29

Лика проснулась первой. Это случалось всё чаще — то ли потому, что организм привык к тренировкам, то ли потому, что ей нравилось эти двадцать минут утренней тишины, когда можно просто смотреть на Соню, полусонную, растрёпанную, укутанную в одеяло как гусеница в кокон.

Она наливала себе кофе — чёрный, как ночь перед боем, — и гладила кошку, которая требовала внимания лапой по ноге. Соня появилась на кухне минут через пятнадцать. В широком свитшоте, с залипшим на щеке узором от подушки и с непередаваемо тёплым лицом.

— Ты опять встала раньше, — пробормотала она, обняв Лику со спины.

— Ага. Ты храпела, мне страшно стало, вдруг не проснёшься.

— Я не храплю, — буркнула Соня в шею Лики.

— Конечно нет. Ты вообще как фея — только с боевым стажем.

Соня хихикнула и, не отпуская, наложила себе каши. Лика наблюдала за ней, как всегда — будто впервые. В ней теперь была какая-то новая лёгкость. И в себе тоже.

Вчера тренер прислал расписание сборов. Через две недели — подготовка к международному чемпионату. Всё стало по-настоящему. Тренировки, перелёты, жёсткий режим. Но на этот раз Лика не ощущала пустоты внутри.

Она ощущала дом.

Не как стены. А как запах гречки на плите. Как лоб Сони, к которому она прижималась лбом после особенно тяжёлых спаррингов. Как взгляд, который не спрашивал «победила?», а говорил «ты моя» — и этого было достаточно.

— Ну что, чемпионка, — сказала Соня, садясь напротив с кашей, — ты готова к новому аду?

— Если ты в нём будешь — готова.

— О-о, какие громкие слова. Напоминаю, я та самая, кто украл твоё полотенце и вытерла им кота.

— А я та, кто тебя всё равно люблю.

Наступила тишина. Тепло. Простое. Не приторное, не надуманное — настоящее. Лика чувствовала, как с каждым днём страх отступает. Страх быть собой, страх сломаться, страх, что кто-то уйдёт, если увидит тебя не с сильной стороны.

Соня не ушла.

Не когда Лика проиграла бой. Не когда сидела в раздевалке с окровавленной губой и руками, дрожащими от злости и усталости. Не когда впервые сказала «я боюсь». Тогда, в раздевалке, Соня просто подошла и села рядом. Не обнимала сразу. Не говорила «всё будет хорошо». Только смотрела. И слушала.

— Я проиграла, но не тебе, — сказала тогда Лика.

— А я всё равно горжусь, — ответила Соня.

И они обнялись. Тихо. Долго. Обе плакали. Не из-за проигрыша. А потому что впервые позволили себе быть слабыми — и всё равно были любимыми.

Теперь Лика знала: любовь — это не про «навсегда». Это про «я с тобой, даже если ты не на высоте».

После завтрака они пошли гулять. Просто так, по району. Был апрель, и снег почему-то снова выпал. Лёгкий, странный, неуместный. Они смеялись — Лика пыталась ловить снежинки ртом, а Соня делала вид, что её это бесит, но при этом снимала на камеру, как дурацкая Лика прыгает, будто пяти лет.

Они остановились у остановки.

— Поехали к маме? — спросила Соня. — Она вчера пирог пекла.

— Поехали. Только я тебя не выдам.

— В смысле?

— Буду говорить, что ты моя соседка по квартире.

— Ага, особенно когда начнёшь меня целовать на кухне.

— Тогда скажу, что ты очень душевная соседка.

Они обе засмеялись.

Потом замолчали. Долго смотрели друг на друга, будто ничего больше не было важным. И в этот момент Лика подумала: вот он, тот самый бой. Не на татами. Не в зале. А здесь. Когда ты открываешься — не защищённый, не сильный — и всё равно остаёшься на месте. Всё равно тебя держат.

Соня взяла её за руку.

— Пошли. Нас ждут.

— Нас, — повторила Лика. — Мне нравится это слово.

Они пошли дальше. По снегу, по асфальту, сквозь обычный день. Без фанфар, без надрывов. Просто — вдвоём. В этом было больше победы, чем в любом чемпионате.

Иногда ты идёшь к пьедесталу, а потом понимаешь: твоя самая главная медаль — это человек, который держит тебя за руку, когда ты падаешь.

Такое бывает. И это — лучшее, что может быть.

Конец.