«на этот раз по-настоящему»

Утро выдалось необычайно светлым. Сквозь неплотно задернутые шторы комнату заливал мягкий золотистый свет, рисуя на стенах живые тени. В номере Ноэми было на удивление спокойно. Она сидела на диване, босиком, в просторной кофте, с Тэо на руках. Мальчик весело гулил, хватал мамину прядь волос, а потом тянул её в рот, смеясь своим особым, сиплым и очень родным смехом. В дверь тихо постучали. Она сразу поняла — Томми.— Входи — крикнула Ноэ, не вставая. Голос её был мягким, утренним, неуверенно-сонным.

Дверь отворилась, и Томми вошёл. В шортах и футболке, чуть растрепанный, с чашкой кофе в одной руке и чем-то тревожным в глазах. Увидев их — Ноэ и Тэо, почти сросшихся в этом утреннем уюте — он на мгновение застыл, а потом подошёл ближе.— Доброе утро, — сказал он, присев рядом. — Принёс тебе кофе.— Спасибо, — она взяла чашку одной рукой, крепко удерживая сына другой. — Уже вторая. Я сегодня с шести на ногах.— Вижу, — усмехнулся он. — У вас тут утро настоящих героев.Он посмотрел на Тэо. Мальчик, заметив папу, тут же радостно захлопал в ладоши и что-то забормотал. Томми не удержался, протянул руки, и Ноэ осторожно передала ему сына. Он легко устроился у него на коленях, взъерошил папе волосы и весело заулыбался. На секунду — всё стало просто. Правильно. Как будто все месяцы, все расстояния и обиды не имели значения. Но это длилось недолго.— Ноэ... — начал Томми, немного сжав губы. — Мы вчера начали говорить, но всё-таки... надо решать. Что дальше?Она кивнула. Медленно поставила чашку на стол.— Да. Надо.Он посмотрел на неё — внимательно, глубоко.— Я не хочу возвращаться в Таллин и жить, как будто ничего не изменилось. Но ты же понимаешь — я не могу просто переехать в Лос-Анджелес вот так, за один день. У меня тоже работа, контракты, обязательства...— Я понимаю. — Она опустила взгляд. — И я не могу уехать из ЛА. У меня там дом, команда, Тэо — там его педиатр, няня, всё...— Нам надо время. И шаги. Ноэ, я не прошу тебя отказаться от жизни. Я прошу только подумать, как мы можем быть ближе. Постепенно. Может, я смогу чаще прилетать. Может, ты — иногда в Европу.— И жить на чемоданах? — усмехнулась она, но в глазах блестела растерянность. — Я устала бояться. За сына. За нас. За то, что кто-то узнает. За то, что опять всё рухнет.Он вздохнул.— А может, наоборот — всё только начинается?Они замолчали. Между ними сидел Тэо, напевая что-то себе под нос и стуча ладошками по папиной груди. Они оба посмотрели на него — и будто в этот момент всё стало ясно. Он — их общий дом. Их якорь. Их шанс.— Давай... не всё сразу, — тихо сказала Ноэ. — Но давай пробовать. Постепенно. Не разрушая того, что есть. Просто... ближе. Реальнее.— Я за, — сказал Томми и поцеловал сына в макушку. — А дальше — посмотрим.Они не знали, как сложится. Но впервые за долгое время они хотели попробовать. И этого уже было достаточно, чтобы начался новый день.

                                     *****

В комнате Йоста царил полумрак — шторы были задернуты, а свет давала только торшер у дивана. Где-то на фоне играла приглушённая музыка — старая композиция, словно случайно включённая, но идеально подходящая к настроению. Они сидели на полу, спиной к кровати. Перед ними стояли недопитые бокалы с вином и коробка макарунов, которые Мари притащила «чисто попробовать».— Ну ты и эстэт, — пошутил он, поднимая одну из сладостей и разглядывая её, будто это был музейный экспонат.— Я просто живу одна и балую себя чем могу, — ответила Мари, слегка склонившись к нему. Колено Йоста почти касалось её бедра, и он не отодвинулся.Мари улыбнулась, укусила макарун. Крошки остались на губах, и прежде чем она успела их стереть, Йост, будто по привычке, легко провёл большим пальцем по её нижней губе.— У тебя... — пробормотал он, не договорив.— Спасибо — сказала она, чуть хрипло.Он не убрал руку сразу. И она не отстранилась. Они посмотрели друг на друга, как будто слишком долго избегали этого взгляда.— Ты понимаешь, да? — спросил он негромко.— Что?— Что ты мне нравишься уже сто лет.Мари засмеялась — неловко, по-девчачьи, как будто её поймали на чём-то очень личном.— Я тоже, — выдохнула она, — думала, может быть... после всей этой драмы между Томми и Ноэ, может, лучше не лезть в чувства. Не усложнять.— А вдруг чувства — это не про усложнять? — Йост склонил голову набок, глядя на неё. — А про то, что просто... естественно.Он протянул руку, и их пальцы переплелись. Он не тянул её к себе. Не торопил. Просто держал.— Знаешь, — сказала она тихо, — я никогда не думала, что в номере с макарунами и вином можно чувствовать себя настолько правильно.— А я — что кто-то может вот так сесть на пол и стать моим самым важным разговором за год.Они засмеялись оба. Мягко. Без слов поняв, что между ними — что-то большее, чем просто вечер на двоих. Что это не случайность. Не игра. Не фон для чужой истории любви. Это начало их собственной.И когда она опустила голову на его плечо, он не пошевелился. Он просто позволил этой тишине быть. И прикосновению — стать неслучайным.

                               Вечер. Отель

Балкон выходил на вечерний Париж — окна, как звезды, светились внизу, над крышами растекалась золотистая дымка. Город дышал внизу, но они стояли в своей тишине — вдвоём, рядом, чуть склонившись друг к другу, не зная, с чего начать.

Ноэ держала бокал с вином, но почти не прикасалась к нему. Глаза блестели — не от напитка, а от мысли, которая несколько дней тянула душу узлом. Томми стоял у перил, облокотившись на них, и смотрел вдаль, будто в этой ночной панораме можно было найти ответ.— Томми... — раздалось тихо. Он повернул голову. Ноэ смотрела на него — неуверенно, почти испуганно. Он ждал, не перебивал.— Я думала, — начала она, делая вдох. — Долго. Не о сцене, не о прессе... не о том, кто что скажет. Только о нас. О тебе. О нём.Она не уточнила имя, но он понял — Тэо.— Если ты скажешь, что хочешь быть рядом, — продолжила она дрожащим голосом, — я готова всё бросить. Уехать в Таллинн. Бросить гастроли. Сменить страну, язык, климат. Всё. Ради семьи. Ради вас. Ради того, чтобы он рос рядом с отцом. Чтобы ты не пропускал ни дня. Ни первого шага, ни первого слова.Молчание. Париж шумел где-то вдалеке, но здесь, на балконе, казалось — всё остановилось. Томми медленно выпрямился.Он смотрел на неё — глубоко, пристально, будто пытался запомнить её навсегда, даже если она исчезнет в следующую секунду.— Ноэ, — выдохнул он. — Ты серьёзно?Она кивнула.— Я не знаю, как это сделать. Но я знаю, что хочу. Просто... быть с тобой. С ним. Вместе. Неважно где. Пусть даже в какой-нибудь глуши. Лишь бы вы были рядом.Он шагнул ближе. Остановился в полуметре. В его глазах была буря: боль, растерянность, нежность, шок — всё переплелось.— Знаешь... — сказал он тихо. — Когда ты ушла тогда, я не знал, что сломалось — ты или я. Я винил тебя, потом себя... потом музыку. Я сбежал. Я пытался тебя забыть.Она опустила глаза.— А потом ты вернулась... с ним. С нашим сыном. И я понял, что всё это время... ты не исчезла. Ты просто носила внутри меня часть себя. И я... я не знаю, как это отпустить. — Он положил ладонь на её щеку. — Не нужно бросать свою жизнь, Ноэ. Не нужно жертвовать. Я не хочу, чтобы ты исчезла, чтобы снова ушла из себя ради кого-то. — Пауза. — Но если ты действительно хочешь быть вместе... — он взял её за руку, — я перееду. В Лос-Анджелес. Хоть завтра. Хоть к чёрту на кулички. Только если ты скажешь: «да».Она смотрела на него — с трепетом, надеждой и страхом.— Правда?.. — выдохнула она.— Я устал быть далеко. Я не хочу больше пропускать его улыбки. Или твою тишину, когда ты злишься. Хочу быть частью этого — настоящей частью. Каждый день.Они обнялись. Не как влюблённые с обложки, а как люди, которые нашли друг друга после долгого пути в темноте. Где-то в номере поскрипывала детская кроватка. А на балконе они стояли — в сердце Парижа, под открытым небом, как в первом шаге к новой жизни.

                                    *****

Балкон тонул в ночной темноте города, только фонари светили которые отражались в стеклах. Ночь была удивительно тихой, и казалось, что весь мир немного притих, уступая место их паузе — такой, что бывает только перед чем-то важным.

Ноэми сидела на плетёном кресле, обернувшись пледом, её волосы растрепались от лёгкого ветерка. Томми стоял, облокотившись на перила, смотрел в сторону, как будто искал ответы не в ней, а в горизонте.— Ты молчишь — мягко сказала она, нарушая тишину. Он посмотрел на неё. В глазах у него было что-то неуловимо знакомое и одновременно пугающее — будто он тоже боялся услышать то, что сам хотел спросить.— А ты меня... ещё любишь? — произнёс он почти шёпотом, но каждое слово упало между ними с весом, как камень в воду. Она замерла. В глазах мелькнуло удивление. И что-то ещё — тоска, недосказанность, чувства, которые годами жили под кожей, в музыке, в снах.— Как ты мог подумать, что я разлюбила? — её голос задрожал, но не от страха, от силы, с которой она сдерживала слёзы. — Я ушла не потому, что не любила. А потому что не могла остаться. Ты сам это знал. Мы были болью друг для друга, Томми.— И всё равно, — он шагнул ближе, — всё равно ты ушла. Не сказала. Просто... исчезла. А я остался с песней, которая рвала меня изнутри.Он стоял уже рядом. И видел, как в её глазах поблёскивают слёзы. Не театральные — настоящие. Соли много накопилось.— Я боялась, — выдохнула она. — Боялась, что если скажу, ты вернёшься не потому, что хочешь быть со мной, а потому что чувствуешь себя обязанным. А я... я не могла, чтобы ты любил нас по долгу. Мне было мало этого. Я хотела, чтобы ты выбрал. Нас. Сам.Он опустился перед ней на корточки. Их лица были почти на одном уровне. Он протянул руку, коснулся её щеки.— Ты ведь знаешь... я так и не перестал. Ни на день. Я ненавидел тебя, ревновал, злился, хотел забыть. Но это не отменяло главного. Я тебя любил. Я тебя люблю, Ноэ.Она смотрела на него, как будто впервые. Всё внутри дрожало — от признания, от близости, от правды, которую больше нельзя было прятать.— Я тоже, — прошептала она. — Каждую ночь. Каждый раз, когда брала сына на руки. Каждый раз, когда слышала твой голос в случайных видео. Я всё ещё люблю тебя.И тогда он склонился и поцеловал её. Осторожно, как будто проверял — можно ли. И она ответила ему. В этом поцелуе было всё: прощение, вина, нежность, невыносимая тоска по тем годам, что были упущены. Они жадно искали друг друга в этом касании, как будто воскресали.

Он не сразу оторвался от её губ. Их поцелуй был неторопливым, будто продлённым эхом всего того, что они не сказали, не сделали, не успели. Он обнял её за талию, и в этом жесте было не только желание, но что-то глубже — будто он хотел удержать её здесь, в этой реальности, в этом моменте, чтобы она никуда больше не исчезла. Когда они отстранились, Ноэ тихо улыбнулась, не отпуская его взгляда. Глаза Томми были полны чего-то нового — спокойствия, тепла, будто груз, что так долго давил на его грудь, начал понемногу исчезать.— Останься — сказала она едва слышно.— Я и не думал уходить — ответил он, мягко. Они прошли в спальню. Там всё было приглушено: ночник давал теплый, медовый свет, и только лёгкое дыхание Тэо напоминало, что жизнь за стеной продолжается. Томми сел на край кровати, снял свитер, откинулся назад. Ноэ встала рядом, погладила его волосы, не спеша, нежно. В этот момент в ней было столько любви, что она почти испугалась — такой бесшумной, глубокой, бесконечной. Она улеглась рядом. Прильнула к нему, уткнулась носом в его ключицу. Он обнял её, притянул ближе, крепко, будто боялся, что она может снова исчезнуть. Его ладонь легла ей на спину, и он скользил пальцами по тонкой ткани её футболки, не с целью разжечь страсть, а просто чтобы убедиться: она настоящая, она рядом. В комнате было тихо, только шуршание простыней да редкие вздохи. И казалось, весь мир сузился до этого прикосновения, до мягкой ткани под пальцами, до ритма их дыхания.— Я не хочу, чтобы это было временно — вдруг прошептал он.— Я тоже — ответила она, не поднимая головы.Томми поцеловал её в висок.— Мы что-нибудь придумаем — сказал он уже тише, почти про себя. И она в ответ крепче обняла его. Как будто соглашалась, верила — на этот раз по-настоящему.

                                *****

Мари шла по коридору, не спеша. Её платье чуть шуршало при каждом шаге, а в руках был бокал, который она унесла с собой из ресторана. Она не знала, куда идёт, просто не хотела в номер. Было слишком тихо. Слишком одиноко. Она свернула за угол и почти столкнулась с Йостом. Он был в чёрной рубашке, чуть расстёгнутой у горла, волосы растрепаны — явно собирался к себе, но не спешил. Их взгляды пересеклись.— Привет — негромко, почти шёпотом сказала она.— Привет, — он усмехнулся. — Тоже не спится?— Скорее, не хочется быть одной — призналась Мари, пожав плечами. Он чуть наклонил голову, жестом пригласил:— Пойдём ко мне? Там тихо. Музыка, если хочешь. Вина ещё осталось.

Его номер оказался тёплым и уютным — в приглушённом свете ночника всё казалось ближе. Йост снял пиджак, включил музыку на фоне — что-то джазовое, спокойное.— Я скучала, — сказала Мари, устроившись на кресле. — После Евровидения всё как-то распалось... Томми с Ноэ разбежались... а мы были одной командой.— Я тоже скучал. Особенно по тебе — сказал он почти серьёзно, наливая ей ещё немного вина. Она посмотрела на него внимательно. Он не отводил взгляда.

Сначала они просто болтали — о друзьях, гастролях, нелепых историях со съёмок. Потом разговор стал мягче, ближе к сердцу. Мари призналась, что иногда чувствует себя потерянной. Йост кивнул, узнав себя в её словах. Он подошёл ближе, сел напротив. Между ними был маленький столик, и вдруг это расстояние стало казаться невыносимо большим.— Почему ты раньше ничего не сказал? — вдруг спросила Мари, тихо.— Я думал, ты не готова. Да и сам не был, наверное — признался Йост.Она протянула руку — он взял её. Их пальцы переплелись. Музыка продолжала звучать. Где-то на улице шумел ночной Париж, но здесь, в этом номере, казалось, время застыло. Он притянул её к себе, не торопясь. Она позволила. Их губы встретились — мягко, осторожно. Как будто боялись сломать что-то невидимое, хрупкое между ними. А потом она положила голову ему на плечо. Он обнял её. Так они и сидели — двое, которым наконец-то стало не так одиноко.