XVI

Черноглазый мальчишка заполонил все Людмилины помыслы. Она часто заговаривала о нем со своими и со знакомыми, иногда совсем некстати. Почти каждую ночь видела она его во сне, иногда скромного и обыкновенного, но чаще в дикой или волшебной обстановке. Рассказы об этих снах стали у нее столь обычными, что уже сестры скоро начали сами спрашивать ее, что ни утро, как ей Саша приснился нынче. Мечты о нем занимали все ее досуги. В воскресенье Людмила уговорила сестер зазвать Коковкину от обедни и задержать подольше. Ей хотелось застать Сашу одного. Сама же она в церковь не пошла. Учила сестер: – Скажите ей про меня: проспала. Сестры смеялись над ее затеею, но, конечно, согласились. Они очень дружно жили. Да им же и на руку: займется Людмила мальчишкою, им оставит настоящих женихов. И они сделали, как обещали, зазвали Коковкину от обедни. Тем временем Людмила совсем собралась итти, принарядилась весело, красиво, надушилась мягкою, тихою Аткинсоновою серингою, положила в белую, бисером шитую сумочку неначатый флакон с духами и маленький распылитель и притаилась у окна, за занавескою, в гостиной, чтобы из этой засады увидеть во-время, идет ли Коковкина. Духи взять с собою она придумала еще раньше, – надушить гимназиста, чтобы он не пахнул своею противною латынью, чернилами да мальчишеством. Людмила любила духи, выписывала их из Петербурга и много изводила их. Любила ароматные цветы. Ее горница всегда благоухала чем-нибудь: цветами, духами, сосною, свежими по весне ветвями березы. Вот и сестры, и Коковкина с ними. Людмила радостно побежала через кухню, через огород в калитку, переулочком, чтобы не попасться Коковкиной на глаза. Она весело улыбалась, быстро шла к дому Коковкиной и шаловливо помахивала белою сумочкою и белым зонтиком. Теплый осенний день радовал ее, и казалось, что она несет с собою и распространяет вокруг себя свойственный ей дух веселости. У Коковкиной служанка сказала ей, что барыни дома нет. Людмила шумливо смеялась и шутила с краснощекою девицею отворившею ей дверь. – А ты, может быть, обманываешь меня, – говорила она, – может быть твоя барыня от меня прячется. – Гы-гы, что ей прятаться! – со смехом отвечала служанка, – идите сами в горницы, поглядите, коли не верите. Людмила заглянула в гостиную и шаловливо крикнула: – А кто тут есть жив человек? А, гимназист! Саша выглянул из горницы, увидел Людмилу, обрадовался, и от его радостных глаз Людмиле стало еще веселее. Она спросила: – А где же Ольга Васильевна? – Дома нет, – ответил Саша. – Еще не приходила. Из церкви куда-нибудь пошла. Вот я вернулся, а ее нет еще. Людмила притворилась, что удивлена. Она помахивала зонтиком и досадливо говорила: – Как же так, уж все из церкви пришли. Все дома сидят, а тут на-т-ко-ся, и нету. Это вы, юный классик, так буяните, что старушке дома не усидеть? Саша молча улыбался. Его радовал Людмилин голос, Людмилин звонкий смех. Он придумывал, как бы половчее вызваться проводить ее, – еще побыть с нею хоть несколько минут, посмотреть, да послушать. Но Людмила не думала уходить. Она посмотрела на Сашу с лукавою усмешкою и сказала: – Что же вы не просите меня посидеть, любезный молодой человек? Поди-ка я устала! Дайте отдохнуть хоть чуть.. И она вошла в гостиную, смеючись, ласкаючи Сашу быстрыми, нежными глазами. Саша смутился, покраснел, обрадовался, – побудет с ним! – Хотите я вас душить буду? – живо спросила Людмила, – хотите? – Вот вы какая! – сказал Саша, – уж сразу и задушить! За что такая жестокость? Людмила звонко захохотала и откинулась на спинку кресла. – Задушить! – восклицала она, – глупый! совсем не так понял. Я не руками вас душить хочу, а духами. Саша сказал смешливо: – А, духами! Ну, это еще куда ни шло. Людмила вынула из сумочки распылитель, повертела перед Сашиными глазами красивый сосудик темнокрасного с золотыми узорами стекла, с гуттаперчевым шариком и с бронзовым набором, и сказала: – Видите, купила вчера новый пульверизатор, да так и забыла его в сумочке. Потам вынула большой флакон с духами, с темным, пестрым ярлыком – парижская Герле нова Рао-Rоsа. Саша сказал: – Сумочка-то у вас глубокая какая! Людмила весело ответила: – Ну, не ждите больше ничего, пряничков вам не принесла. – Пряничков, – смешливо повторил Саша. Он с любопытством смотрел, как Людмила откупоривала духи, и спросил: – А как же вы их туда нальете без воронки? Людмила весело сказала: – А воронку-то уж вы мне дадите. – Да у меня нет, – смущенно сказал Саша. – Да уж как хотите, а воронку мне подайте, – смеючись, настаивала Людмила. – Я бы у Маланьи взял, да у нее в керосине, – сказал Саша. Людмила весело расхохоталась. – Ах, вы, недогадливый молодой человек! Дайте бумажки клочок, коли не жалко, – вот и воронка. – Ах, в самом деле! – радостно воскликнул Саша: – ведь можно из бумаги свернуть. Сейчас принесу. Саша побежал в свою горницу. – Из тетрадки можно? – крикнул он оттуда. – Да все равно, – весело откликнулась Людмила, – хоть из книжки рвите, из латинской грамматики, – мне не жалко. Саша засмеялся и крикнул: – Нет, уж я лучше из тетрадки. Он отыскал чистую тетрадь, вырвал средний лист и хотел бежать в гостиную, но уже Людмила стояла на пороге. – К тебе, хозяин, можно? – спросила она шаловливо. – Пожалуйста, очень рад! – весело крикнул Саша. Людмила села к его столу, свернула из бумаги воронку и с деловито-озабоченным лицом принялась переливать духи из флакона в распылитель. Бумажная воронка внизу и сбоку, где текла струя, промокла и потемнела. Благовонная жидкость застаивалась в воронке и стекала вниз медленно. Повеяло теплое, сладкое благоухание от розы, смешанное с резким спиртным запахом. Людмила вылила в распылитель половину духов из флакона и сказала: – Ну, вот и довольно. И принялась завинчивать распылитель. Потом скомкала влажную бумажку и потерла ее между ладонями. – Понюхай, – сказала она Саше и поднесла к его лицу ладонь. Саша нагнулся, призакрыл глаза и понюхал. Людмила засмеялась, легонько хлопнула его ладонью по губам и удержала руку на его рте. Саша зарделся и поцеловал ее теплую, благоухающую ладонь нежным прикосновением дрогнувших губ. Людмила вздохнула, разнеженное выражение пробежало по ее миловидному лицу и опять заменилось привычным выражением счастливой веселости. Она сказала: – Ну, теперь только держись, как я тебя опрыскаю! И сжала гуттаперчевый шарик. Благовонная пыль брызнула, дробясь и расширяясь в воздухе, на Сашину блузу. Саша смеялся и повертывался послушно, когда Людмила его подталкивала. – Хорошо пахнет, а? – спросила она. – Очень мило, – весело ответил Саша. – А как они называются? – Вот еще, младенец! Прочти на флаконе и узнаешь, – поддразнивающим голосом сказала сна. Саша прочел и сказал: – То-то розовым маслицем попахивает. – Маслицем! – укоризненно сказала Людмила и легонько хлопнула Сашу по спине. Саша засмеялся, взвизгивая и высовывая свернутый трубочкою кончик языка. Людмила встала и перебирала Сашины учебники да тетрадки. – Можно посмотреть ? – спросила она. – Сделайте одолжение, – сказал Саша. – Где же тут твои единицы да нули, показывай. – У меня таких прелестей не бывало пока, – возразил Саша обидчиво. – Ну, это ты врешь, – решительно сказала Людмила, – уж у вас положение такое – колы получать. Припрятал, поди. Саша молча улыбался. – Латынь да греки, – сказала Людмила, – то-то они вам надоели. – Нет, что же, – отвечал Саша, но видно было, что уже один разговор об учебниках наводит на него привычную скуку. – Скучновато зубрить, – признался он, – да ничего, у меня память хорошая. Вот только задачи решать – это я люблю. – Приходи ко мне завтра после обеда, – сказала Людмила. – Благодарю вас, приду, – краснея, сказал Саша. Ему стало приятно, что Людмила пригласила его. Людмила спрашивала: – Знаешь, где я живу? Придешь? – Знаю. Ладно, приду, – радостно говорил Саша. – Да непременно приходи,-повторила Людмила строго – ждать буду, слышишь! – А коли уроков много будет? – сказал Саша, больше из добросовестности, чем на самом деле думая из-за уроков не притти. – Ну вот, пустяки, все же приходи, – настаивала Людмила, – авось, на кол не посадят. – А зачем? – посмеиваясь, спросил Саша. – Да уж так надо. Приходи, кое-что тебе скажу, кое-что покажу, – говорила Людмила, подпрыгивая и напевая, подергивая юбочку, отставляя розовые пальчики, – приходи, миленький, серебряный, позолоченный. Саша засмеялся. – А вы сегодня скажите, – попросил он. – Сегодня нельзя. Да и как сказать тебе сегодня? Ты завтра тогда и не придешь, скажешь: незачем. – Ну, ладно, приду непременно, если пустят. – Вот еще, конечно, пустят! Нешто вас на цепочке держат. Прощаясь, Людмила поцеловала Сашу в лоб и подняла руку к Сашиным губам, – пришлось поцеловать. И Саше приятно было еще раз поцеловать белую, нежную руку, – и словно стыдно. Как не покраснеть! А Людмила, уходя, улыбалась лукаво да нежно. И несколько раз обернулась. “Какая она милая!” – думал Саша Остался один. “Как она скоро ушла! – думал он. – Вдруг собралась и не дала опомниться, и уже нет ее. Побыла бы еще хоть немного!” – думал Саша, и ему стало стыдно, как это он забыл вызваться проводить ее. “Пройтись бы немного еще с нею! – мечтал Саша. – Разве догнать? Далеко ли она ушла? Побежать скорее, догонишь живо”. “Смеяться, пожалуй, будет? – думал Саша. – А может быть, еще помешаешь ей”. Так и не решился бежать за нею. Стало как-то скучно да неловко. На губах еще нежное ощущение от поцелуя замирало, и на лбу горел ее поцелуй. “Как она нежно целует! – мечтательно вспоминал Саша. – Точно милая сестрица”. Сашины щеки горели. Сладостно было и стыдно. Неясные мечты рождались. “Если бы она была сестрою! – разнеженно мечтал Саша, – и можно было бы притти к ней, обнять, сказать ласковое слово. Звать ее: Людмилочка, миленькая! Или еще каким-нибудь, совсем особенным именем, – Буба или Стрекоза. И чтоб она откликалась. То-то радость была бы”. “Но вот, – печально думал Саша, – она чужая; милая, но чужая. Пришла и ушла, и уже обо мне, поди, и не думает. Только оставила сладкое благоухание сиренью да розою и ощущение от двух нежных поцелуев, – и неясное волнение в душе, рождающее сладкую мечту, как волна Афродиту”. Скоро вернулась Коковкина. – Фу ты, как пахнет сильно! – сказала она. Саша покраснел. – Была Людмилочка, – сказал он, – да вас не застала, посидела, меня надушила и ушла. – Нежности какие! – с удивлением сказала старуха, – уж и Людмилочка. Саша засмеялся смущенно и убежал к себе. А Коковкина думала, что уж очень они, сестрицы Рутиловы, веселые да ласковые девицы, – и старого, и малого своею ласкою прельстят. * * *На другой день с утра Саше весело было думать, что его пригласили. Дома он с нетерпением ждал обеда. После обеда, весь красный ог смущения, попросил у Коковкиной позволения уйти до семи часов к Рутиловым. Коковкина удивилась, но отпустила. Саша побежал веселый, тщательно причесавшись и даже припомадившись. Он радовался и слегка волновался, как пред чем-то и значительным, и милым. И ему приятно было думать, что вот он придет, поцелует Людмилину руку и она его поцелует в лоб, – и потом, когда он будет уходить, опять такие же поцелуи. Сладостно мечталась ему Людмилина белая, нежная рука. Сашу встретили еще в передней все три сестры. Они же любили сидеть у окна, глядючи на улицу, а потому завидели его издали. Веселые, нарядные, звонко-щебечущие, окружили они его буйною вьюгою веселья, – и ему сразу стало приятно и легко с ними. – Вот он, молодой таинственный человек! – радостно воскликнула Людмила. Саша поцеловал ей руку и сделал это ловко и с большим удовольствием. Поцеловал уж заодно руки и Дарье с Валериею, – нельзя же их обойти, – и нашел, что это тоже весьма приятно. Тем более, что они все три поцеловали его в щеку: Дарья звонко, но равнодушно, как доску, Валерия нежно, опустила глаза, – лукавые глазки, – легонько хихикнула и тихонько прикоснулась легкими, радостными губами, – как нежный цвет яблони, благоуханный, упал на щеку, – а Людмила чмокнула радостно, весело и крепко. – Это – мой гость, – решительно объявила она, взяла Сашу за плечи и повела к себе. Дарья сейчас же и рассердилась. – А твой, так и целуйся с ним! – сердито крикнула она. – Нашла сокровище! Никто не отнимет. Валерия ничего не сказала, только усмехнулась, – очень любопытно с мальчишкою разговаривать! Что он понимает? В Людмилиной горнице было просторно, весело и светло от двух больших окон в сад, слегка призадернутых легким, желтоватым тюлем. Пахло сладко. Все вещи стояли нарядные и светлые. Стулья и кресла были обиты золотисто-желтою тканью с белым, едва различаемым узором. Виднелись разнообразные скляночки с духами, с душистыми водами, баночки, коробочки, веера и несколько русских и французских книжек. – А я тебя сегодня ночью во сне видела, – хохоча, рассказывала Людмила, – ты будто бы у городского моста плавал, а я на мосту сидела и тебя на удочку выудила. – И в баночку положили? – смешливо спросил Саша. – Зачем в баночку? – А куда же? – Куда? Нарвала за уши, да назад в речку кинула. И Людмила звонко и долго хохотала. – Ишь вы какая! – сказал Саша. – А что вы мне сегодня хотели сказать? Людмила смеялась и не отвечала. – Обманули, видно, – догадался Саша. – А еще обещали показать что-то, – укоризненно сказал он. – Я тебе покажу! хочешь есть? – спросила Людмила. – Я обедал, – сказал Саша. – Экая вы обманщица! – Нужно очень мне тебя обманывать. Да никак от тебя помадой разит? – вдруг спросила Людмила. Саша покраснел. – Терпеть не могу помады! – досадливо говорила Людмила. – Барышня помаженная! Она повела рукою по его волосам, замаслила руку и хлопнула его ладонью по щеке. – Пожалуйста, не смей помадиться! – сказала она. Саша смутился. – Ну, ладно, не буду, – сказал он. – Строгости какие! Душитесь же вы духами! – То духи, а то помада, глупый! нашел сравнить, – убеждающим голосом сказала Людмила. – Я никогда не помажусь. Зачем волосы склеивать! Духи совсем не то. Дай-ка я тебя надушу. Желаешь? Сиренькой надушу, – желаешь? – Желаю, – сказал Саша, улыбаясь. Ему приятно было думать, что он принесет домой аромат и опять удивит Коковкину. – Кто желает? – переспросила Людмила, взяла в руки скляночку с серингою и вопросительно и лукаво смотрела на Сашу. – Я желаю, – повторил Саша. – Ты же лаешь? лаешь? вот как! лаешь! – весело дразнилась Людмила. Саша и Людмила весело хохотали. – Уж не боишься, что задушу? – спросила Людмила: – помнишь, как вчера струсил? – И ничего не струсил, – вспыхнув, горячо отвечал Саша. Людмила, посмеиваясь и дразня мальчика, принялась душить его серингою. Саша поблагодарил и опять поцеловал ей руку. – И пожалуйста, остригись! – строго сказала Людмила, – что хорошего локоны носить, лошадей прическою пугать. – Ну, ладно, остригусь, – согласился Саша, – ужасные строгости! У меня еще коротенькие волосы, в полдюйма, еще инспектор ничего мне о волосах не говорил. – Я люблю остриженных молодых людей, заметь это, – важно сказала Людмила и погрозила ему пальцем. – И я тебе не инспектор, меня надо слушаться. * * *С тех пор Людмила повадилась все чаще ходить к Коковкиной, для Саши. Она старалась, особенно вначале, приходить, когда Коковкина не бывала дома. Иногда пускалась даже на хитрости, выманивала старуху из дому. Дарья сказала ей однажды: – Эх, ты, трусиха! Старухи боишься. А ты при ней приди, да его и уведи, – погулять. Людмила послушалась, – и уже стала приходить когда попало. Если заставала Коковкину дома, то, посидев с нею недолго, уводила Сашу погулять, но при этом задерживала его только на короткое время. Людмила и Саша быстро подружились нежною, но беспокойною дружбою. Сама того не замечая, уже Людмила будила в Саше преждевременные, пока еще неясные, стремления да желания. Саша часто целовал Людмилины руки, – тонкие, гибкие пясти, покрытые нежною, упругою кожею, – сквозь ее желтовато-розовую ткань просвечивали извилистые синие жилки. И выше – длинные, стройные – до самого локтя легко было целовать, отодвигая широкие рукава. Саша иногда скрывал от Коковкиной, что приходила Людмила. Не солжет, только промолчит. Да и как же солгать, – могла же сказать и служанка. И молчать-то о Людмилиных посещениях не легко было Саше: Людмилин смех так и реял в ушах. Хотелось поговорить о ней. А сказать – неловко с чего-то. Саша быстро подружился и с другими сестрами. Всем им целовал руки и даже скоро стал девиц называть Дашенька, Людмилочка да Валерочка.