Глава 19.

Я выгляжу просто ужасно. Даже плотный слой косметики не помогает скрыть этот малоприятный факт. Я подсмотрела несколько приемов по нанесению макияжа у девочек-коллег, но и они сегодня бессильны.

До последнего отказывалась верить в то, что, кажется, заболела. Но температура, воспалённые глаза и боль в висках указывают на очевидное. Еще и горло болит. Правда, оно скорей болит из-за Генерала. Он вчера заставил меня исполнить пять песен подряд. Мои голосовые связки к такой нагрузке, естественно, оказались не готовы и просто не выдержали.

Теперь вот и Зима еще вызывает свою верную шлюху.

Всё разом навалилось со всех сторон. Действую только на чистом упрямстве.

Нервно прищелкиваю языком и усердней, чем нужно продолжаю вбивать спонжем в кожу лица тональный крем.

Среди косметики валяется визитка, которую мне дал Генерал. Сказал, что я непременно буду искать с ним встречи, когда окончательно расшибу свой лоб в мясо.

— Да пошел ты к чёрту, — зло бурчу и откладываю спонж в сторону. — Не позвоню. Ни за что в жизни.

Морщусь, потому что голосовые связки неприятно саднят. Кажется, сейчас мне вообще лучше не разговаривать, чтобы не сделать еще хуже.

Снова придирчиво рассматриваю свое отражение. Всё равно видно, что я не в форме. Тут только мешок на голову надеть надо. По-другому признаки болезни не скрою.

Криво улыбаюсь своим мрачным мыслям и ухожу одеваться.

Голова гудит и время от времени кружится. Суставы выкручивает. Мне даже есть не хочется. Будет достаточно просто лечь и спрятаться от всего внешнего мира под одеялом. Но гребанный Виктор Зима явно не будет рад, если я не появлюсь. А не появиться я просто не могу.

Перед выходом хорошенько обрабатываю свои мозоли, которыми успела в очередной раз обзавестись после своей последней рабочей поездки. Выхожу.

Зима меня ждет в позе а-ля я-чёртов-король-чёртового-мира. Сидит с широко расставленными ногами. Руки вытянуты вдоль спинки дивана.

Сначала он называл меня Колибри. Дарил удовольствие и по-своему утешал. Я в него влюблялась с каждым днем всё сильней. А теперь... Смотрит на меня как на кусок мяса, а я вместо того, чтобы доверчиво прижиматься к нему, хочу только одного — исчезнуть.

— Раздевайся, — слышу приказ.

По жесткости тона Зима, конечно, не дотягивает до Генерала, но всё равно тошнит. Как будто я собачонка, которая должна выполнять команды, если хочу получить поощрение и ужин.

А разве нет?

Наверное, всё так и есть.

С безразличием снимаю с себя одежду. Стараюсь не зацикливаться на боли в висках. Ничего не говорю, чтобы поберечь связки.

Зима лениво наблюдает за мной.

Как-то он меня спросил, нравится ли мне вот так, как мы... хм... общаемся сейчас. Я ответила — абсолютно. Теперь у меня на языке жжется тот же вопрос.

Тебе нравится именно вот так, а не как было раньше?

Видимо, нравится. Только вот непонятно, зачем строил из себя не мудака, а понимающего мужчину?

— Давай опускайся. Ты знаешь, что делать.

Зиме кто-то звонит. Он отвечает.

Это отдельная форма унижения. Я должна его обслуживать, пока Зима занимается какими-то своими делами. Живёт свою обычную удобную жизнь.

Ладно. Хорошо. Пусть будет так. Мне-то что?

Опускаясь перед Зимой на колени, я снова слышу голос Генерала в своей голове.

«Так это и есть твоя независимость?».

Да, она самая. Без прикрас.

Тянусь к пряжке ремня. Зима продолжает разговор, в который я пытаюсь не вникать, но взгляд его сосредоточен на мне. Я чувствую его. Слишком остро и ярко.

Голова снова начинает гудеть. Мне жарко. От температуры, которую я весь день пыталась сбить, но, кажется, и тут не справилась.

В VIP-ке тепло. Я это знаю. Здесь всё в порядке с регулированием температуры. Но мне холодно. Обнаженная кожа кажется настолько уязвимой, что даже неощутимое прикосновение воздуха я воспринимаю как ожег.

— Потом поговорим, — бросает в трубку Зима и наклоняется ко мне.

Я не двигаюсь. Тупо пялюсь на темную ткань джинсов.

— Что с тобой?

Во все наши предыдущие «деловые» встречи ему было плевать на меня, как и мне на него. Он платил и заказывал, а я старательно всё выполняла. Так даже проще. Нет иллюзий. И теперь Виктор снова ведет себя так, как раньше. Вот зачем?

— Я еще не закончила, — тянусь к его пряжке, которую так толком и не расстегнула.

Он перехватывает мои запястья, отчего я невольно начинаю шипеть. Больно.

— Да ты же вся горишь, — выдает Зима таким тоном, будто только что грязно выругался.

Я ничего не отвечаю, только губы сами растягиваются в нервной улыбке.

Вы просто капитан Очевидность, Виктор Александрович!

Он отпускает мои запястья и касается тыльной стороной ладони моего лба.

— Какого хрена, Полина?! Тебе в постели лежать надо.

Будто я об этом не знаю.

Он шумно втягивает воздух и так же шумно выпускает его.

Встает, поднимает мою одежду, а меня усаживает на свое место. Злой как чёрт. Это я могу определить даже с высокой температурой. Брови сведены на переносице. Желваки перманентно двигаются.

— Не надоело еще? — цедит сквозь стиснутые зубы и сам принимается меня одевать.

— Нет.

Зима грязно ругается. Движения у него резкие. Он несколько раз ненамеренно царапает меня пуговицами, которыми украшена моя юбка.

Ставит на ноги как куклу и смотрит. Буравит хмурым взглядом до самых костей. Я уже и не знаю, где он настоящий, а где — нет. А я? Где можно увидеть грань между моей «ролью» и искренностью?

Мысли становятся вязкими и раскаленными, как железо. Пытаюсь смотреть на Виктора, а он почему-то плывет.

— Какая же ты вредная, упрямая, — зло бросает. — Тебя хрен вытерпишь.

— Сочту за комплимент, — шепчу, только так мне не больно говорить.

Он скрипит зубами, а затем... вдруг... прижимается губами к моему лбу.

— Ты слишком горячая. Мне это не нравится, — кажется, звучит с огромной долей волнения.

Как я оказываюсь в машине Зимы помню уже слегка смутно. Как и все последующие события. Только какие-то невнятные обрывки.

Вот стены моей арендованной квартиры.

Вот я уже лежу в кровати. Он раздевает меня, оставляя в нижнем белье и простой домашней футболке.

Где-то слышу чужие шаги.

Голоса.

Горечь лекарства.

Озноб.

Сон.

Я не могу элементарно сориентироваться, сколько прошло времени между моей поездкой в «Детектор» и возвращением домой.

Ворочаюсь в кровати. Мне снится какая-то жуткая абракадабра. Я что-то тихо бормочу.

— Эй, эй, аккуратней, — слышу совсем рядом мягкий шепот. — Ты сейчас упадешь.

Я, кажется, понимаю смысл каждого слова, но воедино их соединить не могу.

— Вот так. Давай подвинем тебя.

Я чувствую прикосновения к себе, но они мне не противны. Почему-то.

— Не уходи, — едва слышно прошу.

Запах ладана, смешенный с табаком, кажется до одури знакомым.

В кровати я больше не одна. Пытаюсь открыть глаза, но веки просто какие-то неподъемные. Придвигаюсь ближе и с облегчением вздыхаю, когда чувствую, как меня кто-то обнимает и прижимает к себе. Я потихоньку начинаю согреваться и снова проваливаюсь в сон. Тихий и безмятежный.

Просыпаюсь, когда за окном уже светло. Мне просто дико хочется в туалет. Еще сильней — досмотреть свой сон. Кажется, он был хорошим. Я выиграла в лотерею и укатила жить в теплые края.

Выскальзываю из-под одеяла и шлёпая босыми пятками по полу, иду в ванную. Справляю нужду, мою руки и стараюсь не смотреть на свое отражение. Всё равно ничего хорошего там не увижу. Голова болит так, что я ею даже двигать не рискую. Но по крайней мере меня не мучает жар. И это прекрасно.

Закрываю кран. Выхожу. Хочу вернуться в свою спальню, но останавливаюсь посреди коридора.

Что-то не так.

Что именно понять не могу. Сейчас я явно нахожусь не в том состоянии, чтобы проводить сложные аналитические процессы. Действую интуитивно.

Меняю курс. Иду не в сторону своей спальни, а на кухню.

— ... добавьте соль и перец по вкусу, — советует незнакомый мужской голос.

Тру переносицу, несколько раз смаргиваю и уже осознанно смотрю на свою тесную старенькую кухню.

Зима в фартуке суетится у плиты и время от времени склоняется над своим смартфоном, откуда вещает мужчины в характерном для шеф-поваров белом кителе.

На столе и в мойке творится какой-то хаос: куча посуды, продуктов, вскрытых пачек. Зима дует на ложку, всё равно обжигается, тихонько матерится, а затем пробует.

— Пойдет.

— Что ты делаешь? — спрашиваю непривычно сиплым голосом. Господи, надеюсь он всё-таки восстановится.

Зима оборачивается и хмуро смотрит на меня.

— Давай обратно в постель. Еще и босая ходишь. По заднице хочешь получить?

Я от шока теряюсь и не могу сходу подобрать какой-нибудь едкий ответ.

— Давай-давай, — Зима буквально выталкивает меня из кухни и разворачивает по направлению к спальне.

Возвращаюсь к себе. Ложусь, но спать уже совсем не хочется.

Что. Здесь. Происходит?

Несколько минут я усердно пытаюсь вспомнить последние события. Они медленно и будто бы нехотя начинают собираться в одну цельную картину.

Натыкаюсь взглядом на вскрытые коробки с лекарствами, градусник и бутылку воды. Всё это добро разбросано по подоконнику.

Это что же получается? Зима был рядом и выхаживал меня? Причем очень качественно, потому что я как минимум не сгораю от высокой температуры.

Ну вот и зачем он всё это делает? Зачем заботится? Я ведь всё для себя уже решила, а Зима... Он только путает мне карты и заставляет думать о том, о чем думать совсем не хочется.

Зима словно слышит мои мысли, направленные на него, и возникает на пороге спальни. В руках держит тарелку с чем-то дымящимся. Кажется, это бульон, если судить по его цвету и запаху.

Он ставит тарелку на подоконник. Молча уходит, затем возвращается с ложкой и кухонным полотенцем. Я настороженно наблюдаю за ним. Почему-то возникает желание улыбнуться, когда я смотрю на фартук, который он всё еще не снял или просто забыл это сделать. На скулах заметна чуть отросшая щетина. Зима причесывает назад свою прямую челку и забирает с подоконника тарелку.

— Я могу сама, — тихо сообщаю, когда понимаю, что он собирается делать.

— Да я знаю, Поль. И мне насрать.

Зима садится на край кровати и держит тарелку через полотенце, чтобы не обжечься, окунает в бульон ложку, а затем подносит к моему рту.

— Горячо. Поаккуратней.

Я дую и проглатываю первую порцию. Это оказывается вкусно. Даже очень вкусно. Я не чувствую сильного голода, но определенно хочу попробовать еще.

Зима молча и терпеливо меня кормит. Я смотрю на него и пытаюсь понять, что сейчас чувствую. Разобрать сложно. Моя бедная голова начинает болеть сильней, когда я пытаюсь ее нагрузить.

После завтрака Зима всё также молча протягивает мне градусник и готовит лекарство с водой.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю в лоб, потому что для игр у меня сейчас нет никаких сил.

Зима игнорит мой вопрос. Причем самым наглым образом.

Злюсь. Сильно.

Я не хочу умиляться тому, что он обо мне заботится. Это не та привычная забота, от которой хочется мурчать довольной кошкой. Потому что, если бы Зима действительно заботился, мы не оказались сейчас в этой точке наших типа взаимоотношений.

Просто любимая шлюшка невовремя вышла из строя, а он за нее слишком много платит, чтобы позволить дать ей больничный.

— Температуры нет, — констатирует, глядя на градусник. — Но лекарство придется пропить. Вечером. После ужина.

— Зачем ты это делаешь? — упрямо повторяю свой вопрос.

Зима не менее упрямо снова его игнорит, отвлекаясь на телефонный звонок. Он уходит, чтобы поговорить.

Я от беспомощности лишь тяжело вздыхаю и ложусь. Рядом со мной, между двух подушек, удобно устроилась моя мягкая игрушка. Я уже, кажется, начинаю привыкать к ее жуткой мордочке и даже нахожу в ней что-то симпатичное и милое.

Одергиваю себя. Мне нельзя становиться такой сентиментальной. Я сейчас живу не в том мире. Не нужно ни к чему привязываться. И подтекстов искать тоже не нужно. Но...

Зима второй человек в моей жизни, после бабули, конечно, который супчик вот варит и лекарствами отпаивает. Если не думать о том, зачем он всё это делает, то... Его забота приятно ранит.

Бессонова, соберись. Ты тут сама по себе. Не надейся ни на кого.

— Мне пора, — сухо заявляет Зима, когда возвращается в спальню.

Его эта манера общения сильно контрастирует на фоне его ночного шепота. Или он мне только приснился? Может, и то, что ты мы снова провели вполне себе безобидную ночь в моей постели — тоже всего лишь сон?

— Можешь отдыхать, — он достает из заднего кармана бумажник и отсчитывает деньги. Кладет на подоконник, рядом с таблетками.

— Слишком щедро платить за шлюху, которая даже отсосать не смогла, Виктор Александрович, — выдаю, несмотря на боль в голосовых связках.

— У нас, бандитов, бабла просто завались. Куда же еще тратить, если не на шлюх? Даже если эта самая шлюха не в состоянии оказать услуги.

Мы в упор смотрим друг на друга. Ни я не моргаю, ни он. Кажется, еще чуть-чуть и начнет воздух в спальне трещать от накала.

У нас же здесь гребанная правда, но почему я не могу избавиться от липкого ощущения, что мы закапываем друг друга всё глубже и глубже?

Зима молча уходит. А я трусливо прячусь под одеялом и глушу рыдания в подушке.