родительский дом. В Данииле начало разгораться нечто. Он не мог осознать что. Это была не ярость, но, кажется, нечто подобное. Отвращение – тоже не подходит. Разочарование? Она сломала образ невинной и разумной девушки, которая являлась Божественным созданием, квинтэссенцией добра. – Когда? – выдавил он, но знал ответ, в который не желал верить. – Когда я навещала их неделю назад. Конечно же господин оказался прав. Она прогнила для него, стала такой же, как и все эти люди, что опускаются до животных. Оболочка, а за ней – мерзкая тина. Зловонная  и вязкая. Он зарычал сквозь стиснутые зубы: – Убирайся из моего имения. Она охнула и вскочила с кресла. По лицу уже ручьями лились слёзы. – Не гоните меня, прошу! Господин! – она схватила его в объятия и уткнулась в рубаху, но всё, чего хотел Дохунов сейчас, – оттолкнуть её, а никак не жалеть. – Я лишь... лишь хотела быть ближе к Вашей природе. "Лучше б ты молчала!" – в нём вспыхнула злость, и он резко выбрался из её рук: – Вот как ты видишь меня?! Зверем?! – Даниил оскалил зубы и расправил плечи, из-за чего стал казаться ещё крупнее. – Убирайся! Уходи! Сейчас же! – Нет! Умоляю! – девушка кинулась в его ноги и обхватила. – Поднимись! Она тут же встала, поняв, как пала ещё ниже в его глазах. – Я прошу, господин, если Вы только обратите меня, я сделаю всё, что Вы прикажете! Только позвольте мне быть с Вами вечно! – но его мнение уже неизменно испорчено. Теперь уже сосуществование с ней было бы страданием для него. – Я люблю Вас! Поймите же! – Ложь. Мерзкая ложь. – Не лгу! Всё в Вас манит меня. Ваше естество, Ваша страсть к науке, Ваша речь. Я не боюсь. Ни холода, что идёт от Вас, ни теней, что вьются за Вами. Вы — вечность, а я лишь человек. Но если б я могла быть частью Вашей вечности, если б Вы только позволили мне жить в Вашем мире... Я бы отдала всё! Я знаю, что Вам неведомы человеческие слабости, и что любовь — это низкий каприз смертных. Но если во мне есть капля жизни, достойная Вашего внимания, возьмите её! Позвольте мне быть Вашей! Каждое слово вызывало в нём всплески гнева. Она мыслила совсем не так, как раньше. Сейчас она была самой обычной девчонкой, которая отчаянно хотела быть с мужчиной. Он же ценил в ней стремление быть отличной от серого общества, стать выше, но отныне... – Отдала бы всё, говоришь? – зашипел он. Зубы скалились сами собой, уродуя лицо в зловещей гримасе. Множество морщин, что не видны в статичном состоянии, теперь явно выразились. Трость со звоном упала на пол из-за того, что ладони то сжимались в кулак, то раскрывались в крючковатые лапы. – Я-то думал, что хоть кто-то понимает мою точку мышления... Вот идиот! – он обречённо рассмеялся. Она же медленно пятилась назад шаг за шагом. – Теперь ты боишься? Вот-то оно... Реальная человечья сущность... – они встретились глазами. Больше он не видел в ней ту самую деву, которую он некогда хотел полюбить. Она смотрела на него со страхом, без смущения, с первобытной дрожью. Она не представляет из себя ничто. Ей незачем жить. Одним рывком Дохунов накинулся на Ангелину и, схватив за волосы, обнажил тонкую шею, а затем без колебаний вонзился в артерии. Она активно начала хватать воздух, но Даниил перехватил один из вздохов смыканием клыков на её глотке. Хрипящие и булькающие крики заполнили гостиную, отражаясь звенящим эхом от стен. Он отпустил её, и девушка упала на деревянную кладку с застывшим ужасом на лице.Учуяв чьё-то присутствие, Даниил обернулся и увидел скромно стоящую Василису, которая с интересом смотрела на эту сцену. Он понимал, что она собирается сделать. Девушка неловко раскрыла рот, поборола желание прикрыть его ладонью и издала оглушающий звук – не то писк, не то вой. Такой, что могли услышать лишь сущности имения да собаки с кошками в округе, которые тут же дали о себе знать. На зазывания утопленницы первыми прискакали Толя и Коля и кинулись разрывать брюшную полость убитой. Затем влетели Маша, Саша и Нюша с горящими глазами и также принялись раздирать девичью плоть. Из боковой двери в пространство зашёл Григорий, который сначала замялся и переваливался с ноги на ногу, а затем деликатно подошёл к уже значительно подранному телу и впился в оставшуюся от шеи часть. Из-за спины господина Дохунова подошла Тилли и протянула столовое полотенце.– Вы словно ребёнок в манной каше, – хихикнула она, пока тот вытирал лицо. Она перевела взгляд на куски плоти, минуты назад бывшие Ангелиной, и вздохнула. – Хорошая дивчина была. Думала, может Вы наконец найдёте в ней счастье.– Была... да канула.