41. Потерянные воспоминания

Два дня прошло как в бреду. Я чувствовала себя так плохо, что не могла встать с кровати.

Том так и не позвонил. Я представляла его в объятиях Шантель, – детективом, с которым он теперь работает в Берлине, – потерявшего счет времени и забывшего обо всем на свете, включая меня. Размышляла о том, что, вероятно, я знала его куда хуже, чем думала. Вспоминала о том, как соблазнительно и роскошно выглядела Шантель в своем бархатном персиковом платье и сумочкой «Шанель» через плечо…

Черт возьми, я бы могла потягаться с ней. Даже могла бы дать ей фору. Я не побоялась бы сражаться за то, что должно быть моим. Я могла быть отчаянной, дерзкой, смелой, нахальной, без винтика в голове…

Но не сейчас. Не на шестом месяце беременности. С отекшим и изменившимся телом. С ребенком внутри, которого зачала от врага семьи. Со странным чувством вины, от которого я никак не могла избавиться.

На третий день, рано утром, дочь так сильно пихнула меня своей маленькой пяткой, что я согнулась пополам. Это было похоже на знак, что пора взять себя в руки, прекратить лить слезы и как-то жить дальше. Я передумала называть дочь Никой и впервые с момента беременности полезла в интернет искать другое имя. Одолжила у Рейчел денег и расплатилась со всеми долгами.

***На четвертый день моя сестра Агнес позвонила мне ранним утром, когда я еще не выбралась из кровати. Обычно ей не позволяли говорить со мной, а сама она никогда не нарушала родительские запреты, так что я немало удивилась. Ее голос звучал тихо и гулко, словно она прикрывала трубку рукой.

— Уиллоу, мне страшно, — сказала она со всхлипом.

— Милая, что случилось?

— Мама странно себя ведет.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, приподнимаясь на локтях.

— Она не встает с кровати. Ее лицо страшно бледное, как бумажное. И еще она стонет…

— Можешь дать ей трубку?

— Она не сможет удержать ее в руке и ответить не сможет тоже.

— Что ты имеешь в виду? Она спит?

— Она не спит, ее глаза открыты. Но она не говорит со мной.

— Ты папе об этом сказала?

— Да, он ответил, что мама просто устала, но скоро отдохнет, и все будет в порядке.

— Папа дает ей какие-то лекарства?

— Нет. Но мистер Флинт дает…

Флинт был нашим семейным врачом. Когда-то он был профессиональным хирургом, но потерял лицензию после того, как подсел на опиаты и принялся подделывать рецепты. Отец платил ему бешеные деньги, а тот делал для него работу, которая избавила бы отца и его людей от посещения госпиталей. Врачи обязаны сообщать в полицию об огнестрельных ранениях, а отцу иметь дело с полицией не слишком хотелось. Поэтому Флинт был для него просто находкой.

— Агнес, ты можешь дать Рейчел кое-что? В ее комнате есть коробка с лекарствами. Там же есть таблетки в голубой бутылочке, которые дают при отравлениях. Ты сможешь растолочь таблетку в ложке с водой и дать Рейчел? Если получится, то дай несколько. Сделай это. У тебя получится. И не волнуйся, я скоро приеду и разберусь, что к чему.

После разговора с Агнес я позвонила Сэму, который наконец-то взял трубку.

— Мне нужна твоя помощь, — взмолилась я и рассказала о звонке Агнес. — Я боюсь за Рейчел. Не знаю, в чем дело, но Флинт явно дает ей какую-то наркоту. И явно по распоряжению отца, потому что Рейчел ведет себя, как овощ, а отец не паникует.

— Могу приехать, но только через три часа.

— Ты не в городе? — дошло до меня.

— Да, — ответил он.

— С Дженнифер? Вы помирились? Я звонила пару раз, и вы не брали трубки… Слушай, мне жаль тебя отвлекать, но, пожалуйста, приезжай поскорее. Я бы взяла с собой Билла или Андри, но охранники их не пустят дальше въездных ворот.

— Как насчет Тома? — спросил Сэм.

— У Тома очень важные дела с Шантель, он исчез с горизонта пять дней назад.

— С Шантель? — переспросил он. — Детективом?

— Не спрашивай… Просто приезжай.

— Шантель сейчас на Тенерифе с каким-то бородатым коротышкой в «Баленсиаге», который точно не выглядит как Том. Знаю, потому что она у меня в «Инстаграме».

— Что? — выдохнула я. — Ты уверен?

— Сброшу тебе ее «Инсту», убедись сама.

***Уже через полчаса я стояла на пороге квартиры Каулитцев, где обычно был Том, когда задерживался на работе. Дверь была не заперта, и я просто вошла внутрь. Там никого не было. Никаких признаков жизни. Ни влаги на стенках душевой кабинки, ни крошек на столе, ни одной влажной губки в кухонной раковине. Все осталось таким же, каким было пять дней назад.

Однако мое внимание привлекло множество мелких осколков возле каминной полки: разбитые фоторамки валялись на полу. А сами фотографии, на которых был запечатлен Том в детстве с братом и матерью, исчезли. В день моего последнего визита все рамки были целы, стекло на полу я уж точно заметила бы.

Я написала Шантель с просьбой связаться со мной. Потом вызвала полицию и заявила о пропаже Тома. Полицейские составили протокол, расспросили меня обо всем и велели ехать домой, с опаской глядя на мой живот. Я рассказала им о звонке Агнес тоже и попросила совета. Они ответили, что могут проверить, что происходит в доме моего отца, но им понадобится ордер, чтобы попасть внутрь. А получение ордера займет несколько дней.

Твою мать.

Шофер по-прежнему ждал меня снаружи. Я попросила его отвезти меня к дому отца.

— К Хардингам? — переспросил он.

— Да, — кивнула я.

— Я не повезу вас туда. Это распоряжение Тома.

— Да неужели?

— Мне жаль, мисс. Куда угодно, но только не туда.

— Ладно, — сквозь зубы сказала я. — Тогда поехали домой. Домой к Каулитцам. Хотя нет, подождите, я забыла кое-что в квартире Тома...

Я вышла из машины и снова зашла в подъезд. Нашла дверь, ведущую к пожарному выходу, вышла на другую улицу и поймала там такси.

Аллилуйя, новый таксист больше не задавал вопросов и за денежки был готов отвезти меня даже к серийному маньяку.

***На пороге меня встретил сам отец. Видимо, охранник, следивший за камерами на территории нашего дома, успел доложить ему, что сама блудная дочь явилась к нему в гости. На отце была серая футболка с двумя большими темными пятнами под мышками и штаны из джерси с вытянутыми коленями. В его пальцах дымилась сигара, лицо было небритым, и вообще он выглядел так, словно только что закончил жать штангу. Ну или тягать кирпичи во дворе. Неряшливо, мрачно и изможденно. Может, наконец решил заняться спортом…

— Мне нужно поговорить с Рейчел, она дома? — просила я. — Я пыталась дозвониться, но не получилось.

— Рейчел приболела, — ответил он, выпуская мне дым в лицо и сверля меня ледяными глазами.

— Что-то серьезное?

— Мигрень.

— Тогда могу я повидать Агнес?

— Агнес в гостях у подружки.

— У какой?

Отец прищурился, лениво улыбаясь.

— У Марии.

Я не могла вспомнить девочку с таким именем, хотя Агнес рассказала мне обо всех своих подругах, когда приезжала на остров.

Отец снова поднес сигару ко рту, и тут я увидела, что в лунках его ногтей запеклись бордовые корки. Словно он красил что-то краской, а потом не смог хорошенько отмыть руки. Кожа на его костяшках была стесана. И еще я увидела пятна на его матерчатых туфлях, которые он носил дома. Тоже все в темно-бордовых пятнах.

Я запаниковала, меня бросило сначала в жар, потом в холод – и отец заметил это.

— Заходи, Уиллоу, выпьем чаю.

— Мне пора, в другой день. — И я развернулась, подчиняясь своему внутреннему голосу, который вопил мне: «Беги прочь, тащи сюда полицию, заяви на отца, он страшно избивает дома кого-то, и ты знаешь кого! А Рейчел дает наркотики, чтобы та не помешала ему!»

Но отец внезапно схватил меня, зажал мне рот и втащил в дом. Я попыталась вырываться, но он вынул что-то из кармана и приставил к моему боку:

— Ты же не хочешь раньше времени встретиться с твоей дочуркой?

Я замотала головой, тут же прекратив сопротивляться.

— Ну вот и прекрасно. Успокойся. Давай попьем чаю. Или, может, лучше виски со льдом? Идем…

Он потащил меня на кухню, вынул из шкафа наручники и застегнул их на моих запястьях. Потом открыл шкаф и плеснул в стакан большую порцию виски.

— Где же лед? Ах да, рефрижератор сломался, и теперь лед у нас есть только в подвале. Пошли со мной.

— Я не пойду туда…

— Тогда поползешь? — ответил он, снова вынимая нож.

Вид оголенного лезвия подействовал на меня лучше любого аргумента. Я пошла за ним, едва держась на негнущихся ногах. Пару раз почти грохнулась на темные ступеньки. Руки были сцеплены за моей спиной, и я не могла схватиться за перила.

В подвале было сумрачно и холодно. Отец хранил здесь вино и хамон. Сюда же приносили произведения искусства, которые предназначались для перепродажи. Статуи Святых Дев, масляные полотна, настенные распятия заполняли собой все помещение. В детстве я любила здесь прятаться и есть украденные с кухни сладости. Но сейчас это место внушало мне почти животный ужас.

Отец щелкнул выключателем, и я отшатнулась к стене, едва не теряя сознание.

Посреди подвала стоял стул, на котором сидел то ли человек, то ли привязанный к стулу труп. На его теле не было живого места. Сплошные раны, ссадины, гематомы, запекшаяся кровь. Сквозь толстые корки на груди я рассмотрела очертания чертополоха и опустилась на колени, задыхаясь от шока и слез.

— Хочу, чтобы ты увидела, что я обычно делаю с предателями. И как милосерден и терпелив я с тобой – предавшей меня дочерью.

Том медленно поднял голову, и я едва узнала его. Его прекрасное лицо отекло и почернело от ударов. Ему раскроили лоб, и теперь на нем зияла глубокая рана. Нос был сломан, и я заплакала, не в силах поверить тому, что вижу.

Пять дней его избивали и мучили, пока моя фантазия не позволяла мне предположить что-то гораздо более ужасное, чем измену. Пил ли он, ел ли он, долго ли еще продержится?

— Что он сделал? — выдохнула я.

— О, ты не знаешь?

Я покачала головой, не догадываясь, о чем он.

— Выродок Каулитцев вынюхивал информацию, находясь с тобой. Он проверял твои телефоны, пока ты спишь. Он следил за тем, кому ты звонишь, и потом докладывал информацию своим людям, Уиллоу.

— Что? — выдохнула я, ушам своим не веря.

— Приветствуй ее, — повторил отец и выплеснул из стакана алкоголь на его израненное тело. Харт вздрогнул от боли и застонал, пытаясь уклониться от обжигающей его раны жидкости. — Скажи ей «Здравствуй»!

— Здравствуй, Уиллоу, — прохрипел он не своим голосом, не в состоянии даже толком открыть глаза – так сильно они отекли.

— Отпусти его, — взмолилась я. — Он не сделал тебе ничего плохого, не подставил, не предал! Он просто хотел прекратить войну, как и я! Он ничего не проверял, потому что поддерживал меня!

Отец рассмеялся и бросил стакан на пол. Тот разлетелся на мелкие осколки. Он поднял с пола кусок стекла и посмотрел сквозь него на лампочку. Потом приставил осколок к горлу Тома.

— В мире так много вещей, для которых можно использовать свой язык, Каулитц, — усмехнулся отец, повторяя когда-то сказанные Томом слова. — Молиться, проповедовать, восхвалять Господа, утешать страждущих. Жаль, что вместо всех этих благих дел твой язык только и делал, что вешал мне лапшу на уши да ублажал шлюх. Пожалуй, я отрежу его и пришлю твоей родне в коробке на бархате. Я так люблю делать подарки со смыслом…

— Отец, я сделаю все, — взмолилась я. — Только отпусти его!

— Прекратишь жить во грехе? Выйдешь замуж за праведника? Или нет, еще лучше: уйдешь в монастырь до конца дней?

— Да!

Отец почесал подбородок.

— Что, если его жизнь стоит большего?

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты сделала аборт, — сказал он, медленно подходя ко мне и заставив меня попятиться назад.

— Я н-не могу. Это младенец, это человек. И ты же христианин, ты не можешь убить невинную душу.

— О, у тебя в животе не ребенок, милая, это дитя Молоха. Он родится с раздвоенным языком и рогами. И не так, как рождаются дети, он распорет твой живот рогами, прежде чем выйти.

Передо мной стоял сумасшедший, по которому плакала психиатрическая больница, но я взяла себя в руки и хладнокровно ответила, надеясь, что он внемлет:

— Я делала УЗИ. Это обычный ребенок. Я клянусь тебе Богом. Я найду фотографии, и ты убедишься, что…

— Да что ты знаешь о Боге, чтобы клясться Им? Что?! — рассвирепел он. — Столько лет ты пыталась узнать Его, но так и не смогла постигнуть своим мышиным мозгом!

Том поднял голову и прохрипел:

— Ты убьешь свою дочь, сукин сын. Такие вмешательства не делаются в подвале врачами без лицензии.

— На все воля Бога, а я – его орудие. — Мой отец шагнул к Тому, откинул его голову и снова приставил кусок стекла к горлу. Крохотные капли крови выступили там, где стекло впилось в кожу. Я подбежала к отцу и упала перед ним на колени:

— Я согласна, я согласна на аборт! Оставь его в покое! Оставь его!

— Вот и договорились, — кивнул мне отец, бросая стекло на пол. — Ты увидишь своими глазами, что внутри тебя звереныш, утыканный шипами, и что я спас тебя от страшной участи растить Антихриста.

Из полумрака смежного помещения вышел Флинт в засаленном халате и протянул мне руку. Вот оно, истинное порождение дьявола: седые волосы, серое лицо со светящимися в полумраке белками глаз, сухая кожа, похожая на пергамент.

— Уиллоу, нет, — застонал Том, обращая ко мне израненное лицо. — Не соглашайся на это!

Я стиснула зубы и повернулась к отцу.

— Поклянись мне всей своей мафией, что отпустишь Тома. И больше не будешь давать наркотики Рейчел. Поклянись.

— Клянусь, — ответил отец. — Ради такого дела…

— Уиллоу! — взревел Том, раскачиваясь на стуле. — Твоя жертва будет напрасной! Зачем ты хочешь спасти меня? Я никогда не любил тебя. Никогда. У меня не получалось испытывать к тебе ничего, кроме жалости и банальной похоти.

Флинт подошел ко мне, и я вздрогнула, когда его пальцы сжали мое плечо. На груди Флинта болтался крестик на нитке, и отчего-то мне захотелось сорвать его.

— Когда ты ушла, я занялся с Шантель любовью! Слышишь? — выпалил Том. — Прямо на том самом месте, где забавлялся с тобой за минуту до ее прихода. И еще я был с ней в ту ночь, когда тебя похитил Билл. Пока ты ждала меня дома с ужином, я трахал другую в гостиничном номере.

— Том, пожалуйста…

— Этого по-прежнему не достаточно, чтобы тупая овечка внутри тебя поверила? — хрипло рассмеялся он. — Я всегда, всегда был с моей семьёй заодно. Билл – мой родной брат. Почему, думаешь, я не явился за тобой, когда он похитил тебя? Потому что мне было все равно. И еще у меня были дела поважнее. С Шантель.

— Замолчи! — заорала я ему, стряхивая с себя руку Флинта и отскакивая от мерзкого старика. — Не делай все хуже, чем оно есть! Я хочу сохранить в сердце любовь к тебе, а не ненависть, идиот!

— Боже, какая драма, — улыбнулся мой отец. — Флинт, ты слыхал?

— Сукин сын, — выдохнула я. Глаза жгло, слезы покатились по лицу. — Какой же ты сукин сын! Да катись ты к черту!

Я повернулась к отцу, утирая катившиеся по лицу слезы:

— Сними с меня наручники! Я хочу просто врезать ему! Врезать ему за все! Подонок!

Отец расстегнул мои наручники, блаженно улыбаясь и явно предвкушая зрелище. Я подошла к Тому и пнула ножку стула, к которому тот был привязан.

— Ты хотел сделать мне больно? У тебя получилось. А теперь я сделаю больно тебе. Сначала отрежу твой язык, чтобы ты больше никогда не смел называть меня аспидом. А потом член, чтоб ты больше не смог трахать эту паршивую суку! Отец, дай мне нож!

Он недолго думая протянул мне клинок – тот самый, которым угрожал мне. Я взяла нож, разглядывая Тома в упор.

— Лучше просто перережь ему горло, — сказал мне отец, склонился над Томом, схватил его за волосы и откинул голову. Пытки доставляли моему отцу удовольствие. Кто знает, может, именно по этой причине внашем доме было так много распятий и картин, изображавших ад…

Том смотрел на меня расширенными красными глазами. Но в них не было ужаса, только бесконечная усталость. И еще любовь. Словно умереть от моей руки было бы для него счастьем и избавлением.

Я сжала нож крепко-крепко. Он больше не был вещью, предметом – теперь он был продолжением меня. Смертоносным жалом, заточенным когтем, острым клыком. Последним шансом на спасение. Я задержала дыхание, резко развернулась, и моя рука, словно атакующая змея в броске, вонзила нож в живое тело, в живую плоть…

Кровь хлынула на мои руки. Отец потерял равновесие и рухнул на колени, прижав ладонь к шее. По подвалу раскатился его хрип, кровь заклокотала в его горле.

Я осела на пол, не в силах поверить в то, что сделала.

Я убила своего отца.

Я его убила, как в том страшном предсказании, о котором он то и дело вспоминал…

— Уиллоу, — послышался голос Тома. — Уиллоу, не смотри на него. Дай мне нож!

Отец глядел на меня расширенными от ужаса глазами, прижимая руку к горлу. Сквозь пальцы жирными густыми потеками струилась кровь. Его футболка на груди стала черной и блестящей. Он пытался что-то сказать мне, но вместо слов изо рта его тоже вытекала кровь.

— Уиллоу! — взревел Том за моей спиной. — Бога ради! Не смотри туда! Думай о ребенке!

Я помогла Тому освободиться, взялась за затянутые на его запястьях веревки, но мои руки так тряслись, что я смогла распилить только одну из них. Потом нож упал на пол, и, наклонившись за ним, я больше не смогла подняться. Все вокруг словно потонуло во мраке.

Кажется, я на пару минут потеряла сознание, потому что не могла вспомнить, как оказалась у Тома на груди. Он уже донес меня до ступеней, ведущих наверх из подвала, прижав к себе так крепко, что я едва могла дышать.

Потом он остановился у первой ступени, сел и стал приводить меня в чувство. У него не осталось сил тащить меня наверх. Ему нужно было, чтобы я попыталась встать, но мои ноги внезапно превратились в два капроновых чулка, набитых тряпьем.

— Уиллоу, — хрипло зашептал он, погладил мое лицо, заглянул в глаза, которые мне стоило огромных усилий держать открытыми. Его губы были так разбиты, что я даже не могла бы поцеловать его: побоялась бы, что причиню лишнюю боль. Его глаза так затекли и распухли, что сейчас я бы с трудом угадала их цвет. Кожа была почти черной от гематом…

— Детка, нам нужно уйти отсюда. Сейчас. Прошу тебя.

— Я убила его, Том...

— Ты спасла себя и свою дочь! И меня. И бог знает еще сколько людей! Помидорка, моя девочка, тебе нужно помочь мне. — Он взял меня за подбородок и развернул к себе мое лицо, которое снова и снова поворачивалось к тому месту, где в луже крови лежал мой отец.

— Ты спасла нас всех, и я люблю тебя за твою отчаянную смелость, слышишь? — снова сказал Том. — Люблю тебя. Бесконечно. Когда придет время и мы отправимся на небеса, ты будешь не просто ангелом. Архангелом. Но это будет не сегодня и не завтра, а через много-много лет. Поняла? Идем. Нам нужно уйти отсюда…

Том обнял меня за плечи, но стоило нам подняться, и мы услышали металлический щелчок затвора. Чья-то длинная тень упала нам под ноги. На лестнице, ведущей в подвал, стояла Рейчел с оружием в вытянутой руке. На ней была длинная рубашка, облепившая ее тело, свет лился из открытой за ее спиной двери, и казалось, что вся она окутана сиянием, как ангел, который явился за нами. Черное дуло – око вечности – смотрело прямо на нас.

— Рейчел, опусти оружие, — сказал Том, закрывая меня своим телом, заталкивая меня трясущимися руками за свою спину. — Это не то, что ты думаешь. Это была самозащита… Рейчел!

Удушающая паника сжала мое горло. Я почувствовала, как моя дочь шевельнулась внутри. Ей тоже было страшно, мой страх передался ей тоже… В последней попытке успокоить ее я обняла рукой живот, шепча ей, что все будет хорошо. Что мы вместе, а остальное уже не важно. Ничто не важно. Ни направленное на нас дуло пистолета. Ни судьба-психопатка, которая не выпустит нас отсюда. Ни смерть, что ходила все эти годы по моим пятам и вот наконец догнала…

Мы все равно будем вместе. Живые или мертвые.

— Рейчел, — повторил Том, бросаясь к моей мачехе, но больше ничего не успел сказать.

Грохнул выстрел, потом второй. Сизый дым окутал нас. Мой ребенок испуганно дернулся внутри.

Ты можешь изгнать меня, Господи, в преисподнюю. Можешь не пустить на порог рая. Можешь наказать, как только хочешь, за непокорность, за отречение, за то, что перестала в тебя верить. Но моя дочь чище Твоего самого чистого ангела. Она прекраснее всего, что есть в Твоем раю, и невиннее всех праведников вместе взятых.

И ее Ты не можешь не принять!