Глава 36. Свой Рахат-лукум.

От лица Эдмунда:

Сколько бы я не старался сдвинуть эти чертовы камни, моей силы не могли сравниться с этой тяжелой грудой завала.Мы были в кромешной темноте, лишь цветок, за которым мы пришли, сиял в руках Летти, мягко освещая её лицо.

Я, вытирая пот со лба, после очередной попытки высвободиться из ловушки, вздохнул:

— Бесполезно. — Я взглянул, на моё удивление, умиротворенное выражение лица Грей, сидящую на холодной земле,— Нам не выбраться.

— Ты только сейчас понял? — Она с усмешкой подняла на меня взгляд.

Я присел напротив неё, съеживаясь от обволакивающей прохлады в закрытом пространстве. Летти, дрожащими от холода руками, теребила волшебное растение. Он сиял холодным синим цветом, окрашивающий каждую деталь в лице девушки в лазурным оттенком.

— Знаешь, Эдмунд, — начала она, всё также спокойно любуясь цветком в её руках, — Ты был прав.

Уголки моих губ приподнялись вверх, от внезапного осознания Грей.

— Я всегда прав, — пошутил я, немного искривив ухмылку. Летти смешили мои попытки придать словам саркастичности.Я понял — передо мной вновь та Летти, снявшая свою броню дерзости и отстраненности. В таком состоянии, она выглядела даже очень приятной особой, с которой можно поговорить, без её язвительных подколов.

— Так...В чем я был прав? — Мне нравилось, когда я вызывал своими «глупыми» вставками на её лице улыбку.

Она поджала искусанные губы, пытаясь контролировать выражение лица, но уголки рта стали упрямо ползти вверх.

— В том, — Лицо Летти вдруг погрузилось в тяжелые раздумья, словно осознав что-то важное, — Что мы, Греи, сплошные лицемеры.

Мое лицо помрачнело, вспоминая ту ссору, в которой я выкрикнул эти ядовитые обвинения. Сердце ударил укол вины. Я нахмурив брови, следил за её поведением. Но напоминание Летти скорее были не от обиды, а от осознания чего-то важного.

Не дав мне объясниться, она продолжила:

—  Майя прячет свою истинную личность за маской идеальности, — Ни единая мышца её лица не дернулось, Летти будто констатировала факт, давно известный, но не осознанный, — Август скрывает свою творческую сторону за статусом «сдержанного и рассудительного наследника Грей». А я... — Её голос дрогнул, от внезапной честности в самой себе,  — Я скрываюсь за барьерами отстраненности и грубости. — заключила она, даже не подняв глаза на меня. Будто она только призналась в этом самой себе, всю жизнь зная об этом.

Она сделала паузу, и в голосе её проскользнула та самая, едва уловимая печаль, смешанная с нежностью воспоминаний. Она не плакала, не грустила открыто, но интонации выдавали, как глубоко это сидело.

— Но мама, — Продолжая, и на ее лице появилась легкая, но искренняя улыбка, словно она видела перед собой образ матери —  Она всегда говорила, что я – её копия. У нас были одинаковые глаза, такие же голубые, как летнее небо, и волосы... черные, как вороново крыло. Кожа смуглая, всегда загорала быстро. Она... она была такой доброй. И такой сильной. И она никогда не ругала меня за то, что я не Майя. Это было приятно... Знаешь, когда тебя сравнивают не с тем, кем ты не являешься, а с тем, кого ты любишь... — Голос Летти затих.

Я слушал, слушал каждое слово. Это было откровение. Эта искренность, вдруг раскрылась передо мной, и я почувствовал, как что-то внутри отзывается.

Наступило неловкое молчание. Не пустое, а наполненное невысказанными эмоциями, тяжелое от откровения. Я обдумывал её слова, и в памяти всплыл другой момент, когда я тоже был груб, когда собственная боль и стыд заставили меня оттолкнуть её. Тот момент, когда мы ехали к замку Джадис.

Я сжал кулаки, затем разжал их. Сейчас или никогда. Летти показала мне свою уязвимость. Теперь моя очередь.

—  Помнишь... когда мы везли Ларри к Анис? Ты тогда спросила, в порядке ли я. А я... я на тебя накричал. Сказал, чтобы ты отвалила и занялась своими проблемами. Ты тогда назвала меня индюком и уехала галопом... — Я сделал паузу, словно пытаясь найти правильные слова. А Летти, наконец подняла свой заинтересованный взгляд, — Я был... я был трусом. И я это знаю. Я не мог... не мог тогда ничего тебе сказать. Потому что мне было стыдно.

Летти застыла. Она не ожидала такого. Ни тогда, ни сейчас. Её голубые глаза расширились в темноте, пытаясь уловить мое выражение лица.

— Я предал свою семью. Предал Нарнию. Когда мы только попали сюда в первый раз... Джадис,она дала мне... рахат-лукум. И я поверил ей. Поверил в ее обещания, и рахат-лукум был такой вкусный. Я был просто глупым мальчишкой, который хотел власти и сладостей. И я рассказал ей про своих брата и сестер. Про Аслана. Я... я завел их в ловушку. Это из-за меня началось первое вторжение. Я... я был предателем. И с тех пор... я боюсь. Боюсь, что это повторится. Боюсь, что снова сделаю неправильный выбор. Боюсь, что подведу тех, кого люблю. И когда ты спросила... я не хотел, чтобы ты видела... каким я на самом деле могу быть. Каким я был. И я просто оттолкнул тебя.

Голос оборвался.Я выговорил это. Впервые за столько лет произнес это вслух перед кем-то, кто не был моим братом или сестрой.

Летти слушала молча. Её глаза не отрывались от меня. Она была удивлена, совершенно ошеломлена этим внезапным признанием. Она ожидала чего угодно – очередной колкости, попытки сменить тему, но не такой ответной откровенности.

Когда я закончил, в пещере повисла напряженная тишина. Летти не бросилась меня жалеть, не стала произносить банальностей. Она не была такой. Она думала. Ее ум, привыкший анализировать и защищаться, сейчас работал на понимание.

— Знаешь, Эдмунд... Каждый из нас, наверное, съел свой кусок «рахат-лукума».Просто у кого-то он был в виде сладкой лжи, у кого-то – в виде предательства, а у кого-то – в виде стены, которую ты строишь вокруг себя, чтобы никто не смог причинить боль. — Её голос был спокойным, лишенным осуждения, но с удивительной мудростью, — Важно не то, что ты съел, а то, что ты понял, когда тебя стошнило этим. И то, что ты не боишься признаться в этом сейчас. Потому что иногда... самое сильное, что мы можем сделать – это просто быть честными с собой. И с другими. Даже когда это чертовски страшно.

Она посмотрела на меня, и в её глазах не было жалости, только глубокое, пронзительное понимание. Она увидела во мне не предателя, а человека, который боролся со своими демонами. И в этот момент между нами рухнули последние барьеры.Язвительность уступила место глубокой, невысказанной связи, основанной на взаимном понимании и принятии.

В темноте холодной пещеры, мы стали по-настоящему близки.