Часть 37

Дверь c оглушительный треском упала вниз и в проёме возникла огромная фигура Гоуста.

Его горящие глаза мгновенно просканировали комнату, высматривая угрозу для меня. В воздухе от него висела наэлектризованная тьма. Холодная, тяжёлая, опасная энергия исходила от Гоуста и придавала ещё больше мощи устрашающему силуэту призрака.

Он окинул меня быстрым взглядом, проверяя на повреждения, и, не найдя их, наши глаза встретились.

Его чёрные зрачки резко скользнули вниз, на мою руку. На крошечный предмет, который я сжимала побелевшими пальцами. Я тяжело сглотнула.

Все инстинкты самосохранения толкнули меня назад, в сторону ванной, чтобы запереться там и спрятаться, но он был быстрее. Огромность Гоуста не мешала ему быть быстрым, практически незаметным в движении. Меня быстро схватили.

— Стоять, — его низкий голос прошёлся иголками по позвоночнику. — Что у тебя в руке?

Я пыталась говорить, но язык прилип к нёбу. Из горла вырвались сухие всхлипы. Гоуст сжал меня сильнее.

— Тест на беременность, — ответила я.

На миг он окаменел, не отпуская меня. Пальцы на моём плече вжались глубже, дыхание стало резче. Его глаза расширились за этой чёрной маской.

— Что... — он выдавил хрипло, — какого ...

— У меня есть подозрения. С нашим темпом сексуальной жизни такое ещё как возможно.

Он завис на несколько секунд не говоря ни слова.

— Какой результат? — его зрачки расширенные, полностью слитые с цветом глаз. — Ну?

Моя интуиция вопила: если он увидит результат, всё сорвётся в пропасть и станет хуже. В той точке, где были мы, уже не было пути назад. Скрыть тест не получилось бы. Гоуст всё равно бы ворвался — он чувствует изменения во мне всей своей кожей, вылавливает ложь по паузам между словами. И я тянула секунды, хотела узнать ответ первой, унять пульс, подобрать слова, поставить паузу туда, где меньше шансов, что «машину» сломает. Не позволить результату стать его триггером. Хотела забрать у этого момента право быть оружием против нас.

— Я не смотрела... — шепнула я, и в тот же миг он резко схватил мою руку. Я даже пискнуть не успела, как кусочек пластика забрали из моей ладони.

— Нет, Саймон! — я рванулась вперёд, отчаянно пытаясь перехватить его руку, вырвать тест обратно. — Не смотри!

Его пальцы сомкнулись на моей шее сзади и с силой вдавили щекой в холодную стену. Воздух вышибло из лёгких, я захрипела, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Он держал меня, потому что я мешала ему разглядеть полоски на тесте. Я замерла, слушая, как сердце гремит в ушах.

Несколько бесконечных секунд. А потом сухой звук падающего пластика на пол. И тут же треск, словно ломали кость. Его тяжёлый ботинок раздавил тест в щепки.

Я попыталась оттолкнуться ладонями о стену, вырваться из его железной хватки, но это всё равно, что пытаться противостоять стальному прессу в цеху.

— Ты... — низким голосом, сквозь зубы. — Каждый. День. Принимала. Таблетки. В одно и то же время... — его пальцы ещё сильнее вжались в мою шею. — Аврора

— Мне больно...

— Из долбанной, мать твою, пластиковой, розовой коробочки.

— Да, всё углядел! Она была розовой! Вот только с чего ты взял, что это были противозачаточные?!

Машина снова замерла. Одна... две... три секунды...

— Это... должны были быть они, — в его голосе я впервые слышала растерянность. — Иначе... какого хрена ты не сказала?! Осечек на этих таблетках быть не могло!

— Если ваши бронежилеты дают осечки, то и таблетки тоже!

— Так ты их принимала или нет?!

— Нет!

— А что это было?!

— Витамины для волос.

Он зарычал и резко развернул меня лицом к себе, удерживая за горло. Мне стало ещё страшнее.

— Убери свои руки, я беременна! — должно быть.

Гоуст поймал мои зрачки и со смаком произнёс:

— Нет.

Одно слово и всё рухнуло вниз.

Липкая горечь растеклась внутри за одну полоску на тесте, горечь за его грубую, мозолистую ладонь, сжимающую моё горло, и за эту ярость, что горела в нём, распаляя его, как магма.

Что такого ужасного в том, чтобы иметь со мной ребёнка?

Я вцепилась в его руку, ногти вошли в кожу и оставили кровавую борозду. Он даже не дернулся. Руку отпустил только потому, что захотел сам — не из-за боли. Он её вовсе не почувствовал, продолжал нависать надо мной, загоняя меня в тиски.

— Скажи, Саймон, — начала я, растирая горло. — А будь там две полоски, чтобы ты сделал? Убил меня?

Он шумно выдохнул ноздрями, почти как зверь. Я уже приготовилась к вспышке, но вместо этого он резко повернул голову в сторону пустого угла комнаты, будто там кто-то стоял. Его зрачки метались, бегали, словно он пытался уследить за невидимым собеседником. Он вслушивался.

Мои пальцы на шее замерли. Горечь в груди дополнилось другим чувством — страхом. Ясным осознанием масштаба. Эти его «мы», его внезапные отзвуки на два имени, скачки в настроении, привычка жить по внутренним диалогам. Этот бешеный диссонанс во всём.

Но что если его болезнь глубже, чем мне казалось? Что если это не просто причуда, а вершина айсберга. Я не вижу и десятой доли того, что может всплыть на поверхность.

Я вжалась в стену, затаив дыхание, на цыпочках сделала шаг вправо, надеясь уйти из-под его тени.

Жила на его шее дёрнулась.

Кулак вошёл в стену рядом с моей головой, оставляя кровавый след. От удара штукатурка посыпалась мелкой россыпью.

Я взвизгнула от неожиданности, он схватил меня за плечо и резко вжал в стену. Его глаза метались, зрачки расширялись и сужались.

— Лучше убить, чем оставить тебя живой...

— Что ты такое говоришь? — я не верила своим ушам, меня словно обдало ледяной водой.

— Убить, сгнить самому и не смотреть, как ты подыхаешь от ужаса рядом со мной.

Меня трясло мелкой дрожью, волосы упали на лицо.

— Ты не причинишь мне вреда. Не убьешь, — сказала я на выдохе. — Ты не можешь. Ты обещал...

От этого диалога скручивало низ живота.

— Не могу, — произнёс он то ли с надрывом, то ли с сожалением.

— Саймон, я знаю тебя, — моя дрожащая ладонь накрыла его грудь, и я почувствовала сильные удары сердца под ней. — Мы связаны глубже, чем мы оба можем представить. Ты же меня хранишь и не можешь причинить мне вреда.

— Нихрена ты не знаешь. Потому что мы не позволили.

— Так позвольте! — ответила также во множественном числе.

На его глаза резко легла тень. Несколько секунд он всматривался мне в глаза, затем медленно склонил голову вбок и сказал ровно:

— Предположим. И что будет дальше, Аврора? По твоему мнению. Когда ты окончательно откроешь глаза?

— Мы можем попробовать просто жить и... — я сглотнула и продолжила. — У меня в США или в Англии, мы могли бы...

Он коротко рассмеялся, прервав меня. Холодно и зло.

— Думаешь, узнаешь меня — и мы заживём американской мечтой? Как в рекламе консервов Campbell's? — начал он и моя рука с его сердца безвольно упала вниз. — Что ты там себе вообразила? Что мы будем прекрасной парочкой, ездить на пикники по выходным, а по утрам, перед моей работой, в долбанном офисе твоего папочки, например, ты бы мне делала сэндвичи? А потом гуляла с коляской в парке? Вот так, да?

Он снова рассмеялся. На этот раз протяжно, будто сама картина показалась ему издёвкой.

— Мне не нравится этот тон беседы, — тихо сказала я, меня потряхивало от нервов. — Ты не смеешь так со мной разговаривать.

— Зато мне он нравится, — его хватка только усилилась. — Ты не ответила на вопрос.

— Ты меня пугаешь.

— Да ну? — он усмехнулся. — Ну так и что ты себе навоображала?

— Всё, что представляют себе нормальные люди! — я выпалила, вскинув подбородок. — Потому что я, в отличие от тебя, не просто трахалась! Я думала о нашем будущем! Потому что я полюбила тебя ещё сильнее, чем три года назад. Я не боялась беременности. А ты скинул всю ответственность на меня, так ещё и злишься! Использовал бы тогда презервативы, раз ты такой умный, взрослый и опытный!

Обида разливается и жжёт изнутри. Все это время я терпела его холодность, вспышки злости, его молчание — и всё ради того, чтобы найти ту самую брешь и увидеть моего Саймона в щель: там есть человек, которого можно любить и, главное, которому это нужно. Я терпела, прощала, подстраивалась и дальше любила, потому что знала: он сломанный, ему тяжелее, чем мне. Но сейчас он плюнул в самое святое. Я носила в себе мысль о ребёнке не как о проблеме, а как о будущем, которое нас соединит, сделает его ближе, даст ему шанс почувствовать, что можно не только убивать, но и жить. Для меня это было доказательством, что я готова отдать ему всё. А он раздавил это своими берцами так, будто я подкинула ему змею.

— Не то что использовать гондоны, я бы себя стерилизовал, лишь бы ты не залетела.

Резануло осколком. Я прошептала онемевшими губами:

— Мысль иметь со мной ребёнка настолько тебе отвратительна?

— Да, — спокойно ответил он, глядя на меня с высоты своего роста.

Беспомощные слёзы хлынули из моих глаз.

— А что ж ты тогда трахался, раз так боялся ответственности? Трус!

Его глаза опасно блеснули и он хладнокровно покачал головой.

— Я и правда боюсь, Аврора. Очень боюсь. Но не ответственности. А вот этого, — он постучал пальцем по виску, но я его не слышала, в голове нарастал рёв.

— И это не мешало тебе со мной спать!

— Я бы не вставил в тебя свой член, если бы не та долбанная розовая коробочка.

— А я бы тебе и не дала!

Он легко пожал плечами.

— Я бы сам взял. Языком и пальцами.

— Картье! — я ткнула пальцем в его грудь, как пистолетом. — Порше! Кабриолет Мерседес! БМВ! Вилла в Майами! Шанель! Валентино! Чёрт! Пять колец Картье!

— Да хоть десять.

— Двадцать!

— Договорились.

Щёки пылали, и от горячей волны обиды и злости. Я не ожидала от себя этой ярости — и прежде чем успела сообразить, нанесла ему пощёчину. Под ладонью и пальцами я ощутила ткань его маски. Но ничего не произошло: он не взорвался, не стал орать и не сломал мне пальцы. Он просто смотрел на меня чёрными, равнодушными безднами.

Я замахнулась снова и меня резко схватили за плечи и тряхнули так, что зубы у меня клацнули. Потом ещё — и ещё.

— Какой ребёнок, Рори? Забудь! Навсегда, поняла? У меня он уже есть, и это ты.

— Пошёл нахрен, Саймон! — выпалила я. — И перестань козырять нашей разницей в возрасте. Это удобно только тебе — держать меня в образе школьницы, которую нужно опекать. Но мы давно вышли из этих ролей, не так ли? Мы не просто трахались, Саймон. Мы спасали друг друга, рисковали собой, когда никто другой бы не рискнул. И не из-за денег и не потому что работа. Мы делали выбор, который взрослые люди делают, а не дети! Так что не смей сводить всё к «телохранителю» и «девочке».Ты врёшь себе — на самом деле ты боишься, что у тебя может быть семья, ребёнок, я!

Он прервал меня тем, что сжал мои плечи до кровавых синяков.

— Что я ему могу дать, кроме бабок? — прошипел он. — Ты подумала? Какой, блядь, из меня отец? Чему я могу научить? Как остановить кровотечение при оторванной конечности? Как дышать через рвущийся трахеостомический разрез? Как срывать опознавательные жетоны с окровавленного тела товарища? — он тряхнул меня ещё раз. — Этому?!

— Не этому, так другому. Как защитить себя, как драться, как бросать ножи и чистить ими яблоки так, чтобы шкурка слетала ровной спиралью. Военные такие же люди, Саймон. У них есть жёны, дети, простые ритуалы... да, даже сэндвичи по утрам. Семья для многих единственная причина возвращаться живыми. А ради чего живёшь ты?

Его лихорадочный взгляд прожигал меня насквозь.

— За деньги? Это не про тебя. За адреналин и трофеи? — я мотнула головой. — Ты стал бездушной машиной, которая выучила порядок действий, но забыла, зачем их выполняет.

— Даже если так, Принцесса, нахрена ты мне под кожу полезла? Экзотики захотелось? Я тебе её дал с лихвой.

Его взгляд полоснул по моей щеке. Пластырь от воды и слёз давно отклеился. Он сорвал его и отбросил на пол.

— Воспоминания на всю жизнь останутся, — почти с насмешкой. — Ты не того полюбила, Аврора.

— Я сама решаю кого мне любить, Саймон! И я выбрала тебя! — выкрикнула я.

Он резко навис надо мной и я вжалась в стену.

— Любишь? — вкрадчиво повторил он. — Даже если я тебе скажу, что я не Саймон? Частично только. Если скажу, что какая-то часть меня своей жизнью живёт?

— Гоуст... — прошептала я, скользнув взглядом по белому черепу маски.

Он кивнул.

— Именно. И я не всегда контролирую его. И он — не всегда контролирует меня.

Его пальцы грубо провели по моему подбородку, оттянули нижнюю губу, я дёрнулась, но он сжал скулы, заставляя смотреть прямо ему в глаза.

— А если я скажу, — его голос стал ниже, — что не всегда трахал тебя я. Что иногда это был только Гоуст. Иногда мы оба. Одновременно.

Я пыталась что-то сказать, вот только слова застряли. Воздух в лёгких стал вязким, как смола.

— Да, я псих, — прошептал он почти ласково. — И ты знала об этом, Аврора. Но ведь тебе было любопытно, не так ли, в чем эта ненормальность, — его пальцы нашли вену на моей шее, где бешено бился пульс. — заключается?

— Ты много повидал... война, убийства... — я цеплялась за хоть какое-то объяснение. — У военных бывают травмы, ПТСР, — я нащупывала ледяными руками глубину айсберга, даже не подозревая, что у этой глыбы есть щупальца, готовые схватить меня и утянуть на самое дно.

Саймон запрокинул голову и рассмеялся.

— Травмы! ПТСР! — от его смеха по коже побежали мурашки. — Ну ты вылитая Хэллоуэй.

— Кто это?

Саймон резко прекратил смеяться и впился в меня своим одичавшим, почти нечеловеческим взглядом.

— Ты хоть раз различала, кто именно тебя трахал? Кто тебе лизал? М? — большой палец надавил на артерию, и я сама почувствовала, как бешено стучит сердце. — Только не вздумай сказать, что разницы не было.

— Была, — одними губами прошептала я.

— В чём? — требовательно.

— Гоуст любить жёстко трахать, а Саймон неистово лизать. Иногда они меняются ролями в своих предпочтениях.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. А во мне жила только безумная надежда, что всё это фарс. Метафоры. Игра. Что он поправит меня, объяснит, что это дурная шутка и преувеличение. Что Гоуст это позывной, с которым он просто сросся за годы службы, а Саймон — это имя, которым его могли бы называть близкие, если бы они у него были.

Но реальность налетела чёрной, отрезвляющей волной.

— Одно тело, два человека, — выдохнула я, и Саймон издал короткий смешок.

— Бинго, Принцесса.

Я всматривалась в его глаза и видела за поволокой чёрного янтарные прожилки. Адреналин хлестал по венам остро и холодно, сужая мир до его закрытого лица, которое одинаково чуждо и близко.

— Кто был со мной всё это время? — спросила я, не веря самой себе. Этого не может быть на самом деле...

— Мы оба. Я же тебе сказал.

— А три года назад?

— Гоуст.

Он намотал локон на палец, посмотрел на него, слегка потянул прядь.

— Принцесса без Дракона и не Принцесса вовсе, а так, напомаженная Барби, скучающая в башне по своему холёному Кену. Тебе повезло, у тебя не только Дракон, но и шрамированный рыцарь с припаянной железной маской на лице. Или не повезло... — он поднял на меня взгляд и я сглотнула. — Ты разбудила опасную тварь, вытащила из спячки. И рыцарь теперь только на тебя нюх берёт. Принимай последствия.

— Какие? — с трудом выдавила я.

Он резко вцепился мне в волосы, сжав ладони так, что кожа дернулась, и шумно втянул ноздрями мой запах у виска.

— О да... мать твою, как же ты пахнешь... — протянул как наркоман, дорвавшийся до дозы, придавив меня к себе.

И я такая же ненормальная, как и он сам. Понимая со стороны, что сейчас Саймон пытается напугать меня и в тот же момент он помешан и сильно возбужден. Его возбуждение передается мне, как по невидимой нити, как ток по проводам.

— Гоуст оказался повёрнут на тебе не меньше, чем я сам, — хмыкнул Саймон. — Ты спрашивала, ради чего я живу? — его дыхание щекочет мне шею.

Я кивнула.

Его палец надавил на пульс.

— Ради этого. Гоуст тоже.

Они живут, потому что живу я.

— И ты хочешь, чтобы я выбрала? — я не вполне понимала о чём спрашиваю.

— Даже не думай. За тебя месиво начнётся.

Если они начнут делить меня, он убьёт сам себя.

— Но почему ты пугаешь меня? Почему отталкиваешь? — и я собственный голос не узнаю.

Его тело потряхивает, как-будто знобит. Он поднял голову и мы встретились взглядом.

— Вы мне оба нужны. И я хочу правду, Саймон. Всю, со шрамами.

Он обхватил моё лицо руками:

— Я монстр, Рори... И вместе с Гоустом мы — убийцы. И ничего, кроме убийств мы не умеем. Простая правда. Ты что, ещё не поняла?

— А любовь? Вы знаете, что это такое?

— Наивная, маленькая девочка. Очнись. Посмотри в маску! ЭТО мы. У нас руки по локоть в крови. Горы трупов. Оскал черепа. Давно сдохшее, заточенное под одну функцию. Убивать.

Меня морозит от его слов. Трясёт так, что зуб на зуб не попадает. Взгляд застыл в его глазах. Дикая пауза длинною в вечность, где подо мной земля бешено вращается. И задохнуться от собственной боли, когда понимание режет по нервам.

— Но это же не так. Ты не только смерть. Ты человек, живой. И ты можешь быть нормальным.

Пальцами вожу по маске, заглядываю в его глаза.

— Вы оба — это ТЫ, — вцепилась в его стальные плечи дрожащими пальцами, притягивая его к себе, — Пусть будет череп. Я люблю тебя!

— Замолчи.

— Мы через всё пройдем вместе. Это можно вылечить. Мы найдем лучших врачей, используем все наши связи... Это можно контролировать.

Он глухо рассмеялся, а я продолжала:

— Мы научимся. Вместе. Я люблю тебя. Я так люблю тебя.

Он припал лицом к моему, маска потерлась о щёку, и через ткань я почувствовала его дыхание; он промычал что-то в губы, поцеловал, странно и растерянно.

— Ты настолько во мне, чёёрт... — простонал он, гладя ладонью мой подбородок. — Я сорвусь когда-нибудь по тебе. Сорвусь, и ты не удержишь. И Гоуст не удержит. Никто не сможет.

— Я буду держать из последних сил. Я с тобой.

Он резко отшатнулся от меня, сжал ладонями виски и закричал, скривившись, как от адской боли.

Вдруг перед глазами блеснуло лезвие. Фигура выпрямилась передо мной, нависла сверху. Это был уже не он.

— Убери нож, Гоуст, — мой подбородок дрожал.

— Гоуст? Уже начала нас различать. Похвально, — голос чуть ниже, с ярко выраженным британским акцентом, от которого у меня всегда пробегали мурашки. Теперь я понимала, почему Саймон иногда говорил иначе. Потому что это был не он.

— Это не сложно. Вы разные.

— Не люблю, когда ты воркуешь с ним, делая вид, что меня нет, — он шагнул ближе, я не отступила.

— Я не делаю вид, — прошептала, стараясь держать голос ровным. — Я знаю, что вы оба здесь.

— Значит, различаешь? — в голосе мелькнуло нечто, похожее на интерес.

Я кивнула.

Он склонил голову вбок и прищурился.

— Тогда расскажи мне, как ты нас видишь.

—Ты — часть Саймона. Ты его защитный механизм, оболочка, идеальная машина. И я врала тебе, когда говорила, что не боюсь.

— Почему? — казалось, он удивился моим словам.

— Потому что ты не случайность. Что-то с ним произошло, какая-то рана, которая заставила его надеть маску. Ты — ответ на его боль.

— Думаешь, он более человечный, чем я.

Я кивнула.

— Да. Но это не значит, что я не вижу тебя.

— В любви ему признаёшься...

— Но ведь я и... — я осеклась, когда он кончиком ножа подцепил прядь с моего лба и открыл лицо.

— Всё началось с нас двоих, Рори, — Гоуст направил кончик ножа в пространство между нами. — А Саймон был немым зрителем. Прятался на задворках. Я даже о нём почти забыл. По сути, это он здесь непрошенный гость. Не путай.

Он опёрся ладонями о стену по обе стороны от моей головы, и наши лица оказались в сантиметре друг от друга.

— Я возил тебя в школу, терпел твои выходки, — его горящий взгляд скользнул по моему телу, задержался на груди. — Я знал твои привычки, твои слабости, твой характер, зачастую поганый. Мыл тебе рот с мылом, сворачивал тебя в рогатку, когда ты совсем от рук отбивалась, Принцесса моя. Защищал тебя, пока ты спала и даже не подозревала об этом. Первые жизни начал забирать за тебя именно я.

Он рванулся вперёд, и последнее слово сорвалось рыком:

— И это Я отдал тебе свою кровь!

Каждый нано-миллиметр пространства между нами наэлектризован до предела. Гоуст силён в своей выдержке, но я физически ощущала его чёрную, жгучую ревность. Вот-вот рванёт.

— И делал это не всегда по приказу. И всё равно я только и слышал от тебя... «Саймон, Саймон...» — он резко повернул голову, будто уловил чей-то голос, и спустя секунду вновь посмотрел на меня так, словно ничего не произошло. — Даже кровью своей ты с ним поделилась. Каждой каплей своей вересковой, до одури желанной нами крови, поставила его в такой долг, что он с тобой и не расплатится.

— Кровь я отдавала вам обоим и люблю вас одинаково.

— Не ври мне, — процедил сквозь зубы так, что кончики пальцев сцепило от страха. — Кого больше? Даже детей родители разделяют.

— Не вру! Я тебя полюбила и мои чувства неизменны! А ты меня отверг! Ты хоть помнишь, как уничтожил меня той ночью у виллы?

— Я хотел, чтобы ты была в безопасности вдали от меня.

— Хватит! — выпалила я. — Ты меня не спросил, чего хочу я! Ты прошёлся по мне своими берцами, а Саймон никогда от меня не отказывался! Только пугал меня последствиями... А...а ещё, смеялся со мной — я рассмеялась сквозь слёзы, — смеялся, представляешь? Не знаю где ты там был в этот момент. Саймон он.. хотя бы пытался. А чего хочешь ты? Бросить меня ещё раз под предлогом «безопасности»? Не заставляй меня снова повторять те слова, что ты услышал у виллы. Дай Самойну право голоса!

Его рука с ножом дрогнула, лезвие качнулось к его собственной шее. Гоуст зарычал, будто боролся с кем-то внутри себя. Это Саймон. Он пытался пробиться.

— Саймон, — выдохнула я. Глупо, но я рванулась вперёд, пытаясь выхватить нож. Лезвие полоснуло по ладони, и я ахнула. Кровь закапала на пол.

Глаза за прорезями маски резко расширились. Он опустил взгляд вниз — на каплю крови, скатившуюся с моей руки, на нож, у его шеи. Что-то выдохнул сквозь зубы, но слова утонули в гулком шуме в моих ушах. Пустые глазницы маски вновь впились в меня. Его пальцы с запекшейся кровью сжимали рукоять ножа до побелевших костяшек.

Он отвел от себя лезвие и направил на меня.

— Гоуст, Саймон, не надо... Я прошу вас, — я не знала, кто именно сейчас у руля. А ещё я боялась, что они окончательно слетели с катушек, что мне не удалось достучаться и что меня убьют.

— Открой мои губы, Рори, — раздался ровный, холодный голос Гоуста.

— Я не настроена целоваться. Ты меня пугаешь.

— Сейчас я сказал! — нависая надо мной. — Я хочу НАШ первый поцелуй.

Руки потянулись к краям маски. Пальцы робко взялись за край ткани на шее, подняла её вверх, открывая красивый, чётко-очерченный рот.

И тут же поцелуем впился ледяными губами, и я первый глоток втягиваю его обжигающего дыхания. Ладонями обхватила маску, пачкая кровью белый скелет, жадно ответила, сплетая язык с его, глухо всхлипнула‑простонала.

Сумасшествие и страх сплелись в один холодный узел, и в этой вязкой тьме я утопала в желании распахнуть ноги и отдаться этому психопату.

Но чем яростнее становился поцелуй, тем острее я чувствовала в нём не только жажду, а какой‑то надрыв, почти бешенство: он дышал часто, прерывисто, рвал мои губы всё жёстче, будто хотел вдавить в себя, стереть границы. От голодных толчков его рта мурашки бежали по коже — сначала сладко, а потом холодком предупреждения. Изнутри в нём неумолимо двигалось из страсти в отчаянную ярость.

Я попыталась отстраниться, глотнуть воздуха, подалась назад, но он удержал, пальцы вцепились в волосы на затылке. Сердце сорвалось в гулкий страх; я снова упёрлась ладонями в его грудь, воздух стал тесным.

Он резко прервал голодный поцелуй, чёрные глаза прожигают насквозь.

Гоуст медленно покрутил лезвие в руке, наблюдая за бликами на зеркальной поверхности, и языком слизал алые капли моей крови. Наклонился ниже и провел языком по моей щеке со шрамом. Потом я пойму, что он слизал и мои слёзы.

Ладони дрожали, а в животе шевелилась желчь — горькая смесь ужаса, возбуждения и адреналина.

Я ударила его в грудь, потом ещё и ещё. Слёзы хлестали по щеками.

— Отойди!

— Нет.

— Господи, Гоуст! Отойди от меня хоть на шаг! Ты давишь на меня!

— Я никогда не уйду от тебя.

— Саймон!

— Саймона на помощь зовешь? — прошипел он в ярости — Думаешь, что можно меня скинуть? Хрена с два! Я тебя ему не отдам. Таких договоренностей не было. Либо со мной, либо никак.

— Да нет же! Я называю ТВОЁ имя! ТЕБЯ зовут Саймон!

— Я не делюсь своим, — он меня не слышал.

— Саймон!

— Давай! Зови! — схватил мою руку и насильно вложил рукоять в ладонь, сжал пальцы и наставил рукоять себе в живот.

— Не надо... — жалобно пискнула я.

— Он придёт и я его нахуй убью.

Кончик ножа вошёл в живот Гоуста. Резкая, слепая боль взяла меня за горло: не только потому, что нож вошёл в него, но потому, что это действие рождалось из его воли — он сам воткнул его в себя, а я держала рукоять. Он заставил меня держать.

— Гоуст нет! — прокричала я. — Я не зову Саймона. Я не выбираю. Ты был первым — это правда, и никто не отрицает её. Я хочу вас обоих!

Лезвие шло в его тело миллиметр за миллиметром; каждая секунда отдавалась в груди, как будто по моим венам кто-то проводил тонкую холодную нить и та медленно вскрывала жилы изнутри.

— Есть ты и он, — шептала я, слова звенели от страха, — И всегда будете. А я буду вашей девочкой, вашей Рори, — повторяла судорожно, отводя лезвие от его живота, чувствуя, как он начинает мне поддаваться. — Будь со мной, Гоуст. Будь со мной, любимый...

Сердце билось как безумное, ноги предательски подкашивались. Руки дрожали, во рту стоял привкус металла. Каждый вдох давался с усилием. Шанса на ошибку у меня не было — ставка была жизнь.

— Любимый, ну же... Твоя Рори просит тебя, умоляет тебя, чтобы ты жил! — я захлёбывалась собственным отчаянием. — Будет так, как ты скажешь. Продолжай воевать, убивать, быть солдатом... Но вернись ко мне. А я всегда буду ждать вас у нашего дома. Только ваша. Твоя и Саймона.

Хватка на моих пальцах ослабела и я смогла отвести нож от него. Крови почти не было — только мокрое тёмное пятно на его чёрной футболке.

— Вот так, да, Гоуст, — с облегчением выдохнула я. Но поздно.

Он перехватил нож и лезвие Гоуста скользнуло по моей майке, срезав одну бретельку, затем другую. Ткань сползла, обнажив плечи. Его тяжёлый взгляд пробежался по моей груди, задержался на губах. Он наклонился ближе.

Гоуст собирался заявить свои права на меня прямо сейчас.

Внезапно его шея напряглась. Гоуста схватил кто-то невидимый и сдавил с силой. Клянусь, я видела, как футболка у ворота смялась сама по себе, ткань натянулась, а на бычьей шее Гоуста запульсировали вены. Он издал хриплый стон, согнувшись пополам, и его сильные пальцы вцепились в пустоту вокруг шеи, пытаясь разжать невидимый захват. Саймон. Это был он.

Гоуст рухнул на колени. Он хрипел, пытаясь сбросить с себя его.

— Саймон, оставь его! — я упала на пол рядом, сердце колотилось в груди. Мои кулаки били по его плечам, спине, но он не реагировал.

— Хватит, нет! Не убивай Гоуста! Нееет!

Хватка на его шее сжималась.

— Убив его, ты убьёшь и себя! И свою девочку тоже!

Гоуст замер. Саймон не отпускал, но внимательно меня слушал. У меня был шанс, остановить это безумие. Но на самом деле, я только распаляла его.

Я обхватила ладонями белый череп их маски, заглядывая в чёрные, как бездна глаза:

— Гоуст, я люблю тебя, — сказала я, задыхаясь от слёз. — Ровно так же, как люблю тебя, Саймон. Вам не нужно меня делить. Не нужно драться друг с другом. Рыцарь и дракон, что хотят меня украсть, но вечно оберегают. Вы оба — мои. Это никогда не изменится.

Взгляд Гоуста упал на мои губы и я нервно их облизала.

— Я хочу вас.

Они навалились на меня сверху, придавив своим весом к полу. Горячий язык Гоуста вторгался в мой рот, зубы Саймона кусали мои губы. Полное, тотальное безумие на троих. Они жадно ловили мой кислород, пили меня. Их губы нашли мою шею, и я успела сделать судорожный вдох, когда вместо поцелуя почувствовала укус. Острый и жгучий.

Я задыхалась, стон разорвал горло, и они рыкнули в ответ, прижимая меня сильнее, кусая глубже.

Кровь выступила на коже, и они слизали её, медленно, с хищным наслаждением. Гоуст. Это был Гоуст.

Мы трое пытались отдышаться. Казалось, прошла вечность, пока я хрипела, цепляясь за воздух, а он тяжело дышал над моей шеей. Он поднял голову, его глаза за маской впились в мои, и затем он заговорил, у меня сцепило дыхание:

— Единственный ребёнок, которого Саймон держал на руках, истекал кровью. Зарезанный в Рождество. Вся его семья... мать, брат, жена брата, трёхлетний племянник. Их не просто убили, Рори. Их резали медленно. Дом пропах кровью и хвоей от ёлки, что стояла в углу. Мать лежала у камина, её горло было перерезано так глубоко, что голова почти отделилась. Брат, Томми... его вспороли, как свинью, кишки вывалились на пол, и он всё ещё подрагивал, когда Саймон вбежал. Саймон пытался засунуть их обратно, шептал: «Томми, сейчас... Я сейчас помогу». Кровь лилась сквозь пальцы, тёплая и липкая. Жена брата была в спальне, её лицо изуродовали до неузнаваемости. А племянник... маленький Джозеф, сжимал свою игрушку — плюшевого мишку, когда его проткнули. Саймон нашёл его последним, в луже крови, с ножом в груди. Они все были мертвы. И Саймон... он остался один. Никого, кроме меня.

— Это произошло после плена. Он пытался быть нормальным. И какое-то время мне даже казалось, что у него получается, что был прогресс. Потому что я редко выходил на свет. Но вот Рождество... В тот дом мы вошли оба. Но вернулся только я. Саймон там так и остался. Он сидел все эти годы среди груды костей. В заточении. И это ты... ты вытащила его оттуда.

В горле застрял крик. Паника накрыла волной, горло сжалось. Саймон, которого я знала, на самом деле всё это время был пленником. Картины, что он описал, встали перед глазами: ёлка, кровь, изуродованные тела, и Саймон — один, среди мёртвых, в вечной темнице. Я задрожала, хватаясь за его плечи.

— Мне нечем дышать, — прохрипела я, чувствуя, как мир вокруг начинает расплываться.

И тогда Гоуст слез с меня, не касаясь.

Я пыталась отдышаться, но воздух превратился в острые осколки и каждый из них царапал горло. В ушах стоял звон, в глазах темнело, мир расплывался, и я то ли рыдала, то ли задыхалась.

Минуты тянулись мучительно долго, пока дыхание не начало выравниваться. Слёзы, горячие и солёные, стекали по щекам, смешиваясь с потом. Я едва смогла подняться — ноги подогнулись, тело пошатнулось, и я вцепилась в стену, чтобы удержаться.

А когда открыла глаза — меня обдало новой волной ужаса.

Он стоял спиной ко мне. Солнце давно село, в комнате царил полумрак. Его огромную фигуру била мелкая дрожь. Он то хватался рукой с окровавленными костяшками за маску на затылке, то отпускал её. Его плечи вздымались, дыхание было неровным.

Он бормотал что-то невнятное. Сначала я не могла разобрать, а потом четко услышала... это был его голос, но один с более выраженным британским акцентом. И они оба накладывались друг на друга. По спине пробежал холод:

— Anima, сука, Fracta... Тело ломит. Раз, два... снова. Чинят ударами. Райли не человек, он инструмент. Имени нет... Имя...

Он сжал своё левое запястье правой рукой, размазывая по коже кровь.

— Электрод на руках, на шее...

Гоуст коротко хохотнул:

— Отлично, этим и задушим урода,— ответил он сам себе.

— Пахнет гарью.

— Как мясом на решетке. Не похер ли?

— Не ори. Так они поймут, что пытка сработала.

Они оба были там, далеко — в своих воспоминаниях, в цепях и огне. Их рвало обратно в прошлое, где я бессильна. Моё настоящее не пробивалось сквозь их ад.

Меня скрутило от боли за его мучения. За Саймона, которого ломали. За Гоуста, родившегося из этого пламени, как защитная оболочка, но ставшего клеткой.

И у меня крылья болят, когда мой дракон и рыцарь падают камнем вниз. И я чувствую их падение, потому что вместе с ними лечу в бездну.

— Скоро, любимый. Скоро станет легче. Скоро всё закончится. Потерпи. Ради меня, — в надежде, что я буду услышана.

Его плечи ходят ходуном, будто каждое дыхание рвёт его изнутри. Сквозь маску прорываются хриплые, спутанные слова:

— ...ток по венам... кожу жгут... кости ломают... не кричи... счёт держи...

— Ты сильнее всех, — шепчу я, вцепившись в собственные ладони. — Скоро не будет боли.

— ...не чувствовать. не думать. слушать приказ...

Электроды, ожоги, переломы... Неизвестно ещё что делали с ним... Божее! Его учили не чувствовать боль, превращали в орудие, ломали тело, пока оно не перестало быть человеческим.

Саймон сжал свою голову, и его так пошатнуло, что я думала, он вот-вот упадёт на колени.

— Чёрт, моя голова! — он кричит, скривившись. Он издал долгое, протяжное "мммммм" от боли и сквозь зубы:

— Придёт время, и все они сдохнут, клянусь... Роба — последним, за то, что сделал... Мама, Томми... Нет нет нет... Господиии неет!

Он упал на колени. И я вместе с ним.

— Джозеф... нет. Он ещё подёргивается, он живой...ножка ещё дёргается, он не сдаётся... Томми, вставай! Но зачем? Всё равно... всё равно...ТЫ ОПОЗДАЛ!

— Саймон, Гоуст.... — произнесла я, заставляя себя звучать спокойно, тогда как холодная дрожь била по всему телу. — Я вами. Вы меня слышите? Это всё прошлом. Вы сейчас здесь, со мной...

Они хрипло смеются, звук режет по коже:

— Жалят... больно. Рокко... Долбаная тварь, я сдеру с тебя шкуру. Я больше не боюсь... ха-ха-ха... Хватит меня пугать, сука.

Он снова сжал свою голову и пошатнулся.

— Что, перечитали статейки про ПТСР и теперь считаете себя знатоком человеческой боли? Давайте, расскажите мне, доктор, что там ваши учебники говорят про дрель, про трупный запах, про песок, который скрипит на зубах, когда ты задыхаешься под землёй.

От его слов воздух вырывался из лёгких рваными клубами, острыми краями изнутри разрезало всё, что ещё оставалось целым.

— Я сломаю себе нос, деткаа!!! — напевал он. — Отрежу его и тебе, деткаааа! Я чувствую, злоба, может заставить нас, детка, я чувствуюююю, чувствую, что мучаю тебя! Музыка ахиренная! Захлопнись, Кости!

Кто этооо? Какой из пазлов его жизни сейчас вырывает ему сердце?

— Кости уже давно сдох. Папашу забрал рак. Какая жалость.

— Легко отделался, долбанный псих. Надо было его прибить. Кстати, а ведь гены-то... Гены не вода...Ты себя стерилизовать хотел? Светлая идея.

— Моё солнце, баю-бай, носик в щёку — бац! Посмотри на Рокко, сынулька.

Я тихо выла, закусив свой кулак до крови.

Он обрушил кулак на пол с такой силой, что гул прошёл по доскам, и я от неожиданности упала на спину.

— Бей сильнее! Ты не пробьёшь крышку! СИЛЬНЕЕ!

Ещё один оглушительный удар — и на деревянный пол брызнула кровь.

— Это дубовый гроб! ЕЩЁ!

— Прекратите! — закричала я — Саймон! Неет!

— ЕЩЁ!

Он бил снова и снова, пока вдруг резко не смолк, не схватился за левый бок и не произнёс низким, страшным голосом:

— Я буду держать тебя, пока ты не начнёшь резать. Теперь я с тобой. Я — тень за твоими рёбрами.

— Кабронес! Всё в черепах... Они вокруг, они повсюду! Что выберешь? Подчиниться или поцеловать череп своей матери?

Его ладонь легла на маску, нежно, почти ласково, и он протянул:

— Ммм...мама....

Я не могла больше смотреть, как он мучается. Внутри боль рвала меня на части: за него и за себя, за то, что мы оказались здесь. Было ощущение, будто меня саму погружают в его ад. Я подползла ближе, судорожными пальцами вцепилась в его плечо. Ткань футболки была мокрой насквозь и холодной — его бил озноб.

— Саймон, любимый, это твоя Рори. Гоуст, я тоже здесь с тобой. Родные мои, вы больше не там.

— Рори... — чёрные глаза нашли меня, но смотрели сквозь.

— Она здесь?

— Запах... Вереск. Она здесь. Везде.

— Это её кровь. Тебе кажется, — отвечал он другим голосом.

— Не кажется. Она в нас, — он провёл окровавленными пальцами по груди, будто под кожей торчали иглы. — Её вливали. Её запах на коже, под кожей. Она течёт во мне.

— Тогда... выходит... она — наша кровь.

И я спросила на выдохе:

— А кровь это что?

— Жизнь, — ответили они.

На бесконечные мгновения я затерялась в его его пустом взгляде. Зрачки расширенные, слились с радужкой — сплошная чёрная бездна на фоне белёсой кожи век. Он медленно склонил голову то к левому плечу, то к правому; позвонки в шее хрустнули, как треск сухого льда.

— Скажите что-нибудь, — не произнесла, а прохрипела одними губами.

Он (они?) резко прижал к себе и втянул запах моей кожи у шеи, как наркоман втягивает дорожку. Холодные губы приникли к свежему укусу, который поставил он сам.

— Любимый, вернись ко мне... — дрожащими пальцами провела по его спине, прижимая ближе. — Мы построим свой дом. С большими окнами и высокими потолками. Где-нибудь у речки... но там, где нет комаров. Я хочу высокую качель на дереве, ты качаешь меня, а волосы мои распущены. Ты любишь их распущенными. Ты перебираешь их, расчёсываешь гребнем перед тем, как мы ложимся спать. Каждую ночь, когда ты не на службе, мы занимаемся любовью — или бешеным, жёстким сексом. А утром я готовлю... или ты готовишь завтрак. Английский, с сосисками, яичницей и чаем ройбуш без лимона. Я жду тебя и скучаю, когда ты на сборах. Потому что люблю тебя. И ещё потому, что ты всегда возвращаешься с коробкой туфель Джимми Чу для меня... Только позволь нам попробовать...

Я говорила и говорила свои фантазии о нашем будущем, и казалось, это его успокаивает. Поцелуи на моей шее мягкие, не бешеные, его дыхание размеренное щекотало кожу.

— Рори... — и в моём имени столько тоски и несвойственной ему нежности, что сердце свело в тиски.

Я поцеловала его в губы, а они холодные как лёд.

— Я хочу видеть твоё лицо, — сказала тихо.

Его пошатнуло как от удара хлыста, но я удержала.

— Никто его не увидит. Мы сами его не видим. Не помним, как оно выглядит, — отрывисто выдохнул.

— Позволь мне знать тебя настоящего, Саймон Гоуст Райли.

Он заморгал, глаза покрасневшие с видимыми красными венками на белках.

— Не проси этого, малыш. Вереск моя любимая. Не надо.

И до конца своих дней, я буду корить себя за то, что тогда не услышала эти слова. Я думала, он снимет маску и всё закончится. Как же сильно я ошибалась.

— Саймон... — я дышала медленно, стараясь не спугнуть его, — я не прошу тебя показать раны, только лицо. Не позывной, не маску, не Гоуста. Я хочу знать, кто ты, когда смотришь на меня. Просто ты. Я не боюсь обезображенного лица. Позволь мне быть рядом с тобой по-настоящему.

— Не смотри туда, Рори, — хриплым голосом произнёс, глядя на меня с саднящей болью.

Его дрожащие пальцы глядят моё лицо, волосы. Холодные губы целуют шрам на щеке, лоб, солёные щеки.

— Девочка моя... Ты не должна видеть моё уродство. Только не ты. Не проси меня, умоляю.

— Я люблю тебя. Пожалуйста...

Он глухо зарычал, завыл. Своим лбом к моему лбу приник. Меня всю трясёт, как и его — две одинаково неистовые судороги в одном, сбитом одышкой, дыхании.

— И у нас нет другого выбора?

Он прочитал ответ по взгляду моих глаз. Сначала ничего не происходило, потом я пойму, что он надеялся, что я передумаю, что остановлю его. Он ждал. Но я не сделала этого.

Он сделал медленный вдох, и на выдохе сказал спокойно:

— Я люблю тебя настолько, что готов защищать от самого себя.

— Нееет! — закричала я, когда Гоуст с Саймоном ввели лезвие ножа себе под кожу лица.

Кончик ножа рванул кожу под подбородком, прошёл по щеке, как по тонкой плёнке. Лезвие скользило по краю, сдирая с него лицо полосами. Кровь мгновенно хлынула, залила шею, горло, торс.

— Нееееееет!

Он начал смеяться окровавленными зубами, не останавливаясь двигать ножом. Из края его рта бордовой струйкой стекала кровь.

— Хахахаха!

Смех становился всё громче, как будто именно он подпитывал проклятое лезвие.

— АХАХХА!

И резал.

Я кричала, срывая горло, чувствуя, как собственный крик рвёт связки.

В комнату ввалились Прайс и Соуп, я вижу их округлившиеся в шоке глаза. Всё было расплывчато, как вспышки. Крик, ругань, руки, что хватали его. Помню, как он оттолкнул их всех с такой силой, будто и не человек вовсе.

— Это снова началось! — выкрикнул Прайс, и в ту же секунду Кэрри вонзила шприц в шею Саймона.

Кёниг вцепился в него сзади, кто-то из них — Гоуст или Саймон, я уже не знала — ударил так, что что-то хрустнуло под снайперским колпаком. Они накинулись втроём, давя, пока Кэрри не ввела вторую дозу. Медленно Гоуст начал оседать.

— Рори, неееет! — разнесся его голос, раздирающий меня изнутри, когда я побежала прочь.

— Прими мою любовь! Не уходи! Нееет! — его крик разносился в ушах. — Рориии!

Сжав майку на груди, я оглядываясь по сторонам, пытаясь сориентироваться. Слёзы текли градом, жгли щёки, размазывались по лицу, пока я, захлёбываясь дыханием, вырвалась в ночную пустыню.

Горячий песок взметался вокруг ботинок мелкой стружкой, лип к коже. Я бежала вслепую, пока взгляд не наткнулся на вереницу фар. Ровная линия света вычерчивала в темноте силуэт кортежа. Чёрные джипы стояли в идеально выстроенном ряду. Из одного молча вышли люди в чёрной форме — военный спецназ.

Один из них обратился ко мне:

— Аврора дер Шрёдар-Вандерхорпсен? — без единой запинки. Я кивнула.

— Пройдёмте с нами.

Должно быть, это люди моего отца. Я ничего не соображала, меня трясло, словно било током. Я хотела спрятаться, исчезнуть, ноги сами послушно пошли вперёд.

Мне открыли дверь, и я буквально упала на заднее сиденье. Кондиционер работал на полную мощность, я это почувствовала по холодной ручке двери. Моё тело же не чувствовала ничего.

Когда машина тронулась, меня накрыла прострация. В животе всё переворачивалось, подступала тошнота, в висках стучал гул. Я лежала на сиденье и смотрела через лобовое стекло на яркие звёзды на ночном небе Техаса. Они такие яркие, что казались нарисованными. Красивые, такие далёкие-далёкие...

Взгляд упал на конвоиров: один за рулём, другой рядом. Оба в масках, полностью при оружии.

Тот, что сидел на пассажирском сидении, наклонил голову, нажимая пальцем на маленький тактический наушник в ухе.

— Слушаю, коммандер.

Пауза.

— Да, она с нами.

Он не сводил взгляда с дороги.

— Да.

Короткая пауза.

— Принято, коммандер.

Лёд прошёл по моим жилам. Это не люди моего отца.

И только тогда я заметила, что на их шевронах было чётко вышито —

"ШЭДОУ КОМПАНИ"*

____________________

*"SHADOW COMPANY" - с англ. Компания Теней.