Глава 6: Комплимент с Подвохом и Постоянное Обесценивание

Кресло давило на поясницу, оставляя за собой фантомную боль, словно от вчерашнего удара. Максим зажмурился, втягивая прохладный утренний воздух, который, казалось, нес в себе лишь предчувствие новых, невысказанных требований Анны. Прошедший вечер, когда его планы были безжалостно растоптаны очередным «часочком» для подруги Анны, Ольги, оставил после себя невыносимое послевкусие горечи. Он чувствовал, как его личное пространство сжимается, как мечты и хобби, словно обломки корабля, медленно, но верно тонут в водовороте чужих «сиюминутных» прихотей. Если так пойдет и дальше, подумал он, ощущая, как что-то внутри него холодеет, от меня самого ничего не останется. Он не спал почти всю ночь, ворочаясь и прокручивая в голове каждую реплику, каждый взгляд, каждую уступку, которую он сделал за последние месяцы. Усталость была не физической, а глубоко засевшей, пронизывающей все его существо, словно вечное эхо чужого недовольства. Завтрак давился в горле, а слова Анны, брошенные мельком – «Я сегодня занята, сама не знаю, что делать буду, но...» – только усиливали тревогу. Это «но» всегда означало, что его собственные планы будут аннулированы.

Чтобы хоть как-то заглушить нарастающий внутренний шум, Максим решил нарушить давно сложившийся порядок своих будней. Вместо привычного рабочего ланча в офисной столовой, пропахшей пережаренным маслом и дешевыми специями, он свернул с проторенного маршрута. Шаги сами привели его к небольшой улочке, петляющей в стороне от оживленных проспектов, где, по слухам, пару месяцев назад открылось новое кафе. «Тихий Приют» – гласила резная вывеска над дверью, распахнутой настежь. Изнутри доносился мягкий гул разговоров, перезвон ложек о фарфоровые чашки и притягательный аромат свежемолотого кофе, смешанный с тонкими нотками ванили и лимонной цедры. Максим толкнул дубовую дверь. Она отворилась с легким, приятным скрипом, словно приветствуя его. Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь узкими лучами солнца, пробивающимися сквозь витражные окна и осыпающими золотистой пыльцой потертые временем, но оттого лишь более уютные, деревянные столики. Воздух был теплым и обволакивающим, совсем не таким, как холодная, отстраненная пустота его собственной квартиры. Он вдохнул полной грудью, чувствуя, как напряжение в плечах, словно призрачные руки Анны, немного ослабевает. Надо же, промелькнуло у него в голове, есть еще места, где можно просто... быть.

Он подошел к стойке, за которой, склонившись над стаканом виски, сидел Игорь. Максим моргнул, не веря своим глазам. Игорь? Здесь? Он узнал его не сразу – от обычно жизнерадостного, широкоплечего мужчины осталась лишь тень. Лицо Игоря осунулось, обтянутая кожей кость скул казалась острее, а глаза, обычно искрящиеся добродушием, были потухшими и воспаленными, словно он не спал несколько ночей. Мелкие морщинки, которые раньше были лишь частью его улыбки, теперь прорезали кожу глубокими, грустными бороздами. Светлая рубашка на нем сидела мешковато, как на вешалке, подчеркивая потерю веса. Максим ощутил легкий укол в груди, словно увидел собственное будущее, отраженное в зеркале времени. Как же его жизнь его потрепала, пронеслось в мыслях Максима, Он всегда был таким... цельным.

— Игорь? — голос Максима прозвучал чуть громче, чем он ожидал, разлетаясь по уютному кафе. Игорь вздрогнул, медленно поднял голову, его взгляд долго фокусировался, прежде чем признать в Максиме старого приятеля. На его лице мелькнуло что-то похожее на болезненное удивление, затем оно вновь съехало в привычную маску усталой меланхолии.

— Максим? Какими судьбами? — Голос Игоря был хриплым, словно из горла вытащили последние остатки радости.

— Да вот, решил сменить обстановку. А ты что тут? — Максим присел рядом, заказывая себе кофе и пытаясь уловить хоть какие-то привычные черты в этом уставшем человеке. Возникла неловкая пауза, заполненная лишь фоновым шумом кафе. Игорь тяжело выдохнул, и этот вздох, казалось, вышел не из легких, а из самой его души, тяжелый и бездонный. Он отодвинул стакан, на котором еще виднелись влажные следы от пальцев, и посмотрел на Максима взглядом, полным невысказанного отчаяния.

— Да так... Светлана... — начал Игорь, и одно это имя, произнесенное им, прозвучало как приговор. Он покачал головой, и легкая горечь наполнила его взгляд. — Знаешь, я тут недавно купил новый костюм. Для той презентации, помнишь? Ну, где я... должен был. — Последние слова потонули в воздухе, словно он сам не верил в свою способность «долженствовать».

Максим кивнул, вспоминая разговоры о том важном проекте, который Игорь так долго готовил. Вот оно. От этого проекта, казалось, зависело не только его будущее в компании, но и какая-то давно угасшая искра в его глазах.

— Да, конечно, помню. Как прошло? — спросил Максим, стараясь придать голосу максимально нейтральное, поддерживающее звучание.

— Прошло... нормально. Костюм я купил, на последние. Темно-синий, шерсть, знаешь, такой, дорогой. Примерил его дома, перед зеркалом. Черт, я так давно себя в зеркале не разглядывал. На работе все бегом, дома... не до того. И тут я вдруг увидел... себя. Ну, каким я был. Почти. — Игорь помолчал, словно переваривая это воспоминание. — Я прямо почувствовал, как спина распрямилась, плечи шире стали. И цвет... этот синий, он как-то к лицу, я сам удивился. На секунду, промелькнуло в его воспоминаниях, я почувствовал себя тем парнем, который двадцать лет назад мог свернуть горы, который не боялся никаких презентаций, который верил в себя. Я вышел из комнаты, такой, знаешь... с приподнятым настроением. Впервые за долгое время. А Светлана... — Он замолк, и на его лице промелькнуло то самое, застывшее выражение унижения, которое Максим так хорошо знал по собственным переживаниям.

— Светлана, увидев меня, улыбнулась. Такой, знаешь, широкой улыбкой. И говорит: «О, дорогой, какой красивый костюм! Тебе очень идет этот цвет, прямо к лицу». — Игорь имитировал ее голос, сладкий, почти мурлыкающий. Максим почувствовал, как его ладони слегка вспотели. Он уже знал, чем это закончится. Он видел, как на губах Игоря заиграла горькая, почти невидимая усмешка. — Я тогда так обрадовался. Правда. На секунду забыл обо всем. О недосыпах, о ее вечных упреках, о том, что я, по ее словам, «ни на что не способен». Я подумал: вот оно, наконец-то она меня похвалила, просто так, без задней мысли. Мне показалось, что она меня видит. Ценит. Моя грудь прямо расправилась, я чуть ли не на цыпочки встал от гордости, как ребенок. А она... она тут же добавила. Так, буднично. С легкой улыбочкой, знаешь, такой... «заботливой». — Игорь опустил голову, его голос стал чуть тише, но слова были четкими и острыми, словно осколки стекла. — «Правда, тебе бы под него похудеть, Игорь. А то как мешок висит, не видно всей красоты и качества ткани». И она еще так... погладила меня по животу. Легонько. Но я почувствовал это как удар под дых.

Максим наблюдал, как на лице Игоря, словно по волшебству, угасла последняя искра. Спина вновь ссутулилась, плечи съежились, словно под невидимым, но невыносимо тяжелым грузом. Игорь провел ладонью по затылку, его взгляд уперся в стол, избегая встречи с Максимом. Повисла тяжелая, душная тишина, в которой слышалось лишь отчаянное биение сердца Игоря. Максим ощутил легкое головокружение, словно эти слова, сказанные чужим человеком, ударили по нему самому. Как же это знакомо. Эта сладкая вата похвалы, а потом – укол иглы, пропитанной ядом обесценивания.

— Мое настроение... оно просто мгновенно сдулось, как проткнутый шарик, — прошептал Игорь. — В одну секунду. Только что я был горд, уверен в себе, чувствовал себя на миллион. А потом... потом навалился стыд. Неловкость. Ощущение, что я... какой-то неполноценный. Что костюм хороший, а я — нет. Что это моя вина, что я недостаточно хорош, чтобы этот чертов костюм на мне сидел как надо. Я почувствовал себя каким-то ничтожеством. Мешком, как она и сказала. — Игорь тяжело вздохнул, и его взгляд, наконец, поднялся, встретившись с Максимом. В нем было столько отчаяния, столько подавленной боли, что Максима пробрала дрожь. Он чувствовал, как его собственный желудок сводит спазм, точно такой же, как после разговоров с Анной.

— И это... это ведь не первый раз, — продолжил Игорь, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Это... это постоянно. Каждый раз. Что бы я ни сделал. Куплю новую вещь, покажу ей. Вроде бы хвалит, но потом обязательно добавит что-то, что всё испортит. Я приготовил ей ужин однажды, старался, знаешь. Потратил два часа. Она попробовала, улыбнулась. «Как вкусно, дорогой! Правда, ты забыл добавить...» — и называет какой-то ингредиент, который я и знать не знал, где купить. И сразу я себя чувствую идиотом, который не может элементарный суп сварить. Или я придумал какую-то идею для нашего летнего отпуска. Глаза горят, рассказываю ей. Она послушает, покивает. «О, как интересно! Только... это, конечно, совсем непрактично, Игорь. Куда ты лезешь, не подумав? Мы же не можем себе это позволить, да и кому это нужно?» И все. Вся твоя радость... в пепел. — Игорь провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него невидимую грязь. — Она так делает со всем. С моими идеями, с моими успехами на работе – когда они есть. Даже с мелочами. Я ей говорю: «Слушай, на работе меня повысили, дали сложный проект». А она: «Ой, ну это же не та должность, которую тебе обещали, правда? Да и проект этот, наверное, не очень сложный, раз его тебе дали». И я чувствую, как вся моя гордость, весь мой кайф от успеха... он просто рассыпается в прах.

Максим слушал, затаив дыхание. Каждое слово Игоря било наотмашь, как удар молота по наковальне. Он узнавал Анну, словно видел ее отражение в этом уставшем человеке. Чай без печенья. Уборка с «забытыми» инструкциями и последующее «всё через одно место». «Идеальный» вечер, запланированный ею, и его предложение, которое вызвало слезы и обвинения в эгоизме. Секрет Сергея, который «случайно» выболтан, а потом он сам, Максим, оказывается «обвинителем». Анна действовала тоньше, возможно, менее агрессивно внешне, но суть была та же – методичное обесценивание, выбивание почвы из-под ног, превращение любого твоего порыва, любой радости в ничто. Он вспомнил, как после каждой такой ситуации он чувствовал себя опустошенным, раздраженным, неспособным что-либо понять. Как же я раньше не видел? Это же все одно и то же!

— Она постоянно сравнивает меня, — Игорь продолжил, словно открывая давно запечатанную рану. — «Вот Петя, муж Ирки, он так хорошо зарабатывает, машину новую купил». Или: «Серёжа-то, наш сосед, как за собой следит! В тренажерный зал ходит, а ты...» — Он провел рукой по своей макушке, там, где волосы заметно поредели. — «Да и лысина эта... как же она тебя старит». Сначала я пытался отшучиваться, защищаться. Говорил, что Петя – это Петя, а я – это я. Что я хожу на пробежки, стараюсь. Но потом понял – бесполезно. Каждый ее «комплимент», каждая «забота» о моем здоровье или внешности, каждый ее «совет» всегда сводился к одному: Ты недостаточно хорош. Ты не такой, как должен быть. Ты не дотягиваешь. Это как медленно, по капле, спускать воздух из воздушного шарика. Вроде бы ничего страшного, но в конце концов от шарика остается только сморщенная тряпочка. Так и я. — Игорь горько усмехнулся. — Я стал избегать зеркал, перестал покупать себе новую одежду, не ищу никаких повышений на работе, чтобы не дать ей повода для очередных «сравнений». Зачем? Все равно она найдет, к чему придраться. Лучше уж ничего не делать, чем получить новую порцию унижений.

Максим слушал, и по его спине пробежали мурашки. Он видел, как Игорь сжимается в себе, как его взгляд становится совершенно пустым. Он чувствовал, как его собственное сердце сжимается от боли и узнавания. Эта тихая, постоянная, изматывающая война, которую вела Светлана, была такой же, как у Анны. Только Светлана, казалось, довела ее до совершенства. Она не кричала, не скандалила, не ставила ультиматумов. Она просто обесценивала, словно отрывая кусочек за кусочком от души Игоря, пока от нее ничего не осталось. Это был не удар по лицу, а тысячи маленьких булавочных уколов, которые, в конце концов, приводили к полному оцепенению. Игорь, который когда-то был воплощением жизненной силы и оптимизма, теперь казался изваянием из камня, разъеденного кислотными дождями постоянного обесценивания.

— Я уже давно не радуюсь ничему, — слова Игоря прозвучали как эпитафия. — Ни новой покупке, ни успеху на работе, ни встрече со старыми друзьями. Потому что я точно знаю: за каждой такой радостью неизбежно последует очередное «но». Очередное обесценивание, которое лишит меня всего удовольствия, вывернет наизнанку, заставит чувствовать себя еще хуже, чем было. Зачем пытаться, если финал всегда один? Зачем стремиться к чему-то, если твои достижения будут высмеяны, а твои желания – названы глупостью? — Он отхлебнул виски, и по его лицу пробежала судорога. — Единственное, к чему я стремлюсь – это к тишине. Просто чтобы она ничего не говорила. Чтобы не было этих ее «комплиментов». Этих ее «забот». Просто тишина. Но и ее нет.

Максим кивнул. Он понимал это стремление к тишине. К пустоте. К ничему, лишь бы не чувствовать эту постоянную, гнетущую вину, это удушающее чувство неполноценности, которое, словно плотный туман, оседало на душе после каждого общения с Анной. Он ощутил жгучую боль в груди – за Игоря, за себя. Они оба были в этом, только на разных стадиях. Игорь был уже загнан в угол, заперт в этой «золотой клетке» многолетних манипуляций, где каждый его порыв, каждое желание разбивалось о стену обесценивания. Его руки беспомощно лежали на столе, словно у человека, который давно сдался. В его глазах читалась такая бездонная, непроходящая печаль, что Максиму стало не по себе. Он видел родственную душу, но пока не осознавал до конца, что эта родственная связь – это следствие схожих ловушек, в которые они оба попали. Чувство безысходности, исходящее от Игоря, было почти осязаемым, густым и липким, оно окутывало Максима, заставляя его самого почувствовать, как он тонет в этом же болоте.

Игорь медленно поднял стакан, его пальцы слегка дрожали. Он поднес его к губам, отхлебнул кофе. Его взгляд скользил по столу, словно он искал ответы в чашке, но находил лишь отражение своей подавленности. В этом глянцевом, темном пятне на дне, Максим видел признание того, что жизнь Игоря превратилась в бесконечную череду обесценивающих «комплиментов», каждый из которых, словно стальной коготь, разрывал тонкую ткань его самооценки, оставляя лишь шрамы и глубокую, ноющую пустоту.