Деградация души человеческой

Я работаю. Работал. Именно сейчас происходит моё увольнение, которое легче назвать унижением — этот кусок свиного сала в смокинге и дымящей кубинской сигарой меж пальцев сидит на крутящемся кожаном кресле, придвинувшись на меня, словно нападая. Орёт что есть сил что-то про мою нетрудоспособность и безответственность, но я-то знаю — я здесь не причём. Это всё они. Сговорились, чтобы меня отсюда убрать, освободить должность работника с бумажками. Ну и пускай так и будет. Они просто не знают какого это: нудно, монотонно и однообразно. Я б на их месте совсем не метил на это место — бежал бы со всех ног. Потому увольнение не колыхнуло во мне ничего; ничего не задели и слова босса. Меня больше ничего не держит здесь, а потому я хочу быстрее уйти домой. Уже вечер. Я устал за работой.

Он наконец положил передо мной мои документы в синей заурядной папке и стопку аккуратных деньжат — зарплату в этом месяце ещё никому не дали, но меня без неё не оставят.

Забрав все эти вещи, я гордо направился на выход. Я свободен. Да и все труды ушли не даром — тридцать тысяч рублей наличными. На столько всякого это можно потратить. И именно за этим я тут же направился. Меня давно манила эта неоновая вывеска торгового центра напротив здания моей уже бывшей работы. Около него и, скорее всего, в нём столько разных и красиво одетых людей со всякими побрякушками. Я же со старым, уже пожелтевшим от времени чехлом для телефона; затёртых брюках; туфлях, что заломались в районе пальцев. «Один раз можно и поразвлечься,» — уверил я себя, вновь показав своему взору пачку свежей бумажной добычи.

Из торгового центра я вышел довольный и свежий — всё на мне сияло от новизны. Хоть магазины и среднего класса, люксовых и брендовых вещей там почти что нет, но я бы сказал, что одет я крайне стильно. Увидя себя в зеркале примерочной, я восхитился так, что даже обнял консультантку так крепко, что, кажется, вот-вот сломал бы ей пару костей. От такой зашкаливающей и бьющей по черепной коробке радости я решил, что не могу не показаться в каком-нибудь новом для себя месте в новом обличии.

Бар. Я не ходил в бары лет так пять, как появилась эта женщина, что контролирует любой мой шаг. Я что, похож на собаку на привязи? Нет, я свободен делать всё, что считаю нужным. Никто мне не указ.

От моих мыслей меня отвлёк голос какого-то старика. Я глянул в сторону исходящего кряхтения — пожилой мужчина, укутанный в плед, держащий дрожащими руками баночку с небольшими подачками, смотрел на меня молящим взглядом, словно держится за каждого прохожего последней нитью надежды. От него веяло неподдельным безобразием, жалостью и тяжкой судьбой. Наверняка его выгнали из престарелого дома или всё имущество сгорело в пожаре, а его едва сумели спасти; а может его попросту обокрали мошенники. Исхудавшее дряблое лицо, поплывшее в морщинах и странных синяках заставляло как-то взгрустнуть. Стало сразу мерзко, холодно и слякотно на сердце, словно этот старик удивительно быстро и почти без слов сумел стать мне родным. Я отвернулся, доставая из кармана полторы тысячи, и, непрогадав, неглядя положил в протянутую баночку. Старик удивлённо вскинул брови и прохрипел что-то в духе «Да благословит тебя Господь», но я, уже уходя, удосужился лишь кивнуть ему. Эта помощь не так много и стоит.

Я встрепенулся. Вот это меня конечно пробрало до дрожи. Будто сам на его месте оказался. Ужас полнейший, пробивающий до нервного коления. Нужно быстрее забыть об этом окутывающем мраке, войдя в шум забытия и звон разноцветных бутыльков.

Просунувшись внутрь бара, я ощутил себя куда легче. Я словно очнулся пять лет назад — дымы кальянов, застилающих глаза, и веяния алкогольных коктейлей, стелящихся в дорожку к стойке с барменом, по которой я послушно шёл. Я был путником, заблудившимся в куче ссор, документов и монохромности событий; алкоголь же вёл меня в пучину жизни и ярких красок, где я буду несомненно рад всему, что есть в жизни. С каждым глотком мартини я чувствую, как этот самый "я" медленно выползает из тёмной комнаты, заставляя раскрепощаться, заставляя тело двигаться, а заботы и остатки каких-то смутных сожалений — увядать в ритмах энергичного танца. Голова кружилась, а меня это и забавляло. Я словно на аттракционах в парке, где всё такое яркое, причудливое и необъятное. Людей сразу как-то поприбавилось вокруг, да и само заведение из крохотной и тесной забегаловки превратилось в обширный бар.

«А что мне мешает показать всем как я умею танцевать?» — я вызывающе усмехнулся своему желанию и, разбросав всю посуду, взобрался на ближайший столик, из-за которого кто-то буквально только что ушёл. Там уже я продолжил свой танец, который, кажется, запомню до конца своих дней. Таких захватывающих эмоций, этого порыва не было во мне уже столько времени; я сдерживался так долго; наконец могу дать волю телу и разуму.

Устав, я шлёпнулся на диванчик этого же столика. Нужно было перевести дух, перед продолжением бурного вихря жизни. Но либо я был слишком неотразим, либо мои телодвижения, либо судьба сжалилась надо мной, — ко мне подошла... нет, подкралась божественная леди. Длинные, цвета только что выпитого мартини "Россо" с карамелью, пышные волосы и большие, необъятные, манящие глаза. Она шмыгнула в мои объятия, которыми я не сразу её одарил, ведь каждый мужчина знает, что нужно показывать себя холодным и неприступным, а потом уже тонуть в любви. Дама мурлыкала мне что-то на ухо, но я не различал всего сказаного — казалось, что либо она говорит на иностранном, либо я внезапно забыл родной язык. Это было неважно. Мы оба говорили на языке любви. Её бархатные губы касались моего лица, одаряя его ярко-алыми отметинами страсти. Я же в это время терялся в лучах благодати.

Очнулся от столь сладостного сна я от непонятных шлепков по щёкам. Только вид передо мной размутнел, я распознал бармена, что бесстрастно нависал надо мной. Моей же пассии и след простыл, а я ведь даже номер у неё не спросил. «Может, она ушла недалеко?» — вера в чудо таилась в каждой моей мысли, и, окрылённый ею, я поднялся на ноги, горячно распрощался с разбудившим меня сотрудником бара и утопал к выходу. От того, что я озирался по сторонам, судорожно выискивая мою спутницу вечера, у меня кружилась голова, меня шатало, а очертания лиц и обстановки плыли словно краски на картине под ливнем.

Наконец выйдя на свежий воздух, я хотел купить сигарет в маленьком пристроенном ларьке (в таких часто сидел какой-нибудь дяденька, который не знаком никому, но в то же время — всем) и скурить все разом, чтобы посмотреть, какого быть пороховой бочкой. Я пошарил в передних карманах пальцами в поисках моей сегодняшней прибыли. На удивление пусто. Ожидая, что я переложил пачку, пошарил также в задних карманах и в пиджаке. Пусто.

Около двадцати тысяч я отдал в торговом центре, полтора — в баре, а ещё полтора... Тут перед глазами всплыл тот старичок, что одной ногой уже наверняка в могиле. Его глаза мгновенно перестали быть жалобными, а преобрели хитрую усмешку. Рука дрожала не от холода или слабости, а от предвкушения большой суммы, которую он украдёт, усыпив мою бдительность. Совсем ошалевший. Да чтоб его черти побрали! Я к нему со всей душой, а он... вот так... со мной... Пусть подавится своими деньгами.

«Раз гулять уже не на что, то стоило бы вернуться домой,» — посетила меня удивительная, но единственная мысль. На шатающихся ногах я поковылял в сторону дома. Дорогу я помнил смутно, отрывками, но почему-то крайне безошибочно шёл, словно хоть во сне мог найти путь к этому месту, охраняемому адской женщиной. Что будет, когда я прийду, я смогу лишь увидеть сам. Точно я знал лишь одно — будут крики. Ну и пускай. Мне плевать на всё, что она там ляпнет и сделает. Я хочу спать. Хочу выспаться так, как не высыпался никогда, ведь теперь я могу делать абсолютно всё, что забредёт в мою освобожденную от нудной работы черепную коробку.

Вот уже и вход в подъезд, освещённый небольшой лампой, горящей тёпло-жёлтым светом. За ним уже двери лифта, которые послушно разошлись в сторону, стоило мне только нажать на западающуюся кнопку. Ввалившись внутрь, я безошибочно ткнул на кнопку с номером своего этажа. Лифт тронулся и, поскрипывая забытыми временем цепями, поспешил доставить меня на мою знакомую лестничную клетку. Как только я вышел, меня встретила укоризненным змеиным взглядом она. На пару лет младше меня, но выглядит как тётка с этими её ввалившимися глазами и странной кудрявой причёской. Только она увидела меня, сразу отвела взгляд в сторону, потушила сигарету о косяк нашей входной двери и ушла в квартиру, не проронив ни слова. Неужели ей совсем плевать на меня? Совсем меня не любит? Даже не спросит ничего и не закатит истерику?

Я поплёлся следом за ней, наблюдая, как она заворачивает в спальню, берёт огромную спортивную сумку и начинает складывать свои вещи. Я опешил и занервничал. Куда это она? Причём сама мне не говорит куда собралась. Не уж то я сам должен поинтересоваться о её заоблачных мыслях, которые она сама себе накрутила.

— Куда это ты? — мой голос звучал удивительно брутально, с такой новой для меня лёгкой хриплостью, от которой женщина содрогнулась.

— Домой.

— Но это же здесь.

— Нет, это уже давно не "дом", — в её голосе звучали тонкие ноты раздражения и подступающих слёз. Её трясло, но непонятно от чего — то ли от приоткрытого окна, из которого веяло ночным холодом; то ли от надвигающейся дозы ярости. После длительного молчания она снова продолжила свой жалобливый монолог: — Я ждала тебя. Думала, что тебя задержали на работе.

— Так и было.

— Я звонила, — она обернулась на меня и окинула пустым безжизненным взглядом. — Тебя уволили сегодня...

— Это всё не...

— Хватит! — она грубо прервала меня, застёгивая замок-молнию на сумке и напяливая на своё плечо. — Мне больше не нужно слушать твои оправдания.

Она потопала мимо меня к прихожей и к всё ещё приоткрытой двери, но даже в этот секундный момент я смог разглядеть её безобразное лицо — всё в соплях и слезах. Настолько она меня ненавидит.

Я молча наблюдал, как она напяливает куртку на свою домашнюю пижаму, как она застёгивает ботинки, как она в последний раз одаривает меня ядовитым взглядом, разворачивается и скрывается за захлопывающейся дверью. Я чувствовал подступающую злость, как она пропитывает меня, как проникает во все извилины мозга. Первый порыв был крайне безобиден — я стукнул кулаком о стену, на которой тут же остались отпечатки крови с разбитых костяшек. Ещё пара секунд, и вновь удар. Мне хотелось большего. Хотелось избавиться от всего находящегося здесь, ведь во всём я видел отражение её отчаянного лица. Ваза — я подарил на день рождения. Она тут же полетела на пол и с грохотом рассыпалась на мелкие осколки. Часы — подарок её брата в честь переезда. Тикать они перестали как только я в дребезги разнёс механизм ударом ноги. Картина двух зайцев — она всегда говорила, что они похожи на нас. От зайцев на холсте осталось лишь чьё-то ухо и пара лап, остальное валялось льняной расчленёнкой на полу. Совместная фотография. Календарь. Чайный сервиз на полке. Тумба. Одежда в шкафу. Табурет. Зеркало.

Тут я взглянул на своё умножившееся отражение и наконец выдохнул. Позади виднелся раскиданый прах дома, что создавал из себя огромное месиво самых различных деталей разных вещей. Уже не особо понятно что чем было — даже я сам. Лицо плыло в отражении, и было непонятно — то ли это от множества трещин и расколов, то ли от алкоголя, то ли от чего похуже, чего-то в голове. Я не видел перед собой себя. Это был незнакомец — милый, красивый, но такой не родной. Я не узнавал в нём никакого сходства, ни в одной черте. Он не воспринимался мной также, как птицы не воспринимают птенца побывавшего в человеческих руках. Что-то в нём было чужое, хищное, поглощающее. И всё же почему-то я доверил ему власть над собой, своим телом и эмоциями. Почему-то мне было уже так всё равно.

Я проковылял ко входной двери. Моя рука потянулась к ручке. Только я выглянул на лестничную клетку, как всё кругом будто залило светом. Там была она — ангел, снизошедший с небес, подаренный мне самой судьбой. Белая и гладкая как фарфор кожа. Длинные шелковистые тёмно-русые волосы. Всегда опрятна и ухожена, в глаженных цветастых платьях с юбками, что задираются от любого дуновения ветерка. Только вот что она делает так поздно у лифта?

— Хэй, куколка, — я вышел на лестничную площадку.

— Здравствуйте, — кивнула она и вновь уставилась на кнопку для вызова лифта.

— А куда ты так поздно?

— К подружке с ночёвкой.

— К подружке? — я задумался. — Не боишься, что что-то случится?

— Нет.

— Сейчас по улицам ходят разные дяди, которые могут сделать с тобой много ужасных вещей... Хочешь, я тебя провожу?

Она, недолго думая, произнесла тихое "Ладно" и скакнула внутрь приехавшей кабины лифта. Я последовал за ней и, встав рядом, стал любоваться своим подарком для взора. Не мог никак поверить в то, что после ухода душащей меня змеи, я смог узреть снисхождение в виде этого прекрасного существа. В какой-то момент я осмелел — не удержался и положил руку ей на талию. Она находилась так низко, что мне нужно было слегка нависнуть над ней, чтобы достать.

— Что вы делаете? — фыркнула она, пытаясь слабыми толчками убрать мою ладонь. Я на это лишь обнял её покрепче всем своим телом. «Неужели она не поняла, что я хочу лишь выразить свою любовь?» Даже после этого жеста она всё брыкалась и выбивалась, а потому я решил повалить её на пол.

Она начала кричать. Истошно вопить как сирена, зазывая на помощь. Ещё чего удумала? Помощь? Когда я лишь хочу показать ей силу своей любви?

Я зарыл ей рот ладонью, впиваясь пальцами в мягкое, словно совсем детское личико. По сравнению с ним моя рука казалась огромным пауком, перекрывающим его чуть ли не больше чем на половину. Её крохотные запястья я смог обхватить другой ладонью и закрепить над её головой. Так выбраться она не сможет, даже несмотря на то, что ножки я никак не сковывал. Меня забавляло и всё больше влекло то, как она пытается выбраться, понимая, что я раза в два или три крупнее её. Она настолько невинна, что не может позволить себе никак возражать моей любви, лишь продолжая плакать и трястись от счастья.

Умерла она крайне быстро. Я наблюдал за всем этим — в какой-то момент она просто стала чрезмерно брыкаться и даже ударила меня ногой в грудь, а потом обмякла. Осознал, что она уже не дышит, только спустя ещё несколько минут, когда, как мне кажется, помогла бы только срочная реанимация. Я в последний раз взглянул на её личико, которое застыло в предсмертной гримасе ужаса и удушливой агонии. «Как я мог знать, что задушу её таким образом?» — утешал я себя, глядя на свою ладонь, что только минутой назад перекрывала ей рот, а с ним вместе и нос. На ней остались слёзы, слюни, сопли и отметины от укусов любимого ангелочка.

Перешагнув её маленький трупик, я вышел сначала на первый этаж здания, а затем и вовсем из подъезда. Нужно было развеяться после всего навалившегося несчастья. Отречённо бредя по полу-пустынным улочкам, я иногда встречал на пути разные компании молодых тусовщиков. Какая-то группа шла в стельку пьяная, и огромной кучей качалась из стороны в сторону, да так, что мне пришлось их чуть ли не за километр обходить. Другая группа состояла из четырёх парней и двух девушек, которые о чём-то лепетали. В каком-то из переулков между домами я успел заметить группу угашенных веществами наркоманов, что, кажется, уже вряд ли смогли бы даже ровно стоять на ногах. Из-за них мне пришлось идти до следующей подворотни.

Пока я шёл, я смотрел куда-то вниз, под ноги, что еле приподнимались от тротуара, но в какой-то момент я поднял взгляд, словно меня кто-то окликнул. Я увидел её. А точнее — эти тупые старушачьи кудряшки. Она сидела, подперевшись спиной о стену какой-то многоэтажки, находясь прямо в проходе той самой "следующей" подворотни. Что-то внутри меня замкнуло, больно защемив между рёбер, и странные мысли полились потоком из закромов моей головы. Одна и самая яркая из них крутилась, захлопываясь в кольцо, — «Нужно с ней разобраться».

Я аккуратно подошёл ближе.

— Привет, — она подняла заплаканные глаза, а затем разъярённо сверкнула ими и спрятала в ладонях. — Я искал тебя... Давай поговорим.

— Говори.

— Не тут. Пойдём дальше в дома.

— В чём проблема сказать здесь?

— Зачем мешать другим своими скандалами? — я не мог понять, почему говорил так складно, ведь алкоголь всё ещё погружал мозг в огромную мясорубку. Может я смог взять контроль над своим разумом? Или это была простая концентрация, ведь предстояла следующая расправа.

Змея выправилась, вытянулась, поднялась, и мы пошли плутать в переглядках холодных соседствующих стен многоэтажек. Они создавали некий тоннель, в котором холодный ветерок свистел, напоминая писклявый отчаянный крик, а где-то нарастал до силы урагана. Мы дошли примерно до середины лабиринта из кирпичной кладки. Остановились друг перед другом и смотрели. Молча. Каждый ждал первый шаг, даже не думая о втором, просто ожидая увидеть заботу и хоть мизерную каплю внимания. Первый шаг оказался не из лучших — с размаху огромной рукой-лопатой я оставил алеющий отпечаток на её лице. Оно внезапно скривилось в слезливо-сопливой гримасе, просящей жалости, но меня лишь бесила её слабость. Я хотел избавиться от её вида так скоро, как только было возможно. Второй шаг — удар. Уже кулаком, уже в живот; она уже издала некий сдавленный хрип вперемешку с собачьим визгом.

— Прекрати... Я хочу с тобой всё обсудить.

— Мне не о чём с тобой говорить, — сказав это, я рванул локтем вниз, по спине изогнувшейся в мучениях женщине. Та снова заскулила. Меня, кажется, забавляло смотреть на её мучения, а она и не пыталась дать мне отпор. Она слаба как никогда.

Снова удар. Кулаком в челюсть.

Я не боялся никаких последствий. В этом коридоре из разветвлений было часто пустынно. По таким улочкам в такое время обычно ошиваются мутные мужики или обречённые юноши, другим же не захочется рисковать здоровьем и содержимым карманов ради интригующих блужданий. Люди с этих домов скорее всего просто бы начали беспристрастно наблюдать за избиением, которое и по сию секунду моих мыслей продолжается. Как иногда удобно, что людям так наплевать друг на друга.

Она слишком живучая. Пускай и скрючилась и забилась к грязной, сырой и  заросшей мхом стене, но всё ещё дышала.

— Давай поговорим! — прохрипела она, взмолившись.

Меня охватил порыв ярости. «Говорить! Говорить нужно было в квартире полчаса назад!»

Я схватил одиноко лежащую бутылку  под чьим-то окном, а затем разбил её над головой этой старой ведьмы. Образовалась характерная стеклянная "розочка" с острыми стеклянными краями, похожими на пики.

— Поговорить? — мой голос срывали вздохи от подступающей злобы, от которой я всё сильнее сжимал горлышко бутылки в потной ладони. Подойдя к этой змеище, я насильно открыл её рот. Как бы она ни сопротивлялась и ни рыпалась, тройкой ударов и одной рукой я подчинил её челюсть своей воле, а затем что было сил впихнул острия бутылки ей в рот чуть ли не по самую глотку. Она пыталась истошно орать, пока я прокручивал "розочку" в её пасти, будто пытаясь её пропилить. И всё  же чем больше она пыталась  вдыхать  и выдыхать, тем больше её лёгкие заполнялись склизкой биологической жидкостью, струящейся горячими потоками. Звуки выходили булькающие и стенящие. — Говори! Что же я не слышу ни одного слова? — она хлипко схватилась ручонками за моё запястье, словно хотела освободиться. Рыдала, и чем больше корчилась, тем сильнее смыкала челюсть, продолжая свою пытку сама. В один момент она повисла на этом остатке от бутылки, а из её рта полился попросту водопад красной жижи, скопившейся в её лёгких.

Но мне всё ещё казалось, что она не мертва. Что она лишь ждёт пока я уйду, чтобы сразу же кинуться за помощью. Как мерзкая большая тараканиха — не умрёт, пока не размажешь её внутренности по поверхности. Это я и решил сделать. Вынул "розочку" из её рта и пару раз повтыкал ей в живот. Периодически слышал какой-то хруст — то ли стекло ломалось, то ли позвонки с рёбрами.

«Чёрт... Я точно прикончил её?»

На шатающихся ногах я вышел на главную улицу, остановившись у самого края пешеходной тропинки. А затем тронулся с места. Я шёл куда-то, сам не понимая куда. Просто шёл. Меня никто нигде не ждал, а я ни в ком и не нуждался. Или нуждался, но уже в "чём" — исповеди. Это Энра мне сказала, ведь так я искуплю свои грехи и буду так чист, что высшие силы не смогут меня ни в чём обвинить; так она и сказала. Я не знал адрес церкви, а потому просто шёл. Одна на пути да встретится.

Брёл я крайне долго. Ну или мне так казалось — я теперь совсем ничего не понимаю. Я видел все эти размывающиеся прямо передо мной улицы, дома и фонарные столбы, но я, прибывая будто в каком-то полусонном состоянии, не успевал пережевать происходящее. Яркие кадры ночного города резко сменяли друг друга, словно я подвисал. Всё расплывалось, словно нарочно не давало мне спокойно идти к своей цели. Но что поделать? — пути Господни бывают трудны.

Цветной витраж за забором из железных прутьев послужил мне знаком для финиша моего путешествия. Я выдохнул — воздух тут был чист и свеж, словно поблизости не было ничего, что могло отравить его. А может то были проделки святости этого места. Тогда было бы ясно, почему Энра гнала меня сюда.

— Здравствуй, путник, — мужчина в чёрном одеянии, кучерявой бородкой и огромным крестом на груди встретил меня при входе, словно выжидая моё появление. — Чем могу услужить?

— Здравствуй, Батюшка. Хочу покаяться в своих грехах. Хочу очистить свою совесть и душу.

— Что ж, следуй за мной.

Я повиновался и направился за попом, что, непоколебившись, направился внутрь небольшого здания, увенчанного огромным позолоченным, а может и золотым крестом. Вот именно туда идут денежные пожертвования добропорядочных посетителей.

Мы шли по абсолютно пустынному тёмному коридору из скамей и икон. Освещали нашу дорогу лишь тонкие церковные свечи, что начинают танцевать от малейшего порыва ветра, но всё же не угасают. Могло ли это что-то значить? Конечно. Это символизирует надежду и веру людей, что гнётся под влиянием обстоятельств, но не увядает, не оставляя мир в темноте.

— В чём хочешь покаяться, раб Божий?

— Я согрешил. Я ужасно согрешил. Я нетрезв, нечаянно убил хорошенькую ангельскую девочку... А за ней и свою бывшую жену... — пришло время назвать всё своими именами.

Наступило гробовое молчание. Эхом не раздавалось даже наше дыхание. Ни звука. Ни одного другого существа. Ни одного движения. Я чувствовал его глубоко шокированный взгляд на себе, и, когда поднял глаза на священника, уловил его. Так мы простояли достаточно долго. Неужели никто раньше не приходил покаяться, совершив такое

— Это... ужасно... — мямлил он, шарясь в кармане робы. Прозвучали неловкие звуки набора номера. Три цифры. Я мог угадать, что это был за номер, — полиции, — но решил спросить:

— Кому вы звоните?

— Святой сестре, — быстро ответил мужчина, дёрнувшись. — Она поможет нам в очищении. Мне нужно отойти, — держа зрительный контакт, поп удалялся от меня, пятясь к выходу на улицу.

«Не дай ему совершить звонок!»

Я поелозил руками в брюках, выискивая хоть что-то годнящееся в помощь мне. И вот! — складной набор всяких приборов. Обычно я использовал оттуда кусачки, вилку и открывашку для консервов, но, как это свойственно таким наборам, там был маленький ножичек. Не сказать, чтобы очень острый, но по уверяниям продавца ларька, предназначен для расправы над мелкими животными в дикой среде обитания. Думаю, что пару пригрожающих манёвров сделать он способен.

Я тут же раскрыл его, не мешкая, и кинулся к батюшке. Услышав резкие звуки с моей стороны, раздавшиеся отчаянным эхом, он обернулся. Его лицо застыло в немом ужасе. В мгновение иссохшиеся губы открылись, собираясь закричать, но так и не издали ничего. Я опередил его, — вонзил коротенькое лезвие ему в шею, а затем провернул, тем самым повалив на пол и оседлав его пузо. Взмах рукой, ещё и ещё, раз за разом. Так, пока я не убедился, что дыхания совсем нет. Он может спать спокойно, вкусив своей же тёмной святой крови, преисполненной божественными познаниями.

Из трубки новенького смартфона вместо гудков раздалось "Отдел полиции слушает". Ничего не отвечая, я подполз к нему и нервно ткнул пальцем на красную кнопку, оставив на экране кровавый отпечаток.

Поднеся ладонь к лицу, я вдохнул этот запах, пропитанный нотками железа и сладости, а потом каждый из пальцев поочерёдно облизал. Не пропадать же такому божественному напитку. Сладкий как нектар, а терпкий как корица с привкусом надменности и сладоустия. Я потянулся к вонзённому ножичку. Крепко взяв его, я стал резать шею мужичка дальше под похрустывания режущейся туши и взбрызги крови, склеивающие в мерзкие комочки растительность на его лице. В один момент тёмно-бордовая кровь попросту полилась неудержимым потоком — сонная артерия. Затем я вынул нож из его горла и переместил в лоб, прямо между удивлённо вскинутых бровей. Не медля ни минуты, я окунул ладони в хлещущую жижу и обмазал ею своё лицо. «Да, святая кровь!» — моё нутро ликовало. — «Я умываюсь святой кровью!» Продолжал свои процедуры я омовением сначала волос, затем — груди, затем — живота, а далее ноги. Когда лужа священного напитка стала достаточно большой, я кое-как отодвинул тело батюшки и чуть ли не с разбега прыгнул в неё спиной. Я очищен от грехов. Я точно попаду в рай. Я очистился кровью служителя церкви! Это ли не благодать?

Теперь можно и заканчивать своё шоу.

Время пришло.

Хочу умереть, видя как звёзды плачут по мне, а трава щекочет мой труп.

Я вышел во двор на ещё зелёную лужайку. Встал на колени. Обхватил нож правой ладонью и поднёс к запястью левой.

Никакого страха — лишь холод, отчаяние и безысходность.

Резкий рывок.

Лезвие вошло в руку по самый конец и проскользило вдоль с пару дюймов.

Слёзы под конец застелили мне глаза слоем горечи. Моё тело, ещё не мёртвое, не истёкшее алой жидкостью, рухнуло на землю, скрючившись, и замерло.

Я был человеком. Правопорядочным и милосердным. Ещё в начале рассказа я ходил на двух ногах, но со временем опускался всё ниже и ниже, вставая на передние конечности. Моё лицо искривлялось, проходя метаморфозы; прорезались когти и клыки, а глаза сужались и окрашивались в ярко-жёлтый хищный цвет. Но каждому зверю своя клетка. Чья-то полна мучений и стенаний, а чья-то легка и беззаботна. Моя судьба дала мне право выбора, и я указал на меньшую из двух зол. Я сам, подобно Всевышнему, вершил свой путь и его конец. И теперь вот он я — лежащий на траве у церкви, в своей же крови, со слезами на ресницах, но с довольной улыбкой на лице. Я сделал всё, что хотели мои плотские черты, — поддался дудке дьявола, пляша под её неудержимую лезгинку.