Глава 30. «Этого я тебе никогда не прощу...»

Скрестив руки на груди, Крис, практически не моргая, смотрела на один из мониторов. Она уже достаточно долго не меняла позы, просто застыла, как статуя. На экране транслировалась вполне знакомая комната, где некогда держали Геру, теперь же заключенным была — Эл. Девушка сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Ярко-алые локоны рассыпались по плечам, в беспорядке упали на грудь. Казалось, что картинка зависла, но секунды в углу экрана бежали, а, значит, Грачева просто не шевелилась.

Однажды Кристина уже видела свою возлюбленную в таком состоянии. Это было достаточно давно, чтобы позволить себе забыть, но так болезненно и тяжело, отчего и до конца не забывалось. Когда Крис попала к Громскому, то была диковатой, озлобленной, буквально раненным зверем, который бросался на всех без разбору. Эл была первой, кого девушка начала подпускать к себе, первая, кому начала доверять. Сближаясь, девушки узнавали друг о друге не только хорошее, ведь с Эл можно было говорить обо всем, даже о том, что оседало ртутью в венах, давило на сердце, из-за чего жгло в глотке. Крис рассказывала о том, что с ней происходило в доме Гарнеевых, насколько ужасен был Владимир, о своих родителях, что при первой же возможности продали ее по лучшей цене, вычеркнув так из своей жизни.

Эл тоже говорила о многом. Так, Крис узнала, что, работая на Ладожского, чтобы справляться со стрессом, тревожностью и депрессией, Грачева начала принимать сильнодействующие успокоительные, а затем, попав в окружение служивых из Афганистана, — подсела на колеса. Конечно, Громский привел грачиху в чувства, помог слезть, дал возможность восстановиться и избавиться от влечения к потреблению, только вот Эл не смогла до конца побороть в себе это. Обозлившись на Максима за то, что отверг ее, она время от времени прибегала к своему спасительному успокоительному, из-за чего ее поведение менялось на глазах. Вспыльчивость, нервозность, паранойя, подозрительность, маниакальная помешанность, ощущение угрозы — все это сподвигло девушку к тому, чтобы в какой-то момент сделать для себя Громского главным злодеем, который, несомненно, мучил и насиловал Ярославу. Игнат, знавший о слабости Грачевой, предложил не только сладкие условия, но и так любимые ею пакетики с круглыми таблетками.

Они приносили облегчение лишь на время, и, казалось, эффект с каждым употреблением становился все короче и короче, из-за чего Эл пребывала в вечном раздражении и стрессе. Организм взбунтовался против неопознанных веществ практически моментально: девушка потерял нормальный сон, аппетит, ее кожа испортилась, покрываясь сыпью и пятнами, а волосы выпадали клочьями.

Когда-то давно, когда Крис начала только осваиваться в доме Громского, Эл предложила той нечто такое, что могло бы помочь на время забыть боль. Крис наотрез отказалась, ведь успела уже насмотреться на угашенных в сопли девушек, которых бесконечно пускали по кругу. С тех пор эту тему они не поднимали.

Наркоманка... Кто бы мог подумать, что талантливая, педантичная и всегда серьезная Элеонора Грачева оказалась жертвой такой падкой зависимости. Та, кто бесчисленное количество раз спасала жизнь Макса и его людей, сама же убивала себя медленно и мучительно.

Нет, она принимала не всегда. Был долгий период, когда Эл гордо могла сказать, что она завязала, с головой уйдя в работу. Так и было, пока не появилась Ярослава Белова, пока Эл не увидела, что Максим Громский все же может любить, но только не ее.

Крис взглянула на время на дисплее телефона, с неким раздражением обернулась на лестницу, ведущую наверх из подвала. Еще немного поколебавшись, девушка словно бы что-то решила для себя и двинулась к тяжелой металлической двери. Было немного странно так спокойно здесь передвигаться, если учесть тот факт, что не так давно в этих стенах их с Ярославой чуть не убили. Однако сейчас бояться было нечего. На самом деле, в этих коридорах всегда присутствовала смерть и жестокость, страх и насилие, просто этот осадок начинаешь замечать лишь тогда, когда он напрямую связан с тобой.

Лишь на секунду замерев, Крис, сделав глубокий вдох, вошла в комнату. Стараясь отогнать глухой звук четырех выстрелов, и пятый, самый гулкий и запоминающийся на всю жизнь, — звук падающего мертвого тела. На полу, прямо как и на экране монитора, все так же сидела Эл. И только она доказывала, что существовала здесь и сейчас, а не была всего лишь набором пикселей в памяти матрицы. Ее глаза были закрыты, а дыхание учащенным и рваным, словно Грачева бежала кросс. Крис знала, почему ей было так тяжело, поэтому еще больше осознавала, что помочь в данной ситуации абсолютно ничем не могла.

Ломка, отходняк — как угодно, но эффект один. Эл уже сталкивалась с этими мучениями и не раз, но каждый раз ощущался как-то по-новому, тяжелее предыдущего. Сейчас ее сердце просто готово было сломать грудную клетку, дабы вырваться наружу и убраться прочь отсюда. Пот скатывался прозрачными бусинами по бледному лицу, оставляя разводы на грязной коже. Под носом у Эл остался кровоподтек от удара Ромы, там же виднелась смазанная, засохшая кровь.

Крис присела на корточки рядом с девушкой. Аккуратно протянула руку к ее лицу, дабы убрать мешающий локон в сторону, но Эл дернулась, задрожала еще сильнее и замотала головой, шепча: «Н-нет, не надо...»

— Т-ш-ш, — тихо произнесла Крис, все же дотрагиваясь до холодной щеки. — Это я, бусинка. Все хорошо, да? Я не знаю, чем тебе помочь, но я рядом.

Эл приоткрыла глаза и слегка повернула голову в сторону Кристины. Та расплывалась перед ее затуманенным взором наркомана, но по голосу и характерному запаху горького шоколада, Грачева узнала ее.

— Уйди, — с трудом вытолкнула из себя Эл.

— Я никуда не уйду, — заверила та в ответ.

Грачева ответила не сразу. Ее губы дрогнули в слабом подобии не то улыбки, не то ухмылки, она снова закрыла глаза и отвернулась.

— Что смешного? — непонимающе улыбнулась Кристина, опускаясь прямо на задницу, поскольку сидеть на корточках было крайне неудобно.

— Ты, — слова вырывались хриплым свистом через сухие, разбитые губы, но Грачева продолжала выдавливать из себя слова. — Я чуть не убила вас всех, а ты... сидишь тут со мной. Ты просто ждешь Макса, чтобы просить у него за меня. Но это бесполезно. Громский уже вынес мне приговор.

— Это не так, — Крис чуть подалась вперед, на что Эл, словно чувствуя намерения той, отклоняется в противоположную сторону. — Да, он зол. Но ему больно. И я имею в виду не его рану от выстрела, которая, к слову, так и не заживает, а ему больно душевно из-за тебя. Из-за того, что ты натворила. Вы ведь не чужие люди друг другу.

— Успели стать чужими, — она явно намеревалась сказать что-то еще, но тут же закашлялась, выплевывая кровь прямо под ноги Крис. — Я тебе никогда не говорила, но я любила этого ублюдка.

Девушка инстинктивно потянулась к Грачевой, совершенно не брезгуя, оттирая кровь с ее подбородка своей ладонью, но сразу же застыла, услышав последние слова. Эл смотрела на Крис исподлобья, обзору мешали упавшие волосы, но даже так она уловила эту секундную, буквально молниеносную боль в серых глазах. Но Кристина быстро взяла себя в руки, продолжая убирать излишки с лица Эл.

— Это ведь в прошлом, — несмело предположила она.

— Я... — Грачева перехватила руку Крис своей потной и липкой ладонью, убирая прочь от себя. — Я зацепилась за тебя, думая, что смогу помочь, но на самом деле я хотела излечить лишь себя. Отвлечься от него. Забыть. Я, блять, заигралась, но я правда полюбила тебя. Но... запуталась.

Крис уже сама одернула свою кисть из чужой хватки, ощущая себя так, словно только что получила сильнейшую пощечину. Не найдя никаких слов, она молча поднялась на ноги и направилась к выходу, но замерла уже буквально на пороге, чтобы бросить:

— Ты действительно спасла меня.

Эл проследила за тем, как металлическая дверь тяжело закрылась.

***

Снежок неуклюже копошился у моих ног, но я перестала наблюдать за ним уже давно. Сидя на полу, мой взгляд постоянно возвращался к окну, за которым в каких-то пятиста метрах от поместья теперь была похоронена моя мать. Прошлые дни, как только я снова оказалась в доме Громского, проводила на ее могиле, отказываясь покидать одинокий холмик. Максиму пришлось насильно относить меня обратно, а после долгих уговоров я, все же, согласилась не торчать там постоянно. Ведь, если подумать, от этого не было никакого толка. Я только утопала в своем горе, окропляя землю бесполезными слезами. Былого уже не вернуть.

И, несмотря на то, что очередной обидчик был мертв, мне не дышалось легче. Макс лишь вскользь упомянул о том, что Игнат погиб, и весьма не случайно, отчего не составляло труда догадаться, что Громский убил его. Я не испытывала никаких эмоций на этот счет, только больше осознавала, что знала исход — Громский все равно прикончит Ладожского. Наверное, это понимание пришло ко мне еще тогда, когда я увидела раненого мужчину в кресле, а осознание, как всегда, с опозданием. Тем не менее, я никак не могла на это повлиять.

В грудине, как будто, росла черная дыра, заполняемая густой пустотой. У меня не было ни аппетита, ни сна, а в голове тысячи, миллиарды различных мыслей, которые не помещались в пределах черепной коробки, но выплескивать их мне было некуда, пока я не начала все больше и больше играть на фортепьяно. Руки все еще плохо слушались меня, но пальцы вполне сносно скользили по клавишам. Однако, как бы я не перестраивалась, как бы не меняла ритма и последовательность, почему-то из-под моих рук лилась одиноко-грустная мелодия. И мне казалось, что это идет напрямую из меня, а не из инструмента, что это внутри меня дрожат струны и переворачиваются механизмы. Внутри меня глубокий траур, переполненный безразличием ко всему.

Максим видел бинты на моих руках, но пока что мы с ним не разговаривали об этом. Он вообще пока что редко появлялся рядом со мной, словно опасаясь видеть меня такой... надломленной. Только тихой ночью рядом со мной прогибался матрас, а затем я оказывалась в крепких объятиях мужчины. Я не знала, как сказать ему о том, что собиралась покончить жизнь самоубийством только потому, что боялась больше никогда его не увидеть. Не знала, как сказать ему слова любви, ведь, как оказалось, для этого требовалась невероятная смелость, которой у меня совершенно точно не было.Судьба Эл мне была неизвестна, а я не пыталась интересоваться. Почему-то внутри меня была стойкая уверенность того, что у Громского найдутся силы простить девушку. Я же смогла. Кристина пропадала где-то, и я подозревала, что она проводила время с Грачевой, а вот где снова был Рома, мне, увы, неизвестно.

Начала ловить себя на мысли, что, в общем-то, не так уж мне и плохо. Свою мать я толком и не знала, мозг подбрасывал только какие-то нечеткие воспоминания из детства, а большего у меня и не было. Образом матери для меня всегда была Нэлли, и этого вполне было достаточно, а весь траур был на мне лишь для приличия, ради Марии — ведь хоть кто-то должен скорбеть по ней.

Близнецы тоже гостили в поместье. Я была немало удивлена тому, что они как-то прониклись к Громкому, а он — к ним, хотя Арман все еще и был настроен враждебно, что и не удивительно. Дать ему волю, так он готов воевать со всем миром. На самом деле, после смерти Игната, разгрома клиники и того, что они помогли поймать людей Ладожского в казино, им более некуда было возвращаться. Николай, уверена, так же легко отрекся от сыновей, узнав об их предательстве. Самое главное, чтобы у Белова не хватило злости и уверенности, дабы вернуть мальчиков и подвергнуть наказанию.В штурме клиники мальчики не участвовали, им было поручено лишить связи людей Игната, дабы те не вызвали подмогу. Максим еще не настолько доверял моим братьям, чтобы пускать их в самое пекло, так еще и рядом с собой. Но, насколько мне было известно, близнецы справились со своей задачей, и даже смогли заблокировать колонну машин, что ехала тогда к клинике.

На самом деле, близнецам не долго оставалось пребывать у Громского в гостях. Те нуждались в укрытии и в защите, и все это Максим готов был предложить, естественно, не за просто так. Подробности сделки мне не были известны, ни мальчишки, ни сам мужчина не посвящали меня, ну а я, собственно, не настаивала.

Так, думая о близнецах, я со Снежком нашла их в библиотеке, ходить самостоятельно я могла, но не без труда. Аслан сидел за столом и что-то сосредоточенно изучал в ноутбуке, Арман же крутился на стуле и играл своим ножом-бабочкой. Первым заметил меня младший близнец, тут же убрав холодное оружие, а затем весьма беспардонно толкнул локтем старшего. Аслан бы, уверена, возмутился, но при мне этого делать не стал. Они оба поднялись со своих мест, словно я учительница, вошедшая в класс. Грустно улыбнувшись, поняла, что эта напряженность и неловкость между нами уже никогда не исчезнет. Мы росли с ними в разных мирах, и нас, наверное, даже воспитывал разный человек, носящий одно и тоже имя — Николай Белов. Недолюбленная я, и любимчики-близнецы.

— Не знал, что у тебя есть питомец, — подметил Аслан.

— Снежок, — сказала я, опуская кролика на пол. — Я не поблагодарила вас.

— За что?

— За то, что доверились Максиму и мне. Спасибо.

Близнецы характерно переглянулись, и я невольно сжалась. Не готова я была к каким-либо вопросам именно от них.

— Так ты с ним... В смысле, ты... — Аслан искренне пытался корректно и мягко сформулировать вопрос, но вот Арман решил все упростить:

— Спишь с ним?

Я знала, что последует именно это, но все равно бесстыдно была не готова. Конечно, ответ был утвердительным, но в моей голове понятие «спать» трактовалась иначе. У нас был секс, неудачный, но все же. Было много другого.

— Да, — выдохнула я, поднимая взгляд на братьев. — Не поймите меня неправильно, но с вами свою личную жить обсуждать я не намерена. Это все.

Снова перекинулись взглядами. Я всегда думала, что они в этот момент обмениваются мыслями, ведь между близнецами действительно была какая-то необъяснимая, мистическая связь. Связь, которой я завидовала, которую желала для себя с кем-нибудь, ведь росла в жалком одиночестве, окруженная людьми, которым не была нужна.

— Мы уезжаем сегодня, — продолжил Аслан, прислонившись к столу. — Макс, кажется, знает, что делать дальше.

— Он всегда знает, — согласилась я. — Я рада была снова увидеться с вами. Надеюсь, в дальнейшем мы будем общаться.

— Не сомневайся, — Арман первый приблизился ко мне и заключил в крепкие объятия. Затем его примеру последовал и Аслан.

В такой сентиментальный, семейный момент я не выдержала, пустив пару слезинок. Не помню, чтобы хоть когда-нибудь была с ними так близка, вплоть до братских объятий. Мне казалось, это неуместным, каким-то нелепым, к тому же, они — мальчишки, не смыслящие в нежности. Как же я была не права.

— Нам очень жаль твою маму, — прошептал мне куда-то в макушку Аслан, добивая окончательно.

Точно не знаю, к кому, но я уткнулась в грудь носом, громко шмыгая, цепляясь пальцами за рубашку. Я вообще много плакала в последнее время, из-за чего глаза постоянно красные и припухшие были. Близнецы неловко утешали меня, бормотали что-то ободряющее, но окончательно в себя меня привел голос Максима, раздавшийся откуда-то позади:

— Я, конечно, понимаю, дело семейное, но не у меня же под носом...

— Максим... — выдохнула я, отлипая от брата. Все это время у меня под ногами сидел кролик, которого я снова взяла на руки, чтобы на него, не да бог, не наступили.

— Мерзкий же ты тип, — фыркнул Аслан, отходя от меня на шаг назад.

— А вашей сестре нравится, — оскалился Громский, подходя ближе.

— Прекратите, как маленькие, — слабо улыбнулась я. — Аслан, Арман, где мне потом вас искать?

Максим встал позади меня, приобняв за талию, прижимая к своей груди. Я слегка опешила от такого собственнического жеста, как, в прочем, и близнецы, но промолчала.

— Вернемся в Англию, займемся бизнесом отца. Максим гарантирует, что проблем не будет, — пристально смотря на Громского, ответил Аслан.

— Не будет, — подмигнул тот.

— Ты правда поможешь им? — задрав голову вверх, чтобы увидеть лицо мужчины, уточнила я.

— Правда, детка.

— Аргх, пойдем, меня стошнит сейчас, — огрызнулся Арман и, засунув руки в карманы, направился прочь из библиотеки.

Я проводила его сочувствующим взглядом, но не без доли улыбки. Былые слезы уже высохли, и меня не покидало чувство, что мы ведем себя, как семья, которая только-только соединилась, и еще училась существовать бок о бок.

— Думаю, мне не стоит напоминать, если ты обидишь ее... — Аслан не закончил, поскольку ему не дал Макс:

— Если только она сама попросит быть с ней пожестче.

— Макс! — не выдержала я, вызывая у мужчины смех, а у брата — нервный тик.

Аслан тоже быстро ретировался, и, воспользовавшись тем, что избавился от моих братьев, Громский накинулся на меня. Взяв Снежка за шкирку, забрал того и пустил на пол, а затем подхватил меня под бедра, усаживая на стол. Я не успела возмутиться, все еще ощущая жар от неловкости из-за слов Громского, но его наглый и жаркий поцелуй быстро все стер за собой. Язык Максима моментально оказался у меня во рту, вынуждая выгибаться в спине и шире разводить ноги.

Не буду увиливать, я скучала по его прикосновениям и по ощущениям, что я кому-то нужна. Мне действительно не хватало жара родного тела, терпкого запаха похоти, исходящего от нас, когда мы вот так сплетались в единое целое, влажности, искр, адреналина. Нехватки воздуха.

— Не знал, как подступиться к тебе, — прошептал Максим, отрываясь от меня.

— Я уже начала думать, что ты избегаешь меня.

— Хотел дать тебе время.

— Его у меня было достаточно в клинике, — вздохнула я, слегка отводя голову в сторону.

Сердце сжималось внутри от воспоминаний холодных больничных стен, скрипучей койки, мигающего света под потолком и гулких коридоров. А из головы так и не уходил образ увядшей женщины, одиноко сидевшей в инвалидной коляске, утопающая в лучах закатного солнца, льющихся из окна.

Макс мягко перехватил пальцами мой подбородок, чтобы вернуть взор к нему, который, как ему показалась, я прятала от него. Мне было стыдно перед ним, я действительно ощущала вину за то, что чуть не убила себя. Я была уверена, что он давно обо всем догадался и, возможно, поэтому долгое время не мог видеть меня. После похорон Марии, Громский исчез буквально, оправдывая это тем, что нужно было многое привести в порядок после смерти Игната. Только ночью он оказывался рядом, когда нужен мне был и при свете дня.

— И ты решила, что смерть — это выход? — сходу, как ножом, разрезал воздух Максим, смотря мне точно в глаза.

Я шумно втянула носом воздух, неосознанно готовясь к удару. Я хотела спрятать руки за спину, но одну из них Громский перехватил, весьма аккуратно, ведь раны были относительно свежие. Бинты не менялись с самой клиники, и я наивно прятала раны под длинными рукавами, надеясь, что никто ничего не заметит. Марля посерела, местами даже была черной, где-то проступили темно-красные пятна. Я не хотела смотреть на свои порезы, а вот Макс, видимо, хотел обнажить их, начиная разматывать ткань.

Поперек ладони тянулась идеально ровная линия, рассекая кожу. Та еще не успела затянуться, лишь покрылась темно-коричневой коркой. Кажется, это от того, что я сжимала осколок в кулаке. Как странно, тогда боль не ощущалась, сейчас же рана вполне откровенно усложняла движения и стягивала кожу. Когда бинт начал открывать запястье, я тут же отвела взгляд. Пару раз дернулась и зашипела, поскольку марля прилипла к порезам, но Максиму удалось вполне аккуратно удалить ее.

— Посмотри, — приказным тоном произнес мужчина. Я продолжала смотреть в другую сторону, на что он снова повернул мою голову, заставляя узреть то, что я наделала. — Смотри. Швы, блять, ты видишь эти швы? Это с тобой теперь на всю жизнь, мне ли не знать. Ладно, хуй с этим. Сейчас достаточно технологий, чтобы убрать шрамы. Но ты просто решила послать меня нахуй и сдохнуть там, так, Ярослава?

— Не смей меня обвинять в таком, — зашипела, вырывая свою руку из его хватки и прижимая ее к груди. — Тебя там не было. Да, на тот момент я видела только такой выход, но я сожалею об этом. Мне было страшно, я была в отчаянии, и я злилась, — мне не пришлось отодвигать мужчину, он сам сделал шаг в сторону, позволяя мне слезть со стола. — Я думала, что это конец. И лучше умереть с тем, что я чувствовала на тот момент, с теми воспоминаниями, нежели позволить все это стереть, и стать такой же... таким же овощем, как моя мать.

— И что ты чувствовала? — вопрос прилетел мне в спину, и я застыла.

Чувства переполняли меня, это был безумный коктейль, который я не в силах была удержать внутри. И, наверное, когда я делала надрезы на руках, то что-то выпускала наружу, облегчая собственную ношу жизни. Я делалась легкой и невесомой, чтобы быстрее выйти из своего тела и вознестись на небеса. Или под землю, не знаю, чего я заслуживала на самом деле.

— Вселенскую печаль и боль. Тоску. Много гнева. Жгучую обиду, несправедливость, — я начала разматывать бинт и на второй руке, и тот серой лентой опускался на пол, закручиваясь, как змея. — Во мне было много ненависти. Отчаяния. Сожалений, — освободив запястье, я взглянула на обе руки, скользя взглядом по неровным порезам, по воспаленным краям надрезанной кожи, на грубую корку засохшей крови, на белесые, мертвые участки. — А еще меня переполняла любовь и благодарность, белая тоска, чувство прощения ко всем, кто когда-либо причинял мне боль. Легкость.

Прикрыв глаза, я глубоко вздохнула, сжимая ладони в кулаки. Это было довольно не просто и даже болезненно, ведь кожа стягивалась, а порезы вспыхивали огнем.

— Но я очень рада, что у меня ничего не получилось. Я ценю этот опыт, потому что могу сказать тебе о том, что чувствую непомерную любовь к тебе, несмотря ни на что, — я повернулась к Максиму, ничего толком от него не ожидая. Главное было лишь то, что я смогла сказать, а то, что скажет он — неважно.

Громский, скрестив руки на груди, сверлил взглядом пол, и, когда я обернулась к нему, поднял его на меня. Медленно, словно сканируя меня с ног до головы, пока наши глаза не встретились, он молчал, явно переваривая услышанное. Кролик снова начал тереться о мои ноги, но я пока не обращала на него внимания. Максим оторвался от стола, на который облокачивался, и приблизился ко мне, при этом оставляя между нами около шага расстояния. Я нахмурилась, уперев взгляд в его грудь, а потом медленно подняла вверх, пытаясь понять хоть что-то по его штормовым синим глазам.

— Хочу побыть с тобой наедине. Только ты и я. Но пока я не могу покинуть город, слишком многое требует моего внимания. Как насчет моей квартиры в центре? — его вопрос казался нелогичным и неуместным сейчас, и я растерялась, захлопав глазами, но все же бездумно кивнула. — Мне нужно многое обдумать. Все, что ты сказала, не оправдывает твоего желания умереть, для меня это сродни предательству. Я потерял достаточно, чтобы ты просто взяла и... Собирайся, к вечеру уедем.

Он не дал мне возможности хоть что-то возразить или сказать, просто обошел меня, как мешающую преграду, и вышел. Опустившись на корточки, я обняла Снежка, пряча в его белоснежной шерстке пару слезинок.

***

Дверь снова скрипнула, тяжело отворяясь. Свернувшись на полу калачиком, Эл даже не вздрогнула. Ей, откровенно говоря, было уже все равно, кто там мог прийти. Она прекрасно понимала, что безвозвратно потеряла Кристину в своем эгоистичном желании залечить собственные раны, вскрыв чужие. И этого было достаточно, чтобы сдаться и принять любую участь.

По тяжелым шагам, она поняла, что вошел мужчина, а по характерному запаху табака — Громский. Ее обоняние всегда обострялось в период ломок, поэтому она буквально могла учуять любой препарат, если тот находился с ней в одной комнате. Возбужденные рецепторы требовали дозу, пытаясь отыскать ее всеми доступными способами.

Макс окинул взглядом скрюченное на полу тело. Его что-то грызло изнутри за то, в каких условиях находилась девушка, ведь он мог бы принести сюда койку для нее, но хоть какая-то мера наказания должна была присутствовать для Грачевой. Громский уже давно понял, что не сможет по справедливости обойтись со своим врачом, ведь, как никак, они действительно были далеко не чужими людьми. Эл была дорога ему во всех аспектах, несмотря на их вечные ссоры, она ведь спасла ему жизнь. Благодаря ей, Крис стала похожа на человека, а не на запуганного зверька. Роме тоже не раз приходилось получать помощь от рукастой грачихи, после которой даже почти шрамов не оставалось. Практически каждому в доме Громского, Грачева смогла как-то помочь, будь то типичный насморк или пулевое ранение. Да, у нее был скверный характер, у нее имелась зависимость, она злопамятная, педантичная и очень сварливая, но такая родная, привычная и незаменимая. Эл — семья.

Максим сжимал в руке бутылку с водой. Крис пыталась не так давно накормить Эл, но та, будучи как капризный ребенок, плевалась, а потом ее просто вывернуло. В таком состоянии она не могла есть, а ставить внутривенные систем умела только сама Грачева, как бы это ни было иронично. Громский уже позаботился об этом, найдя отличного нарколога, который в скором времени должен был приехать. Если нужно, Эл заберут на длительное лечение по восстановлению, а после, как решил сам Громский, она будет вольна сама в своем выборе: остаться или уйти.

Открутив крышку от бутылки, Максим присел на корточки рядом с девушкой. Ей нужно было много пить, иначе грозило сильнейшее обезвоживание, но даже на элементарный глоток воды у нее не было сил. Ни произнося ни слова, Максим аккуратно приподнял ее, придерживая голову, практически беря ее к себе на руки. Ее веки во сне подрагивали, а ресницы дрожали, сухие губы были приоткрыты, куда Громский немного капнул воды. Грачева не реагировала, и он аккуратно убрал красные локоны с ее бледного лица, пальцами надавливая на подбородок, чтобы влить немного больше воды. Закашлявшись, девушка тут же распахнула глаза, но ощутив влагу на иссохшем языке, сама присосалась к горлу бутылки, начав жадно пить. Придерживая грачиху, как грудничка, Макс следил, чтобы она не захлебнулась.

Наконец, напившись, она проморгалась и, подняв глаза, увидела Максима. С секунду она смотрела на него, а затем взбрыкнула, рыкнув что-то вроде: «Отпусти меня, мудила!» Громский вполне аккуратно опустил ее обратно на пол, усаживаясь рядом. Она начала надрывно и часто дышать, а его рана в ее присутствии пульсировала сильнее обычного.

— Уйди... — выдавила Эл.

— Уйду, и ты тут сдохнешь, — просто ответил он, упирая взгляд в потолок.

— Сдохну я, сдохнешь и ты.

— Как мило, — усмехнулся Громский. — Идиллия. Наверное, поэтому у нас ничего не получилось.

— Пошел ты...

— Я, наверное, должен извиниться, но ты отбила у меня всякое желание. Тем не менее, я прошу у тебя прощения. Я не должен был так поступать с тобой, но это ничего сейчас не поменяет. Мы все совершили много ошибок, я причинил боль тебе, ты — Крис. И так по кругу. Только Ярослава здесь была ни при чем, ты ведь понимаешь? Ты довела ее до самоубийства, и этого я тебе никогда не прощу.

— Я довела?.. — Эл явно хотела приподняться, но сил на это у нее не оказалось. — Ты, мерзкий, украл ее из отчего дома, изнасиловал, держал у себя, как игрушку...

— Ты ведь понимаешь, что буквально говоришь словами Игната? Тебя до сих пор штырит, понять не могу? Блять, Эл, ничего из перечисленного не было. Останься она со своим папашей, возможно, уже бы валялась, как ты, отданная на потеху Гарнееву младшему. Такой ты ей судьбы желаешь? Или сидеть в катакомбах у Игната?

Грачева не ответила, засопев пуще прежнего.

— Я надеюсь, что твой разум прояснится. Помогу, чем смогу, а дальше — делай что хочешь. Крис поддержала меня в этом, она все еще желает тебе добра и хочет, чтобы ты пришла в себя. Ты ей все еще нужна, мне — нет. Готов позволить тебе остаться только ради Крис, — Максим поднялся, подходя к двери. Он остановился, снова обернулся к девушке, не отрицая того, что при виде ее в таком виде, у него обливалось сердце кровью. 

— Насчет твоей матери, — на этих словах ему показалось, что грачиха перестала дышать. — Я нашел ее еще три года назад, но не смог тебе сказать. Она мертва, наложила на себя руки. Я знаю, где ее похоронили, когда придешь в себя, сообщу. Завтра ты уже будешь в руках у профессионала.

Эл не смогла ничего сказать, поскольку всхлипы душили ее, а скатывающиеся по лицу слезы буквально ослепляли. Игнат наверняка знал судьбу ее мамы, но просто манипулировал, пользуясь тем, что Грачева до безумия хотела верить в то, что та жива-здорова, но, видимо, в этом мире, где людей продавали в сексуальное рабство, просто не существовало счастливого конца.

Как только за его спиной закрылась дверь, Максим согнулся в коридоре. Его рана, словно отражала гнев и горе Грачевой, разрывалась под рубашкой и пластырем огненной пульсацией. Макс оперся одной рукой в стену, прикрывая глаза. Только камера видела эту слабость, и он искренне надеялся, что у мониторов сейчас никого нет.

Но только Громский до конца не осознавал, что спазм, заставивший скрутиться его, был отнюдь не от раны, а где-то глубоко в груди. Ведь было куда легче все свалить на ранение, которое, почему-то, не заживало, а не признать, что внутри все перевернулось и сжалось от осознания того, что он добровольно отказался от одного из самых родных ему людей.Всадив кулаком по стене так, что от той отвалился кусок краски, Максим выпрямился. Боль тут же заглушило дикое желание напиться.

***

Как никогда, погода вторила моему состоянию. Летний зной сменился пасмурным небом, и по оконному стеклу то и дело стекали редкие капли. Я с неким предвкушением ожидала грозы, но та не спешила накатывать, хотя ветер нагонял тяжелые, свинцовые тучи.Громский, в своем желании забрать меня, снова решил сделать все по-своему. Привез он меня в знакомую квартиру в облаках несколько часов назад, что уже вечер переходил в ночь, а сам куда-то уехал. Он вообще был невыносимо мрачным и холодным, снова превращаясь в того самого Максима Громского, что когда-то угрожал мне пистолетом. Я подозревала, что тому послужил разговор с Эл, но ни о чем спрашивать не стала.Он молча привез меня сюда, молча помог занести вещи и клетку с кроликом и так же молча исчез. При чем буквально исчез, потому что стоило мне выйти из уборной, как я поняла, что осталась совершенно одна. Это невыносимо ударило куда-то в грудину, заставив меня осесть в кресло и просидеть со стеклянным взглядом какой-то промежуток времени. Лишь потом я очнулась, поднялась наверх, забралась в постель и смотрела в панорамное окно.

Если ему действительно нужно было время, я готова была ему дать, но я и не подозревала, что это могло даться мне так тяжело. Я ожидала того, что мы будем постоянно вместе, но, видимо, я все еще ничтожно мало знала Громского. Мне хотелось как-то приблизиться к нему, и я сейчас не о том сближении тел, когда нас захватывает огонь, нет, безусловно, этого мне тоже хотелось. Но духовной какой-то близости между нами практически не было, поэтому эта пропасть и была таковой, что в переломный момент Максим сбегал, предпочитая все переживать в одиночку.

Видимо, я задремала, вполне так уютно устроившись на подушках. За окном по прежнем моросило, но я не сразу поняла, что разбудил меня иной звук. Снизу что-то тяжело рухнуло, а затем раздался приглушенный мат. Я тут же подскочила к перилам, готовясь к чему угодно, но только не к такому...

Явно не трезвый Максим сбил барный стул и, кажется, в попытке поднять его, рухнул сам. Теперь же мужчина неловко поднимался, схватившись за край барной стойки, на которой стояла полупустая бутылка из-под коньяка. Я покачала головой и поспешила спуститься вниз, прихрамывая. Травма, полученная во время штурма, оказалась не столь серьезной, как казалось вначале, но иногда давала о себе знать.

— Максим... — выдохнула, подходя к мужчине.

— Детка, — тут же улыбнулся он, наконец, выпрямляясь. — Я думал, ты спишь. Разбудил?

— Да, — согласилась. — Сколько ты выпил? И где был?

— О-о-о, начинаешь вести себя, как моя молодая, сексуальная жена. Мне нравится, — он неожиданно приблизился, прижимая меня к барной стойке.

— Ты в порядке? — попыталась уточнить, но вместо ответа он просто усадил меня на столешницу.

— А ты? — в типичной манере встречного вопроса хмыкнул Громский, забираясь ладонями под подол платья. — Блять, ты так вкусно пахнешь.

Он уткнулся носом мне в шею, вдыхая запах кожи, затем там же провел языком, целуя. По мне побежали приятные мурашки, и я положила руку ему на шею, проводя вверх, взъерошивая волосы.

— Ты слишком пьян, — попыталась слабо протестовать я, ведь от мужчины действительно пахло алкоголем.

— А ты слишком мокрая, — я тут же ощутила пальцы на клиторе, из-за чего невольно выгнулась, оперевшись одной рукой позади себя в столешницу. Пока еще через ткань белья, Громский массировал область, стимулируя меня дышать чаще, а пульс учащаться. 

— Ты, блять, как тропический лес.

— Что?..

— Твоя влажность зашкаливает, — эта пьяная и ужасная штука все же заставила меня улыбнуться и явно покраснеть, хотя, характерный жар разливался по всему телу стремительно, если бы это была сбегающая со склона вулкана лава.

Громский тоже был явно доволен собой, а я уже затруднялась сказать, действительно ли он был пьян, или же просто настолько возбужден, что его глаза так нездорово блестели. Я снова видела то, как зрачок практически полностью съедал цветню радужку, заставляя меня с головой окунаться в этот омут похоти. Я ощутила, как мужчина отодвинул кромку белья, проникая внутрь меня сначала одним пальцем. Я зажмурилась, пока еще слабо ощущая поступательные движения, но когда добавился и второй палец, не смогла сдержать вздоха. Конечно, это было не так ярко и чувственно, как в душе, но что-то все равно заставляло завязывать мышцы живота в узел.

— Моя маленькая, узкая девочка, — Громский наклонился ко мне ближе, ловя губами горячее дыхание, которое уже чуть ли не паром выходило из меня. — Как же я скучал.

Он словно специально дразнил меня, не спеша целовать, поэтому я сама сократила расстояние, соприкасаясь с ним губами. Позволив всего раз мазнуть по ним, Максим снова отклонился, весьма самодовольно усмехаясь, заставляя меня закатить глаза. Пальцами терзал он меня не долго, но после решил затеять другую игру, поднеся их к моим губам, оставляя солоноватый привкус. А после — проникая ими в ротовую полость, надавливая на язык, из-за чего обильная слюна потекла по моему подбородку. Я не знала, чего конкретно он от меня хотел, но плотнее обхватила губами его пальцы, слегка посасывая. Получив одобрительный кивок, усилила действия языком, но, видимо, сделала что-то не так, поскольку Макс тут же вынул пальцы изо рта, обхватил ладонью мое горло, сдерживая силу, притягивая меня, чтобы жадно и мокро поцеловать, чуть ли не кусая за губы. Свободной рукой, ухватив меня за бедро, придвинул еще ближе к себе, побуждая обнять его ногами за торс.

Поцелуй пришлось разорвать только ради того, чтобы Громский смог стянуть с меня платье, и я оказалась в одних лишь трусах.

— Мне трахнуть тебя на столе или отнеси в постель? — вопрос, несомненно, застал меня врасплох, но ответить мужчина все равно мне не дал: — Хотя, знаешь, трахну тебя на столе, потому что уверен, что не донесу.

— Твоя рана?.. — вспомнила я, но дыхание по прежнему захватывало, поэтому я не смогла до конца озвучить вопрос.

— Нет, просто я выжрал три бутылки виски, а стоит у меня твердо только член, — рассмеялся Громский, смазано целуя меня в уголок губ.

— Ты ужасен, — закрыв лицо руками, простонала я.

— Ты потому потекла, как сучка?

— Ма-а-а-акс...

— Я хочу, — он резко разложил меня на столе, укладывая спиной на столешницу, — чтобы ты сейчас так же выкрикивала мое имя, пока я ебу тебя, поняла?

Я лишь ахнула, ощущая, как последний элемент одежды исчезает с моих бедер, после чего меня еще ближе притягивают, заставляя промежностью упереться в торс мужчины. Сам он еще был одет, но я услышала характерный шелест и, приподнявшись на локтях, увидела, что он расстегивает рубашку, а следом и ремень с ширинкой на брюках. Сколько бы раз он не раздевался передо мной, почему-то каждый раз было тяжело отвести взгляд. Исчерченное тело татуировками которое, как я раньше думала, было чуть ли не железным, но виднеющийся на боку медицинский пластырь вполне доказывал, что Максим Громский обычный человек из крови и плоти. Рубашка так и осталась на его плечах, а его рука, что легла на мое бедро, поползла вверх, очерчивая выпирающую тазовую кость и линию талии, сжалась на груди, а затем надавила на грудину, побуждая меня лечь обратно.

Я прикрыла глаза, полностью расслабившись, ощущая, как Максим снова заполняет меня, но тут же напряглась, чувствуя фантомную боль.

— Яра, если больно, не смей молчать, слышишь? — прорычал сверху Громский.

— Немного... — на выдохе произнесла я. — Просто... не так быстро, ладно?

— Да, детка, — лица Максима появилось надо мной, он навис сверху, накрывая мое тело, а рукой придерживая за бедро, раскрывая меня еще шире. — Расслабься.

Мгновенная пустота, и я снова чувствую медленные, поступательные движения, благодаря которым спазмы, как вода из разбитого кувшина, вытекают из меня. Спустя какое-то время я сама даю ему знать, что уже можно, и бедрами подаюсь навстречу, наконец, ощущая его всего внутри. Макс выпрямляется надо мной, все равно придерживая то за талию, то за бедро, а я все сильнее выгибалась в спине, крутя головой туда-сюда. Мне хотелось коснуться его, и я тянула к нему руку, на что Громский сплел наши пальцы, наклонился, целуя выглядывающий из-под бинта порез.В какой-то момент я снова ощутила пустоту, но поняла, что еще слишком рано, потому что было острое чувство незаконченности...

— Иди сюда, — он помог мне слезть, а затем повернул к себе спиной, нагибая над столешницей. — Я все еще не слышу, как ты стонешь мое имя.

Шлепок, — и я аж приподнялась на локтях, но тут же снова была прижата к поверхности. Недовольно сдув пряди волос с лица, решила, что буду намерено молчать, и продолжала сдерживать себя даже тогда, когда движения внутри ускорились. Максим снова наклонился надо мной, я спиной ощутила тепло и влажность его живота, а горячее дыхание коснулось уха:

— Ну же, детка, порадуй папочку.

Тягуче, медленно, из-за чего я невольно начала поджимать пальцы на ногах, но, не смогла больше молчать, и тихо на выдохе обронила:

— Макси-и-им...

— Что? Не слышу! — шлепок.

— МАКС!

— Хах, уже лучше...

Очнулась я уже на диване, сидя в объятиях Громского. Он все еще был полуодет, а я — обнаженная, но мне как ни странно было вполне комфортно. Примостив голову на его груди, с удовольствием слушала стук сердца и размеренное дыхание, поглаживая пальцами какой-то из немногочисленных шрамов. Хотелось просто раствориться в этом моменте навсегда, просто остаться здесь, у него в руках.

— Там гроза, ты в курсе? — вдруг хрипло подал голос Максим.

В подтверждении его слов тут же раздался отголосок раската грома где-то вдали.

— Угу, — лениво отозвалась я.

— Что, не страшно?

— Неа, — вполне осознанно подтвердила я. — Ты же рядом.

Громский поцеловал меня в макушку, прикладывая ладонь к щеке, поглаживая кожу.

— По поводу того, что ты сказала мне в библиотеке...

Я тут же подняла голову, чтобы посмотреть на него, Макс отводить глаз не стал.

— Скажем так, я все понимаю, но твой выбор все равно принять не смогу никогда. Мне просто повезло, что ты осталась жива. Не знаю, что бы со мной было, если бы... — он намеренно замолчал, но вполне красноречиво заиграли желваки на челюсти, заставляя меня виновато отвести взгляд. — Скажем так, ты нанесла мне удар, и я его принял. Тебе было тяжело, но стоило немного потерпеть. Всего чуть-чуть, Ярослава. Тем не менее, это не отменяет и не преуменьшает моей любви к тебе. Запомни это, ладно?

Я просто обняла его за шею, совсем тихо выронив: «Прости...»

За окном снова сверкнуло, а затем вполне громко проревел гром, из-за чего оконное стекло задрожало.