Глава 31. Бильярд, шрамы и нечто важное

Дни текли размеренно, легко и даже как-то... хорошо. Я приходила в себя, хотя все еще могла просыпаться посреди ночи от кошмара, разве что не кричала. Максим был рядом постоянно, он даже стал работать в квартире, стараясь уезжать в самом крайнем случае. И мы превращались в семью.

Просыпались — вместе, засыпали тоже. Готовили, ели, принимали ванну, читали книги, смотрели телевизор, разговаривали, просто валяли дурака. К хорошему очень быстро привыкаешь, и я привыкла настолько, что мне и правда казалось, что иначе никак не могло быть. Громский учил меня, казалось, чересчур простым и обыденным вещам, но которыми я никогда ранее не занималась. Например, играть в приставку или на бильярде. Последнее закончилось... очень неприлично.

Стол находился на первом этаже квартиры прямо под лестницей, приятно укрытый под сводом потолка. Я все заглядывалась в его сторону, подходила и просто катала рукой шары по бархатистой поверхности, иногда сажала и Снежка, чтобы тот игрался, но кролика это не особо забавляло, и он стремился убежать на пол.

Я не раз видела, как играл Николай в компании своих знакомых и, как непременно, рядом крутились наложницы. Это даже со стороны казалось очень вызывающее, поэтому я все никак не решалась намекнуть Максиму, что мне хотелось бы... попробовать. Дома у Белова не было стола, поэтому он часто посещал казино, где таковые имелись, но это меня никогда не касалось.

— Что, уже с утра хочется покатать шары? — Громский вышел из душа, из которого я сама вернулась совсем недавно, потому что мужчина буквально затащил меня туда, не оставив никого выбора.

Наша близость уже не знала границ, а секса было действительно много. Я бы сказала, слишком много. И, каждый раз, когда мне хотелось запрессовать и сказать громкое: «Нет», собственный голос подводил меня, потому что из уст звучало податливое: «Да!». Я не могла и не хотела ему отказывать, ведь тут же ощущала острую потребность в нем, в Максиме.

Мужчина на ходу вытирал полотенцем голову, а затем оставил то висеть у себя на шее. Он был в пижамных штанах, в которых, к слову, спал весьма редко, в основном — обнаженным, поэтому я слегка удивилась, увидев Громского в них. Его тело еще в целом было влажным и распаренным, и я нашла пульт от кондиционера, чтобы сбавить темп подачи холодного воздуха. Не хватало еще, чтобы он заболел.

— Ты хорошо играешь? — уточнила я, убирая пульт на журнальный столик.

Громский оценил мой жест, поэтому и выразил это в том, что взял мою руку и поцеловал запястье. Он вообще часто их целовал, говоря, что так все быстрее заживет. Я делала то же самое с его раной, искренне веря, что это действительно поможет.

— А ты хочешь поиграть? — с весьма ярким сексуальным подтекстом уточнил Максим, склоняя голову слегка набок. С его все еще влажной челки сорвалось пару капель, упали на скулу и покатились вниз, к подбородку. Я поднесла руку и стерла пальцами влагу, отвечая:

— Чтобы играть, мне нужно научиться. Я подумала, что ты мог бы мне показать все?

— Ну... раз ты подумала, — подмигнув мне, Максим увильнул в сторону от моих поглаживаний, подходя к стенду, где стояло несколько киев для игры в бильярд. — Выбирай, какой тебе нравится больше. Наверное, самый длинный? Как у меня?

До меня не сразу дошла соль шутки, но я успела закатить глаза и передумать с этой затеей, однако ответ сам как-то сорвался у меня с языка.

— Они все одинаковые, — парировала я, подходя ближе. — Не припомню ничего такого у тебя.

Я самодовольно улыбнулась, научившись копировать это подобие усмешки у мужчины, видя, как у него поползли брови вверх. Что ж, с кем поведешься, от того и наберешься. В этом нет моей вины, я просто начала понемногу копировать поведение Громского, сама того не замечая. Максим в долгу не остался, он быстро воспользовался полотенцем, сорвав его со своей шеи и, закрутив то, как жгут, заарканил меня. Тканью ловко обвил мою талию, тут же притягивая к себе вплотную, да еще и руки мне сковывая. Я, безусловно, опешила и даже пискнуть не успела, как врезалась лбом в его влажную грудь. Держа одной рукой полотенце, закрутившиеся вокруг меня, другой же Макс поддел пальцами мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Что-что, малышка? Тебе не хватает размера моего члена? Найти тебе побольше, м?

Ни капли страха не было, внутри только появился неприятный осадок от резкости действий мужчины в мою сторону. Я поджала губы, намеренно не отвечая ему на этот... неприятный вопрос.

— Яра, ты же понимаешь, что я шучу? — Громский тут же ослабил натяжение, и я смогла сделать шаг назад. — Детка?

— Просто покажи мне, как играть, — я намеренно проигнорировала данную ситуацию, надеясь, что он поймет, насколько мне было не по себе.

Максим не стал более ерничать. Он взял кий, а злополучное полотенце откинул куда-то в сторону дивана. Скрестив руки на груди, я отошла немного в сторону и стала молча наблюдать. На самом деле, посмотреть было действительно на что, и я имела в виду далеко не сам процесс игры.

Пока Громский выставлял шары на поле стола, выравнивал их... треугольником? (я совершенно ничего не знала про бильярд, боже), я старалась выглядеть максимально равнодушной, делая вид, что сосредоточена только на правилах, а не на обнаженном торсе. Макс же напрягся, это я умела безошибочно определять по игравшим желвакам на челюсти и по тому, как нервно он дергал плечом. Мужчина то и дело поглядывал на меня из-под лба, видимо, пытаясь понять, обижена я или нет, из-за чего мне было немного трудновато строить серьезную мину. Хотелось улыбнуться ему и кокетливо послать поцелуйчик, чтобы, как обычно он это делал, Макс поймал его и прижал к сердцу.Когда, по мнению Громского, шары находились в идеальном положении на поле, он отошел немного, как бы издалека оценивая ситуацию. Как только Максим, обходя стол, двинулся в мою сторону, я демонстративно пошла в другую, отчего мы начали ходить против часовой стрелки, как сломанных механизм. Мужчина нахмурился, остановился, залез рукой в карман и достал оттуда пачку сигарет и зажигалку. Я лишь покачала головой, но так же молчала. На самом деле, я уже поднимала тему курения, и это тоже закончилось своего рода ссорой, которая позже была обесценена сексом, а после и вовсе забыта. Громский не расставался с сигаретами и курил при любой возможности, но больше всего меня раздражало, когда он делал это прямо в квартире. Я ощущала запах табака уже буквально везде, мне казалось, что вся мебель пропиталась этим смрадом.Но это была именно та зависимость, от которой мужчина пока что был не готов отказаться, и я видела это. Но не могла отрицать того, что Громский умел курить... эстетично. Пускай это было ужасно вредно для здоровья, и он мог уничтожить две пачки за день, а в худшем случае — и куда больше. Он просто становился похож на вечно дымящий завод или паровоз, ужас просто. Но этот ритуал перед тем, как закурить... Именно за этим я готова была наблюдать вечно. Громский сам этого уже и не замечал, я была уверена, настолько это было доведено до автоматизма, особенно это проскальзывало, когда он с кем-то разговаривал по телефону или вживую: обязательно водил фильтром сигареты по нижней губе туда-сюда, словно пытаясь преждевременно распробовать вкус жгучего табака. Он делал это неосознанно, когда о чем-то размышлял, просто водил по губам, мог даже в итоге не закурить, спрятав сигарету обратно в пачку.Сам процесс тоже был весьма увлекательный и захватывающий. Я видела много курящих мужчин и никогда не заостряла на этом внимания, даже немного брезговала, когда таковые проявляли уважение, целуя мне руку на светском рауте. Отец тоже курил, и я воспринимала это, как должное, со временем замечая желтизну его зубов. Громский о своих пекся очень остро, об этом мне еще Эл говорила. Не трудно было догадаться, что мужчина их отбеливал.

Максим, проведя фильтром сигареты по нижней губе один раз, поджег ее и сразу же затянулся, снова бросил в мою сторону озадаченный взгляд. Я видела по нему, что он не хотел играть, но делал это только потому, что я попросила. Я слабо ему улыбнулась, слегка кивнув в сторону стола, как бы побуждая его к дальнейшим действиям. Громский слегка сморщил нос и качнул головой, как упрямый мерин, но все же, пафосно крутанул в руке кий, приблизился. Он не комментировал своих действий, взял в руки белый шар, демонстративно показав его мне, с силой поставил на поле, а затем склонился, начав целиться. Звонкий звук соприкосновения кончика кийя с шаром, а затем — тот врезался в кучку остальных, побуждая их разлететься по всей территории поля в разные стороны. В лузу закатился синий.

— Мои — синие, — вдруг сказал Максим, подходя ко мне и протягивая свой кий, а для себя беря другой со стойки. — Твои — зеленые.

— Думаешь, у меня получится? — уточнила я, подходя к столу.

— Вот и увидим, — он снова склонился над полем, прицелился через белый шар и ударил. Промахнулся. — Твой черед.

Ладони почему-то вспотели, из-за чего кий немного скользил. Странно было волноваться, учитывая, что это даже не игра была, а просто баловство. Однако я уже не раз ловила себя на мысли, что хотела всегда показывать себя в лучшей степени, когда чему-то училась. Особенно, если этому меня учил Макс. Подойдя с более менее удобной, как мне показалось, стороны к белому шару, неловко наклонилась, навалившись животом на бортик стола. Было сложно управиться с кием, учитывая, что в момент удара Громского я далеко не на технику смотрела, а на то, как у мужчины играют мышцы и вены на руках.

— У тебя так ничего не выйдет, — Громский подошел сзади, и я тут же ощутила его ладонь у себя на пояснице, а затем он приобнял меня за талию, побуждая выпрямиться. — Ты в такой позе только добьешься того, что я выебу тебя, и на этом вся игра закончится. К слову, нахрен тебе этот бильярд?

— Я просто подумала, — неловко пожала плечами, крутя в руках кий, — что мы могли бы играть с тобой. Чтобы тебе было со мной интересно? Общие интересы и все в этом духе. Я ведь говорила тебе, что хочу быть ближе с тобой не только в физическом плане, но и... духовно.

Максим поцеловал меня в макушку, затем в висок, а после и в губы, наклонившись ко мне, попутно убирая локоны волос за ухо.

— Тогда встань с этой стороны, так у тебя будет лучший угол для прицела, — разорвав поцелуй, тут же принялся учить мужчина. — Не наваливайся на стол, держи вес над ним, вот так.

Громский полностью выставил меня в нужную позу так, словно распоряжался марионеткой, но я совершенно была не против. Старалась лишь запомнить всего его подсказки, зафиксировать ноги, руки и корпус в том положении, на которое указывал Максим, пыталась быть максимально податливой. Наклонившись вместе со мной, он помог правильно держать кий, а после и вовсе начал прицеливаться за меня моими же руками, продолжая прямо в ухо лить наставления. В какой-то момент, Громский надавил на мой локоть, повел его с силой вперед, но моя рука дрогнула, поэтому удар вышел... неправильный, ведь белый шар подскочил, а затем улетел за бортик стола, звонко приземлившись на пол.

Я не сразу поняла, что произошло, лишь из-за смеха Максима над ухом, тоже начала смеяться. Выпрямившись, я неловко спрятала лицо в руках, пока мужчина возвращал шарик на место.

— Прости, — улыбалась я. — Я сейчас еще раз попробую! Но только сама!

— Ладно-ладно, — продолжал посмеиваться он. — Только, снайпер мой, здесь много хрупких вещей. Целься аккуратнее?

Заверив его, что буду просто невероятно аккуратной, принялась пробовать самостоятельно. Максим, что на время моего обучения, отложил сигарету в пепельницу, которую поставил на угол бильярдного стола, снова затянулся. Проведя одной рукой по своим взлохмаченным волосам, слега приглаживая их, Громский устремил свой серьезный и сосредоточенный взгляд точно на меня. Улыбнувшись уголками губ, я склонилась над столом, точно, как меня учили минуту назад, начала целиться. Перед ударом снова зачем-то взглянула на Максима и увидела, как он делал ту невероятную вещь с дымом: выдыхал поток изо рта и тут же вдыхал носом, из-за чего дым, как водопад, лился вверх. Задержав от восхищения дыхание, я неловко ударила по шару, и тот снова подскочил, из-за чего я было испугалась, что он снова куда-то улетит, но шар укатился в лузу.

— Я попала? — радостно уточнила, ожидая реакции Громского.

Он лишь хмыкнул, подходя к углу стола и доставая белый шар. Задумчиво покрутив его в руке, он ответил:

— Попала. Но, солнце, биток не должен попадать в лузу. Ты должна им загнать свои зеленые шарики в лузу, да?

— Уф, — расстроенно фыркнула я. — Но попала ведь! И что? Побеждает тот, кто первый загонит все свои шары, да?

— Ага, — подтвердил Максим, присаживаясь на край стола. — Вообще, существует множество разных подвидов бильярда. Мы с тобой играем в такой, самый классический, что ли. Пул. Он и простой и нравится мне больше всего.

— Почему? — уточнила я, подходя к нему.

— Без лишних заморочек, — затушив окурок от сигареты в пепельнице, пожал плечами мужчина. — Ну, что? Продолжим?

Я согласилась, передавая ему кий, но вспомнила, что у него, в общем-то, был свой. Громский все же взял мой, и снова показал мне мастер-класс, как нужно было целиться и бить по белому шару, так целых три раза подряд он загонял свои шары в лузы, комментируя практически каждое свое действие. Когда, наконец, очередь дошла до меня, естественно, я подошла к делу ответственно. Правда, заняло это у меня, наверное, минут десять, если не больше, потому что я все пыталась встать правильно и удобно для себя держать кий, прицеливалась тоже скрупулезно. Максим был терпелив, он даже не говорил ничего, давая мне возможность сделать все самой. И, о боже, у меня получилось! Звук от удара вышел по ощущениям такой, как и у Максима, биток целенаправленно полетел от кийя прямо к моему зеленому шару, а тот, направленный им, отрекошетил от бортика, направляясь точно в лузу.

Я не сдержала эмоций, подпрыгнула, взвизгнув. Получилось!

— Ты видел?! — я повернулась к Громскому, он начал хлопать в ладони, широко мне улыбаясь.

— Это было красиво. Медленно, но красиво. По крайней мере, я смог любоваться твоей задницей целых... — он глянул на свои наручные часы, — ...восемь минут.

— Ну, мне нужно время, чтобы приноровиться, — сдув прядь с лица, не могла погасить в себе внезапно появившейся азарт. — Думаю, скоро мы с тобой сможем играть по-серьезному.

— «По-серьезному»? — хищно улыбнулся мужчина. — Это как?

— Ну... — замешкалась я. — На равных. Как обычно ты играл с кем-нибудь. Или в бильярде нет чисто спортивного интереса? Обязательно должен быть приз?

На сколько я помнила, отец в крайнем случае играл на деньги, но это было известно мне только по слухам от наложниц. На деле же, я видела дружескую партию, после которой отец пожимал руки своим коллегам, и на этом они расходились.

— Чисто спортивный интерес — это неинтересно. А вот приз я бы хотел, — он оглядел меня с ног до головы, а похабная улыбка никак не сходила с губ Максима.

— Кто бы сомневался, — закатила я глаза, подстраиваясь с другой стороны, чтобы снова прицелиться.

Громский не стал ничего говорить мне под руку, позволяя снова сосредоточиться на ударе. В этот раз времени у меня ушло меньше, но только вот, когда кий уже был направлен на биток, то, внезапно, — шлепок по заднице, из-за которого рука дрогнула и я не попала даже по белому шару. Подскочив, резко обернулась на Громского.

— Что это было?! — ахнула возмущенно я, но тут же была усажена на стол. — Это не честно-о-о-о...

— Нечестно — крутить задницей и тянуть время, — Громский поцеловал меня, в обычной манере придерживая рукой за шею. — Нечестно — морозить меня, при этом пожирая взглядом, — укус за мочку уха, от которого вниз по шее побежали мурашки. — Нечестно — тереться об меня, пока я учу тебя целиться, — засос на шее, который я остро ощутила, ведь уже знакомые колкие ощущение побежали по коже вместе со струйкой слюны мужчины.

Я хотела что-то сказать, возможно, возразить, но мои губы безмолвно разомкнулись, снова пропуская внутрь язык мужчины. Максим умел буквально лишать слов, полностью подчинять ему. Мгновенье, — и он исчез, а очнулась, когда домашние штаны соскользнули с меня, ведь я неосознанно помогла их снять, слегка приподнявшись. Приятная прохлада легла на бедра, а мягкое сукно, коим было обтянуто игровое поле, ласкало ягодицы. Я балансировала на бортике, ведь Громский ухватился пальцами за мои ноги так сильно, что на моей коже сто процентов после останутся синяки.

Горячее дыхание опалило внутреннюю часть бедра, нос Максима уткнулся в лобок, а язык прошелся по половым складкам, раскрывая их. От повышенной чувствительности в том месте я выгнулась в спине, схватившись за волосы на макушке мужчины, неосознанно прижимая его ближе к своей промежности. Громский мастерки управлялся своим языком, я каждый раз сокрушалась от любого движения, исходясь судорогой до самых кончиков пальцев на ногах. Он делал это быстро, интенсивно, не позволяя мне привыкнуть к одному, как тут же переходил к другому, изредка царапая меня своей небритостью, заставляя вскрикивать.

— М-макс! — охнула я, ощутив, как он не стесняется пользоваться зубами.

Лицо Громского тут же появилась передо мной, точно, как у Чеширского кота: чересчур довольное, с улыбкой от уха до уха. Сдув прядь с лица, я ощущала приятную пульсацию внизу, но это ощущение незавершенности, желание чего-то большего, чтобы меня немедленно заполнили до самых краев... Я стала в какой-то степени жадной до этих ощущений, из-за чего часто себя ловила на непристойных мыслях. Иногда, мне даже казалось, что Максим считывал эти мысли, или я себя как-то выдавала, потому что он моментально делал нечто такое, из-за чего стоны так и вырывались из глотки.

Облизнув сухие губы, я потянулась за очередным поцелуем, притягивая мужчину за шею. Он ответил не менее жадно, придвигая меня за бедра ближе к себе, заставляя обнять его ногами.

— Что, бильярд тебе уже не интересен? — горячо прошептал мне на ухо.

— Покажешь мне свой кий? — тихо усмехнулась я, тут же приходя в тихий ужас от этой несуразной шутки.

— Что-что, блять? Я не ослышался? — Максим аж на шаг назад отошел, широко распахнув глаза.

Я ощутила себя нашкодившим ребенком, неловко свела коленки вместе и опустила глаза в пол, но улыбку подавить так и не смогла до конца. Несомненно, пару месяцев назад мне бы никогда в голову не пришло бы ничего подобного, да даже если бы и пришло, я бы умерла от стыда, дабы озвучить нечто такое в слух. Некоторые моменты в жизни мне еще давались с трудом, например, выражать чувства или говорить то, о чем ранее было даже стыдно подумать. Поэтому реакция Громского меня не удивила.

— Я ужасно плохо на тебя влияю, — все же усмехнулся он, завидев, как я стушевалась. — 

Шутка просто огонь, засчитана.

— Это тебе за тропический лес, — припомнила я.

— Слушай, это было лучшее из моего арсенала, — Максим снова приблизился, поддевая край футболки, кстати, его собственной, чтобы снять с меня. — Но ты отыгралась, умница. Так что ты там говорила про кий?

Нагота стала чем-то обыденным, привычным между нами. Я воспринимала это уже совсем иначе, иногда мне прям таки хотелось, чтобы между нами не было лишней ткани, чтобы в полной мере ощущать друг друга.

С ним я действительно раскрывалась в полной мере, делала то, о чем ранее и подумать было страшно. Расцветала даже в какой-то мере, начинала чувствовать себя полноценной и немножечко особенной. Прошлое стремительно отпускало, а будущее уже как-то и не пугало, потому что становилось вполне понятным и близким — я видела себя рядом с Максимом.

Надавив ладонью на рельефный живот мужчины, слегка отодвинула его от себя, чтобы у меня была возможность спрыгнуть на пол. Громский не разрывал зрительного контакта, как самый настоящий питон следил за каждым моим действием. Я знала, что это было далеко не из-за доверия, а из-за жгучего интереса. Ему же ведь всегда хотелось все контролировать, но с недавних пор инициатива была не только в руках Максима. Я училась у него же, брала похабный пример от него против самого Громского. И он позволял мне.

В силу своего роста я поцеловала мужчину под ключицей, очертив языком татуировку в виде змея, что обвивался вокруг выпирающей кости. Руками скользнула к резинке штанов, находя одной ладошкой явно выпирающий возбужденный член. Тихий, утробный стон откуда-то из глубины грудной клетки, и я понимаю, что делаю все правильно. Начала опускаться на колени, снова создавая между нами нерушимую зрительную связь, в которой утопала, поскольку чернота зрачков Максима была похожа на две бездонных озера, и в них явственно плескалась похоть. Я сама стянула с него штаны, лишь на секунду застыла, не зная, что делать. Видимо, заметив мою потерянность, Громский перехватил мою руку, которая все еще лежала у него на торсе, обхватив ею ствол члена. Я ни разу не делала этого ртом, хотя, Максим ни раз упоминал, что ему нравятся такого рода ласки, а я все... боялась. Не то что самого процесса, а своей неумелости. Сам ведь Громский управлялся языком просто фантастически, поэтому я переживала, что мои неловкие действия не доставят мужчине никакого удовольствия. Однако, мне не дано было этого узнать, пока я бы не попробовала сама.

И я решилась.

Максим убрал свою руку, когда мои движения стали смелее и увереннее. Продолжая помогать себе ладошкой, я приблизилась к головке, специально цепляя ее нижней губой, дабы потом поцеловать, а после, — захватить губами. Легкими, поступательными движениями я углубляла процесс, и, кажется, все вполне шло неплохо. До сего момента я не слышала, как стонал Макс, пока сверху не раздался протяжный вздох, переходящий в свист. Я отстранилась, улыбаясь, но Громский не позволил мне расслабиться, тут же перехватив инициативу на себя: намотал мои волосы на кулак и задал тот темп, который, видимо, более всего ему подходил. Мне оставалось лишь шире открывать рот.

Не успела ничего понять, как оказалась животом прижата к стене. Громский все так же держал меня за волосы, а второй рукой надавливал на поясницу, побуждая выгнуться сильнее. Поняла, что на нижней губе явно было что-то вязкое и липкое, инородное, но мозг быстро подсказал, что это сперма. Как ни странно, чувства брезгливости не было, я даже слизнула ее, дабы распробовать, но ничего особенного не ощутила, если честно. Максим же оставил позади прелюдия, проникая внутрь меня, сильнее прижимая к стене.

— Знаешь, что меня больше всего поразило? — усмехнулся мужчина уже позже, натягивая на себя штаны.

Я неловко обернулась на него, поднимая с пола свою (его) футболку.

— У тебя нет рвотного рефлекса, — Громский оказался рядом, поддевая пальцами мой подбородок, чтобы я не смогла спрятать глаз.

— Это плохо? — не совсем поняла я.

— Это? — удивился он. — Это — потрясающе.

***

Я сидела за барной стойкой, когда Максиму позвонили. Мы собирались поужинать, а, точнее, сходить куда-нибудь, ведь мужчина заверил, что теперь было вполне безопасно появляться на улицах. Не без мер предосторожностей, но все же. Если честно, я невероятно сильно отвыкла от внешнего мира, поэтому новость и пугала и привлекала меня.

В целом, я была готова, поэтому просто расчесывалась перед небольшим зеркалом. Через него же увидела, как нахмурился Громский, глядя в экран телефона, а после, кинув в мою сторону мимолетный взгляд, поднялся наверх, попутно отвечая. Сверху его действительно было плохо слышно, но я не стремилась подслушать, однако сердце в груди забилось ощутимо быстрее. Причесавшись, я почувствовала некое оцепенение, поэтому просто сидела на месте, бездумно пялясь в свое отражение.

В последний раз так пристально я на себя смотрела еще в клинике, когда пыталась покончить с собой. Тогда мой внешний вид выказывал мое состояние, буквально кричал о том, как мне плохо, а сейчас... Неоспоримо, некоторые следы невозможно будет стереть навсегда, поэтому этот взгляд жертвы еще никуда не девался. Я знала, что Максим тоже видел его, поэтому иногда тушевался, старался быть мягче, ведь я могла посмотреть на него так, как, бывало, смотрела на отца. К сожалению, я не могла этого контролировать. Пока что.

Бледность кожи исчезла, моих щек все чаще касался румянец смущения или разгоряченности, синяки из-под глаз ушли, а вены, что так отчетливо ранее изрезали кожу, более не просвечивали. Губы все еще сохли, а покусаны — Максимом. Синяки сошли, как с лица, так и с тела, только мои самые страшные и главные шрамы оставались под марлей, а та — под длинными рукавами толстовки. Иронично, что на них раны не заканчивались. Громский знал мое тело уже наизусть, как и я его, и он напрямую спрашивал меня о шрамах на спине, которые некогда оставил ремень Николая. Я расспрашивала об его собственных шрамах, и каждый из них — сборник истории того, как Максим чуть не погиб или как испытал боль.

Я поняла кое-что для себя: я любила и ненавидела эти рубцы на коже, которые Громский старался скрыть за чернилами татуировок. Ненавидела за то, что ему пришлось пройти через боль, а любила — потому что остался жив. Об этом я ему не говорила, считала слишком банальным и несуразным, но в голове держала постоянно. Может, когда-нибудь да скажу.

Топот сверху, и я обернулась. Максим выглядел напряженным, но умело это прятал. Он приблизился, целуя меня в макушку, попутно забирая ключи от машины со столешницы.

— Ты готова? Поехали.

— Что-то случилось? — я должна была выводить его на разговор, иначе это грозило тем, что он всегда будет от меня закрываться. — Максим?

Громский хотел снова сбежать, как делал это обычно. Просто молча уйти, оставив без внимания мое беспокойство, мое желание помочь, быть с ним, показать, что он, в конце концов, не один. И, пусть, это единственное, что я могла, но это было хоть чем-то.

— Крис звонила, — все же остановился он прямо перед входной дверью, но пока не оборачивался ко мне.

— Мы давно не виделись, — подметила я, слезая со стула. — У нее все хорошо?

— У нее — да, — сухо бросил Громский, прислонясь лбом к косяку. — Она звонила из-за Эл.

— Она ведь в клинике, так? — продолжала я аккуратно подводить к тому, что так беспокоило его.

— Она пыталась убить себя, — все же обернулся Громский, сжимая в руке смартфон, из-за чего тот, кажется, треснул.

На секунду я замерла, не до конца поняв суть услышанного. Но потом резко осознала, буквально до холодного пота, до колкого ощущения где-то в груди, до мелкой дрожи в руках. Снова смерть где-то рядом со мной, с нами. Просто протянуть руку, и можно ощутить холод от мантии костлявой. А Громский и подавно слышал шелест ее балахона чуть ли не ежедневно...

Я приблизилась, заключая его руку в свои ладони, чтобы он разжал телефон, и мужчина поддался, ослабил хватку. Аккуратно заглянула в глаза, стараясь не делать резких движений, не давить. С ним же нужно было аккуратно, как с диким зверем: чуть не так сделаешь, и все — спугнешь.

— Она в порядке?

— Вроде, — хрипло ответил Громский.

— Поедем к ней.

Поджав губы, Максим кивнул. Несмотря ни на что, он дорожил Грачевой. И мне было приятно, легко и радостно от осознания того, что каждое слово Эл по поводу Максима было ложью, неправдой, пылью. Возможно, когда-то там, давно, год или два назад, он и был кем-то тем, кем его описывала врач, тем, кто приставлял дуло пистолета к моей голове, но сейчас, судорожно заводя автомобиль, он был совершенно иным. Тем, кто готов был рисковать собой, дабы спасти близкого человека. Тем, кто умел любить. По-своему, но любить.

— Максим, — я перехватила его руку, в которой он держал ключ и никак не мог попасть в скважину зажигания. — Прошу тебя, успокойся. Я уверена, все будет хорошо. Я уже прошла через это, поэтому, мне кажется, хотела бы она умереть, то уже бы... В общем, это был жест отчаяния, не более.

— Я, блять, ни капли не рад тому, что ты через это прошла, — процедил он, все же, заводя автомобиль. — Но рад тому, что говоришь об этом вполне спокойно и осознанно. Ладно, навестим эту наркошу. Надеру ей зад.

Пристегнувшись, я откинулась на спинку сидения. Все же сердце внутри никак не успокаивалось, и я не хотела отпускать руку Максима. Мне было страшно.