39. Змея.

The day after. 7 A.M.

Выстрел. Кровь. Страх. Безжалостный крик.

Безумие.

Месть.

Вспышки повторялись, с каждой, момент изменялся. Я стреляю в него, а потом всплывает момент, когда они убивают мою дочку. Медленно мучительно ее ранят, бьют, срезают кожу. Затем оставляют смотреть на это зрелище, чтобы я окончательно поплатилась за свои грехи.

Страх перемешался со злостью. Я отчаянно попыталась сделать хоть что-то, чтобы ее спасти, но бездыханная девочка не реагирует на свет, ее пульс не бьётся, а грудь не вздымается, когда она дышит. Я кричала, но крик безшумный. Звон в ушах, и отчаяние снова заполняет грудь. Я опустилась на пол рядом с ее кроватью и рыдала так сильно, что у меня сорвался голос. Она умерла. Ее убили.

Я вскочила с кровати, огляделась  и поняла, что новый страшный сон преследует меня уже на протяжении месяца. Каждый из них, словно заставляет понять, что я ещё пожалею об убийстве Николаса Гриффина. А потом останусь одна, закипая от любви к своей будущей малышке и Тому.

Миновал март. Я не выходила из квартиры Тома уже пятый день, так как сторого настрого мне запретили делать это. Он постоянно бывал на своей новой работе, и паралельно участвовал в жизни своего клана. А что оставалось делать мне? Только следить за тем, что моя малышка в порядке и с ней ничего не случится.

Со своей семьёй я не связывалась до сих пор кроме Рейчел, которая болтала со мной обо всем. Однажды мы даже поссорились из-за того, что я не рассказала ей про свою беременность. Конечно, по голове меня никто не гладил, однако только Том и Билл поддерживали в этом и всячески помогали, если вдруг понадобится.

Тело убитого Николаса Гриффина до сих пор не нашли. Все СМИ говорят о том, что он бесследно пропал. Камеры с его последним появлением резко обрываются, и никаких следов больше нет.

В моих снах меня охватывают кошмары, и я оказываюсь запертой в лабиринте страха. Темные коридоры будущего заполняются врагами, а каждый шаг кажется роковым. Я бегу, попытаясь ускользнуть от врага, чье имя находится на каждом изгибе сна. В каждом мгновении, скользящем в моей подсознательной мысли, я осознаю, что нахожусь в состоянии угрозы. Я поплачусь за убийство Николаса Гриффина. И однажды это время настанет.

Мой страх окутывает меня, где бы я ни была. Он ткает паутину испуга вокруг каждой моей мысли и оставляет сомнения, которые постепенно перерастают в что-то большее. В движении, мои мысли непредсказуемы - одна секунда, радость и надежда, следующая - тень и тревога. Жизнь в этом сложном танце на ниточках, держащих меня в равновесии.

Но в моем хрупком состоянии есть светлое пятнышко от эмоций. В моей жизни есть Том, мой спутник, который делает мои ночи особыми. Мы устраиваем пышные ужины, которые кажутся битвой изобилия, обнимаемся на диване, забывая о времени и мечтая о беззаботных моментах. В пространстве, где боли спины и тревоги накладывают на меня свои печати, есть место для радости.

— Уиллоу, что-то случилось? — пробормотал Том, увидев, что я не сплю. В последнее время он часто уставал в офисе отца, где получал самые сложные задания, вплоть до новых навыков стрельбы.

— У тебя телефон звонит. — ответила я.

— Ответь, пожалуйста. Кто там? — попросил он, переворачиваясь на спину.

Я взяла телефон Тома с тумбочки и увидела, что в столь раннее мог звонить только один человек.

— Билл. — Я протянула телефон ему в руки, отвечая на звонок и стала слушать, о чем они говорят.

— Ты чего так рано звонишь? У меня ведь выходной сегодня... — пожаловался Том, перекатываясь обратно на бок, и закрывая глаза, что-то мыча Биллу в ответ. — Как нашли?

На моих глазах лицо Каулитца поменялось в один миг. Он широко распахнул глаза, вскочил с кровати и начал вспешке натягивать одежду, попутно приказывая Биллу какие-то вещи.

— Что случилось? — спросила я, когда Том уже сбросил звонок.

— Гриф нашел тело Николаса. Я поеду на опознание как свидетель. — отчеканил Том и его слова мне вдруг показались началом конца.

***В общем, дела с Николасом Гриффином уладили. Никто меня не подозревает кроме Ахмада и Грифа. Они объединились и теперь заодно. Каждый день – словно кошмар. Я находилась только дома и боялась выйти, потому что меня могут убить в любой момент

Через несколько дней после новости о теле Гриффина Рейчел сообщила мне о смерти деда. Последние десять лет он не помнил о том, кто он и где находится, и меня не подпускали к нему после того, как он однажды напал на меня. Но я помнила те дни, когда он был веселым, энергичным мужчиной, который учил меня, маленькую, ирландскому языку и кататься на лошади. Еще он, правда, научил меня кричать «Каулитцам смерть и на ветке висеть!» и говорил, что если я хоть раз трону себя между ног, то Дева Мария превратит меня в слизняка. Но обо всем этом я предпочитала не вспоминать и решила, что все же должна поехать на похороны. Мое отсутствие весь клан, включая братьев отца, их жен и моих кузенов, посчитает верным признаком того, что я отреклась от семьи, – когда я не отрекалась. И решат, будто бы музыка, книги и самостоятельная жизнь таки отвратили меня от Бога, – когда причина вовсе не в них. Мне нужно было явиться и дать всем понять, что я по-прежнему верна тем, кого люблю.

Том был против, но отговаривать меня не стал. Он понял, зачем мне нужно поехать туда, хотя, будь его воля, запер бы меня в доме и кормил бы через окошко…

Когда мы прибыли на кладбище Гласневин в Лос-Анжелесе, парковку уже заполнили дорогие машины, а услышать шорох дизайнерских траурных юбок и учуять шлейф духов можно было за версту. Дедушку приехал проводить в последний путь весь клан.

Гласневин был и останется самым знаменитым кладбищем Лос-Анжелеса, поражающим своей мрачной готической красотой. Кельтские кресты, статуи ангелов, тисовые аллеи могли заворожить кого угодно. Я не раз бывала в этом удивительно живописном месте в детстве, и каждый раз меня очаровывал его викторианским стиль и надменная изысканность. Особенно красиво здесь было осенью, когда листья устилали надгробия, а в воздухе мерцали тонкие летучие паутинки.

Но в день похорон деда погода выдалась жуткая. Ледяной ветер с градом ломал черные зонты и срывал с голов шляпы. Я прикрыла свое лицо густой вуалью и разглядывала людей, которые пришли попрощаться с дедом. Отец, Рейчел, Сэм и Агнес стояли у самого гроба, опустив головы. В ряду за ними – братья отца, Шон и Пэдди Хардинги, вместе со своими женами и моими кузенами – суровыми религиозными парнями, которые убили бы за Господа и даже глазом не моргнули. Там же были друзья и партнеры отца, разряженные в дорогие черные плащи, и подруги Рейчел, тоже религиозные до мозга костей.

Ветер то и дело пытался сорвать с меня вуаль. Она хлестала меня по лицу и вот-вот грозилась улететь вместе со шляпой. В конце концов я сняла вуаль, и среди гостей пролетел шепоток. Нетрудно было догадаться, о чем они толкуют. Смотрите, дочь Дэвисона Хардинга, забеременевшая не иначе, как в плену у Каулитца, приехала делать вид, что ее заботит судьба ее клана. Бедный Дэви, какая напасть на его голову. Несчастная Рейчел, ей бы, наверно, и в страшном сне не привиделось нянчить внука, в котором течет кровь Каулитцев.

Коварная Уиллоу Хардинг.

Змея.

Аспид.

Я решила перекинуться парой слов с Рейчел, по которой безумно скучала, и передать Агнес коробку шоколадных конфет, которые мы с Дженнифер сами приготовили своими руками, но у меня на пути встал отец. Он был ненамного выше меня и не слишком массивным, но в ту минуту показался мне просто огромным, как утесы Мохер.

— Я надеялся и молился, что у тебя хватит благоразумия вести себя в плену достойно, но, видимо, дьявол знает, где вера тонка, и рвет именно там, — громко сказал он и бросил красноречивый взгляд на мой живот. Услышали все. Десятки глаз остановились на мне и на моем животе.

— Дэви! — окрикнула его Рейчел. — Мы на святой земле, не стоит…

— Не стоит что? Шельмовать блудницу? Для этого священная земля как раз подойдет.

— Катись к дьяволу, — ответила ему я, осмелев от того, что Гэбриэл стоял рядом и обнимал меня рукой. — Да, то, что слышал. Там тебе самое место. Ты, поднявший руку на своего ребенка. Ты, чуть не убивший меня в том лесу! Не Каулитцы сделали это, а ты! Ты бил меня до тех пор, пока не превратил меня в калеку!

Я обвела глазами присутствующих, ожидая шквала негодования. Но его не последовало. Все глаза по-прежнему смотрели на меня с немым осуждением.

— Вы слышите?! Это чистая правда, и он не сможет отрицать ее здесь, на священной земле! На священной земле мы говорим только правду! И я клянусь Богом, что это мой отец поднял на меня руку в том лесу!

— Это правда? — повернулась к моему отцу Рейчел.

— Серьезно? — выдохнул Сэм, еще не слыхавший от меня моей версии.

— Я лишь пытался отбить тебя у дьявола, Уиллоу, — ответил отец.

Его брат Шон подошел к нему и положил руку на его плечо. То же самое сделал Пэдди. Ропот голосов взвился над толпой, и я едва устояла на ногах, когда поняла, о чем они говорят.

Все эти люди были на стороне моего отца. И они видели мир иначе, нежели я. Они верили, что кровь может смыть грех и нет такого наказания, которое не пошло бы на пользу блуднице. Эти люди превозносили «отца веры» Авраама, который готов был убить своего ребенка по первому требованию божества. Они восхищались жертвой Бога, который позволил разъяренной толпе убить своего сына.

Только Рейчел смотрела не на меня, а на моего отца, словно не могла поверить услышанному. И Сэм – его словно к земле пригвоздило, руки сами собой сжались в кулаки, а глаза мрачно вперились в моего отца.

— Иди с Богом, Уиллоу, — усмехнулся мой отец. — И… надеюсь, из этого гнойника в твоем животе все же выйдет дитя, а не трехглазый щенок.

— Сукин сын, — все, что смогла вымолвить я, задыхаясь от слез.

— Она родит ребенка, Дэви, не сомневайся, — сказал Сэм. — Красивого, здорового ребенка, который украсит собой этот мир.

— Отродье Каулитцев украсит собой этот мир? — расхохотался мой отец. — Уж скорее это сделает личинка мухи.

— Причем здесь Каулитцы? — вскинул бровь Сэм. — Этот ребенок – мой.

Я открыла от изумления рот, едва веря тому, что он пытался для меня сделать.

— Не морочь мне голову, Сэм, — проговорил отец. — Моя дочь сбегает к Каулитцам, якшается с ними, а ребенок внезапно будет твой? С чего ты решил, что он твой? Ты хоть пальцем ее тронул?

«Еще как тронул, только вот беда, это не твое собачье дело», — невольно подумала я, багровея от гнева и чувствуя, как вскипает в венах кровь.

Сэм только рассмеялся в ответ на реплику отца, глядя на него с хладнокровным предупреждением. Как змей смотрит на того, кого в любую секунду готов придушить. Потом ответил, и в его голосе снова зазвучал резкий шотландский акцент:

— В мире так много вещей, для которых можно использовать свой язык. Молиться, проповедовать, восхвалять Господа, утешать страждущих, ублажать любимую женщину, наконец. Неужели ты не нашел ему лучшего применения, нежели чем поливать грязью свою родную дочь?

На этих словах моя тетка Шинейд резко вдохнула и испуганно возвела глаза к небу, словно услышала невообразимую непристойность. Все присутствующие на похоронах умолкли, едва веря тому, как Сэм позволил себе говорить с самим Дэвисоном Хардингом. У многих сами собой открылись рты, словно они смотрели на смертельный трюк.

— И раз уж я получил минуту безраздельного внимания, — продолжал он с едкой усмешкой. — Вы все не там ищете врага. Уиллоу не вступала с Каулитцами в сговор, не плела интриги и не предавала семью. Единственные ее провинности: иной взгляд на религию и желание примирить враждующие кланы, – и за них она уже и так дорого заплатила.

— Она сумела околдовать и тебя, так? — усмехнулся папа. — Чем же? Своей плотью? Своими оленьими очами? Да она использует тебя, лишь бы выжить. Загляни в ее глаза в сумерках – и ты увидишь там чертей. Прислушайся к ее голосу – и ты услышишь шипение аспида.

Я почувствовала, как каменеют все мои мышцы, как лицо заливает жар, как внутри начинает бурлить гнев, тягучий и горький.

— Идем, — шепнул он мне, отступая и увлекая меня за собой. — Идем отсюда.

— Уиллоу! — Агнес бросилась ко мне через толпу. Никто не успел удержать ее. Она подбежала ко мне и обняла.

Моя малышка, ей было всего десять, но сколько же храбрости было в ее сердце. Быстро, я и слова сказать не успела, она сняла с себя распятие на цепочке и надела его мне на шею.

— Я знаю, что внутри тебя свет! И малыша твоего берегут ангелы! Я с тобой!

Я сжала распятие в кулаке, едва не плача. Хотела вернуть его Агнес, но внезапно все воззрились на меня так пристально, словно я могла сгореть от одного прикосновения к кресту.

— Оставь его, — шепнул мне Сэм, словно читая мои мысли.

Он потрепал Агнес по щечке, обнял ее на прощение и увел меня с кладбища. Мои ноги едва держали меня. Казалось, я вот-вот потеряю сознание. Очень хотелось просто вернуться домой, забраться с постель, обнять Тома и забыть обо всем. О том, какому унижению он подверг меня. О том, как никто из членов клана не встал на мою защиту, словно я сама виновата во всем, что со мной произошло…

Судьба приготовила мне еще один маленький удар, когда Том сказал мне, что не может вернуться домой вместе со мной. У него возникли какие-то неотложные дела, и он был вынужден остаться в Берлине на несколько дней. Я страшно нуждалась в нем, но была слишком горда, чтобы умолять его ехать домой со мной.

Уже в квартире Тома я ощутила легкий спазм в животе и от неожиданности села. Чувство было такое, словно маленькая рыбка ударила головой лед, который сковал реку. Только минуту спустя до меня дошло: мой ребенок впервые шевельнулся. Словно сказал, что теперь слышит меня и отныне я не одна.