XVII

Людмила, встретив Сашу днем на улице, сказала ему: – Завтра у директорши старшая дочка именинница, – твоя старушка пойдет? – Не знаю, – сказал Саша. И даже радостная надежда шевельнулась в его душе, и даже не столько надежда, сколько желание: Коковкина уйдет, а Людмила как раз в это время придет и побудет с ним. Вечером он напомнил Коковкиной о завтрашних именинах. – Чуть не забыла, – сказала Коковкина. – Схожу. Девушка-то она такая милая. И впрямь, когда Саша вернулся из гимназии, Коковкина ушла к Хрипачам. Сашу радовала мысль, что на этот раз он помог удалить Коковкину из дому. Уже он был уверен, что Людмила найдет время притти. Так и сталось, – Людмила пришла. Она поцеловала Сашу в щеку, дала ему поцеловать руку и весело засмеялась, а он зарделся. От Людмилиных одежд веял аромат влажный, сладкий, цветочный, – розирис, плотский и сладострастный ирис, растворенный в сладкомечтающих розах. Людмила принесла узенькую коробку в тонкой бумаге, сквозь которую просвечивал желтоватый рисунок. Села, положила коробку к себе на колени и лукаво поглядела на Сашу. – Финики любишь? – спросила она. – Уважаю, – сказал Саша со смешливою гримасою. – Ну, вот я тебя и угощу, – важно сказала Людмила. Она развязала коробку и сказала: – Ешь! Сама вынимала из коробки по ягодке, вкладывала их Саше в рот и после каждой заставляла целовать ей руку. Саша сказал: – Да у меня губы стали сладкие! – Что за беда, что сладкие, целуй себе на здоровье, – весело ответила Людмила, – я не обижусь. – Уж лучше же я вам сразу отцелую, – сказал Саша смеючись. И потянулся было сам за ягодою. – Обманешь, обманешь! – закричала Людмила, проворно захлопнула коробку и ударила Сашу по пальцам. – Ну, вот еще, я – честный, уж я-то не обману, – уверял Саша. – Нет, нет, не поверю, – твердила Людмила. – Ну, хотите, вперед отцелую? – предложил Саша. – Вот это похоже на дело, – радостно сказала Людмила, – целуй. Она протянула Саше руку. Саша взял ее тонкие, длинные пальцы, поцеловал один раз и спросил с лукавою усмешкою, не выпуская ее руки: – А вы не обманете, Людмилочка? – А нешто я не честная! – весело ответила Людмила, – небось, не обману, целуй без сомнения. Саша склонился над ее рукою и стал быстро целовать ее; ровно покрывал руку поцелуями и звучно чмокал широко раскрываемыми губами, и ему было приятно, что так много можно нацеловать. Людмила внимательно считала поцелуи. Насчитала десять и сказала: – Тебе неловко стоя-то на ногах, нагибаться надо. – Ну, так я удобнее устроюсь, – сказал Саша. Стал на колени и с усердием продолжал целовать. Саша любил поесть. Ему нравилось, что Людмила угощает его сладким. За это он еще нежнее любил ее. * * *Людмила обрызгала Сашу приторно-пахучими духами. И удивил Сашу их запах, сладкий, но странный, кружащий, туманно-светлый, как золотящаяся ранняя, но грешная заря за белою мглою. Саша сказал: – Какие духи странные! – А ты на руку попробуй, – посоветовала Людмила. И дала ему четырехугольную с округленными ребрами некрасивую баночку. Саша поглядел на свет, – ярко-желтая, веселая жидкость. Крупный, пестрый ярлык, французская надпись, – цикламен от Пивера. Саша взялся за плоскую стеклянную пробку, вытащил ее, понюхал духи. Потом сделал так, как любила делать Людмила: ладонь наложил на горлышко флакона, быстро его опрокинул и опять повернул на дно, растер на ладони пролившиеся капли цикламена и внимательно понюхал ладонь, – спирт улетучился, остался чистый аромат. Людмила смотрела на него с волнующим ее ожиданием. Саша нерешительно сказал: – Клопом засахаренным пахнет немножко. – Ну, ну, не ври, пожалуйста, – досадливо сказала Людмила. Она также взяла духов на руку и понюхала. Саша повторил: – Правда, клопом. Людмила вдруг вспыхнула, да так, что слезинки блеснули на глазах, ударила Сашу по щеке и крикнула: – Ах, ты, злой мальчишка! вот тебе за клопа! – Здорово ляснула! – сказал Саша, засмеялся и поцеловал Людмилину руку. – Что же вы так сердитесь, голубушка Людмилочка! Ну, чем же по-вашему он пахнет? Он не рассердился на удар, – совсем был очарован Людмилою. – Чем? – спросила Людмила и схватила Сашино ухо, – а вот чем, я тебе сейчас скажу, только ухо надеру сначала. – Ой, ой, ой, Людмилочка, миленькая, не буду! – морщась от боли и сгибаясь, говорил Саша. Людмила выпустила покрасневшее ухо, нежно привлекла Сашу к себе, посадила его на колени и сказала: – Слушай: три духа живут в цикламене, – сладкою амброзиею пахнет бедный цветок, – это для рабочих пчел. Ведь ты знаешь, по-русски его дряквою зовут. – Дряква, – смеючись, повторил Саша, – смешное имячко. – Не смейся, пострел, – сказала Людмила, взяла его за другое ухо и продолжала: – сладкая амброзия, и над нею гудят пчелы, это – его радость. И еще он пахнет нежною ванилью, и уже это не для пчел, а для того, о ком мечтают, и это – его желание, – цветок и золотое солнце над ним. И третий его дух, он пахнет нежным, сладким телом, для того, кто любит, и это – его любовь, – бедный цветок и полдневный тяжелый зной. Пчела, солнце, зной, – понимаешь, мой светик? Саша молча кивнул головою. Его смуглое лицо пылало и длинные темные ресницы трепетали. Людмила мечтательно глядела вдаль: раскрасневшаяся, и говорила: – Он радует, нежный и солнечный цикламен, он влечет к желаниям, от которых сладко и стыдно, он волнует кровь. Понимаешь, мое солнышко, когда сладко, и радостно, и больно, и хочется плакать? Понимаешь? вот он какой. Долгим поцелуем прильнула она к Сашиным губам. * * *Людмила задумчиво смотрела перед собою. Вдруг лукавая усмешка скользнула по ее губам. Она легонько оттолкнула Сашу и спросила: – Ты розы любишь? Саша вздохнул, открыл глаза, улыбнулся сладко и тихо шепнул: – Люблю. – Большие? – спросила Людмила. – Да всякие, и большие, и маленькие, – бойко сказал Саша и встал с ее колен ловким мальчишеским движением. – И розочки любишь? – нежно спросила Людмила, и звонкий ее голос вздрагивал от скрытого смеха. – Люблю, – быстро ответил Саша. Людмила захохотала и покраснела. – Глупый, розочки любишь, да посечь некому, – воскликнула она. Оба хохотали и краснели. Невинные по необходимости возбуждения составляли для Людмилы главную прелесть их связи. Они волновали, – и далеки были от грубых, отвратительных достижений. * * *Заспорили, кто сильнее. Людмила сказала: – Ну, пусть ты сильнее, так что ж? Дело в ловкости. – Я и ловкий, – хвастался Саша. – Туда же, ловкий! – дразнящим голосом вскрикнула Людмила. Долго еще спорили. Наконец Людмила предложила: – Ну, давай бороться. Саша засмеялся и задорно сказал: – Где же вам справиться со мной! Людмила принялась щекотать его. – А, вы так! – с хохотом крикнул он, повернулся и обхватил ее вокруг стана. Началась возня. Людмила сразу же увидела, что Саша сильнее. Силою не взять, так она, хитрая, улучила удобную минуту, подшибла Сашу под ногу, – он упал, да и Людмилу увлек за собою. Впрочем, Людмила ловко извернулась и прижала его к полу. Саша отчаянно кричал: – Так нечестно! Людмила стала коленями ему на живот и руками прижала его к полу. Саша отчаянно выбивался. Людмила опять принялась щекотать его. Сашин звонкий хохот смешался с ее хохотом. Хохот заставил ее выпустить Сашу. Она хохоча упала на пол. Саша вскочил на ноги. Он был красен и раздосадован. – Русалка! – крикнул он. А русалка лежала на полу и хохотала. Людмила посадила Сашу к себе на колени. Усталые после борьбы, они весело и близко смотрели друг другу в глаза и улыбались. – Я для вас тяжелый, – сказал Саша, – колени вам намну, вы меня лучше спустите. – Ничего, сиди знай, – ласково ответила Людмила. – Ведь ты сам говорил, что ласкаться любишь. Она погладила его по голове. Он нежно прижался к ней. Она сказала: – А уж и красив ты, Саша. Саша покраснел, засмеялся. – Тоже придумаете! – сказал он. Разговоры и мысли о красоте в применении к нему как-то смутили его; он еще никогда не любопытствовал узнать, красивым или уродом кажется он людям. Людмила щипнула Сашину щеку. Саша улыбнулся. Щека покраснела пятном. Это было красиво. Людмила щипнула и за другую щеку. Саша не сопротивлялся. Он только взял ее руку, поцеловал и сказал: – Будет вам щипаться, ведь и мне больно, да и вы свои пальчики намозолите. – Туда же, – протянула Людмила, – больно, а сам какой комплементщик стал. – Мне некогда, много уроков. Приласкайте меня еще немножко, на счастье, чтобы греку ответить на пять. – Выпроваживаешь! – сказала Людмила. Схватила его за руку и подняла рукав выше локтя. – Нахлопать хотите? – спросил Саша, смущенно и виновато краснея. Но Людмила залюбовалась его рукою, повертела ее и так и этак. – Руки-то у тебя какие красивые! – громко и радостно сказала она и вдруг поцеловала около локтя. Саша зарделся, рванул руку, но Людмила удержала ее и поцеловала еще несколько раз. Саша притих, потупился, и странное выражение легло на его ярких, полуулыбающихся губах, – и под навесом густых ресниц знойные щеки его начали бледнеть. * * *Попрощались. Саша проводил Людмилу до калитки. Пошел бы и дальше, да не велела. Он остановился у калитки и сказал: – Ходи, милая, почаще, носи пряничков послаще. Первый раз сказанное “ты” прозвучало Людмиле нежною ласкою. Она порывисто обняла, поцеловала Сашу и убежала. Саша стоял как оглушенный. * * *Саша обещал притти. Назначенный час прошел – Саши не было, Людмила нетерпеливо ждала: металась, томилась, смотрела в окно. Шаги заслышит на улице – высунется. Сестры посмеивались. Она сердито и взволнованно говорила: – А ну вас! Отстаньте. Потом бурно набрасывалась на них с упреками, зачем смеются. И уже видно стало, что Саша не придет. Людмила заплакала от досады и огорчения. – Ой-ей-еченьки! Охти мнечиньки! – дразнила ее Дарья. Людмила, всхлипывая, тихонько говорила, – в порыве горя забывая сердиться на то, что ее дразнят: – Старая карга противная не пустила его, под юбкой держит, чтоб он греков учил. Дарья с грубоватьрм сочувствием сказала: – Да и он-то пентюх, уйти не умеет. – С малюсеньким связалась, – презрительно молвила Валерия. Обе сестры, хоть и посмеивались, сочувствовали Людмиле. Они же все любили одна другую, любили нежно, но не сильно: поверхностна нежная любовь! Дарья сказала: – Охота плакать, из-за молокососа глаза ермолить. Вот-то уж можно сказать, чорт с младенцем связался. – Кто это чорт? – запальчиво крикнула Людмила и вся багрово покраснела. – Да ты, матушка, – спокойно ответила Дарья, – даром что молодая, а только… Дарья недоговорила и пронзительно засвистала. – Глупости! – сказала Людмила странно звенящим голосом. Странная, жестокая улыбка сквозь слезы озарила ее лицо, как ярко пылающий луч на закате сквозь последнее падение усталого дождя. Дарья спросила досадливо: – Да что в нем интересного, скажи, пожалуйста? Людмила все с тою же удивительною улыбкою задумчиво и медленно ответила: – Какой он красавец! И сколько в нем есть неистраченных возможностей! – Ну, это дешево стоит, – решительно сказала Дарья. – Это у всех мальчишек есть. – Нет, не дешево, – с досадою ответила Людмила. – Есть поганые. – А он чистый? – спросила Валерия; так пренебрежительно протянула “чистый”. – Много ты понимаешь! – крикнула Людмила, но сейчас же опять заговорила тихо и мечтательно: – он невинный. – Еще бы! – насмешливо сказала Дарья. – Самый лучший возраст для мальчиков, – говорила Людмила, – четырнадцать-пятнадцать лет. Еще он ничего не может и не понимает по-настоящему, а уж все предчувствует, решительно все. И нет бороды противной. – Большое удовольствие! – с презрительною ужимкою сказала Валерия. Она была грустна. Ей казалось, что она – маленькая, слабая, хрупкая, и она завидовала сестрам, – Дарьину веселому смеху и даже Людмилину плачу. Людмила сказала опять: – Ничего вы не понимаете. Я вовсе не так его люблю, как вы думаете. Любить мальчика лучше, чем влюбиться в пошлую физиономию с усиками. Я его невинно люблю. Мне от него ничего не надо. – Не надо, так чего же ты его теребишь? – грубо возразила Дарья. Людмила покраснела, и виноватое выражение тяжело легло на ее лице. Дарье стало жалко, она подошла к Людмиле, обняла ее и сказала: – Ну, не дуйся, ведь мы не со зла говорим. Людмила опять заплакала, приникла к Дарьину плечу и горестно оказала: – Я знаю, что уж тут не на что мне надеяться, но хоть бы немножко приласкал он меня, хоть бы как-нибудь. – Ну что, тоска! – досадливо сказала Дарья, отошла от Людмилы, подперлась руками в бока и звонко запела: Я вечор сваво милова Оставляла ночевать. Валерия заливалась звонким, хрупким смехом. И у Людмилы глаза стали веселы и блудливы. Она порывисто прошла в свою комнату, обрызгала себя корилопсисом, – и запах, пряный, сладкий, блудливый, охватил ее вкрадчивым соблазном. Она вышла на улицу нарядная, взволнованная, и нескромною прелестью соблазна веяло от нее. “Может быть, и встречу”, – думала она. И встретила. – Хорош! – укоризненно и радостно крикнула она. Саша смутился и обрадовался. – Некогда было, – смущенно сказал он, – все же уроки, все учить надо, правда, некогда. – Врешь, миленький, пойдем-ка сейчас. Он отнекивался смеючись, но видно было, что и рад тому, что Людмила его уводит. И Людмила привела его домой. – Привела! – с торжеством крикнула она сестрам и за плечо отвела Сашу к себе. – Погоди, сейчас я с тобою разделаюсь. – погрозила она и заложила дверь на задвижку, – вот теперь никто за тебя не заступится. Саша, заложив руки за пояс, неловко стоял посреди ее горницы, – ему было жутко и любо. Пахло какими-то новыми духами, празднично, сладко, но что-то в этом запахе задевало, бередило нервы, как прикосновение радостных, юрких, шероховатых змеек.