Глава 22. Бремя власти

Примечание от автора: в данной главе содержится сцена, где секс напрямую связан с ненавистью, унижением и травмирующей аллюзией на родительское отношение. Пожалуйста, читайте дальше с осторожностью.

Принц Эрвин сидел у длинного стола, вытянутого, как нить сомнений. Он держал в руках чашку с остывшим чаем, не делая глотка. На лице его — сосредоточенность, почти отрешённость. Он ждал.

Шелест ткани предшествовал появлению лорда Эларда Вестермонта. Тот вошёл мягко, бесшумно, словно был тут всё это время, просто выбрал момент показаться. Ворот его мантии — чуть расправлен, как у придворного, который помнит старый этикет, но давно превзошёл его.

— Ваше Высочество, — проговорил он с лёгким наклоном головы. — Простите, что разбудил столь рано, но новость была слишком... тёплой, чтобы подавать её холодной.

Эрвин не пошевелился.

— Говори.

— Долина Северан, — начал тот с ленцой. — Прекрасна в это время года. Особенно, если смотреть издалека. К примеру, с крепостных башен. Шахтёрские кланы начали вход. Очень деликатно, в сопровождении бумаг, печатей и целых возов повиновения.

— Под наблюдением?

— Естественно. Мы даже позволили им почувствовать себя нужными. Ласкаем их амбиции, как кошку против шерсти — мягко, но с расчётом. Войска на периметре, маги молчат, но смотрят. Пока всё танцует под нужную музыку.

Принц слегка кивнул.

— Это хорошо. Что-то ещё?

Лорд Вестермонт сделал паузу — не из вежливости, а чтобы его слова звучали, как нужный аккорд после затянувшегося акта.

— Ильвесар, — протянул он, будто пробуя слово на вкус. — Всё сложнее, чем они сами готовы признать. Их Совет кланов по-прежнему заседает, но уже не правит. Каждый клан живёт, как маленькое королевство. Собственные законы, налоги, магические протоколы. Даже школы свои — учат по-разному, лечат по-разному. Умирают тоже по-разному.

Эрвин всё ещё молчал, но брови его чуть дрогнули.

— Конфликт? — уточнил он.

— Назревает, — подтвердил Вестермонт. — Один из северных кланов —Ланвэр — обвинил клан Тарн в контрабанде ресурсов, включая оружие, усиленное лунной пылью. В ответ Тарн заявил, что Ланвэры пытались вмешиваться в распределение портовых пошлин. Пресловутое «у нас есть бумаги» звучит отовсюду, но всё это — дым. Под ним — старая ненависть и новые амбиции.

— Насколько серьёзно?

— Пока обошлось без крови, — ответил Элард с той же ленивой вежливостью. — Но кланы уже вооружают охрану, нанимают боевых магов, кое-где закрываются внутренние дороги. Совет кланов пытается сделать вид, что всё под контролем, но трещины слышны даже здесь. Если кто-то ударит первым — это будет не перепалка. Это будет гражданская война.

Эрвин поставил чашку на стол. Осторожно, с точностью хирурга.

— И что ты предлагаешь?

Вестермонт слегка развёл руками.

— Следить, слушать и не мешать. Ильвесар нам не союзник. Пока они заняты собой — они не строят мосты через границу.

Принц наклонился вперёд, сцепив пальцы.

— Хорошо, а если всё рухнет — мы предложим помощь. Миротворческую, естественно. С гуманитарной магической поддержкой, десятком тысяч продовольственных пайков и тридцатью отрядами вежливых солдат.

— Мне нравится, ход ваших мыслей, Ваше Высочество, — ответил лорд. — И что пока никто не понял, что фигур у нас больше, чем кажется.

— Продолжай наблюдение, — распорядился принц. — Если будет возможность вложить правильную мысль в ухо нужного клана — не упусти её.

— Уже вложено. Пока — в виде намёка. В виде тени, которая может стать светом, если на неё правильно посмотреть.

Эрвин медленно встал и подошёл к окну. Солнце уже полностью вышло из-за линии крыш, и отражалось в гладком стекле напротив.

— Пусть сражаются друг с другом, если им того хочется. Мы просто подождём, когда настанет момент добить их окончательно.

Лорд Элард Вестермонт поклонился — с той грацией, которая означала: партия ещё не сыграна до конца.

***

Сегодня был день основания магической академии — торжественная дата, которая по всей Селларии считалась праздником разума, памяти и магии.

Академия праздновала. По лестницам и аркам тянулись гирлянды из светящихся бутонов — тонкая магия третьекурсников факультета магии разума. На главной площади возвышалась сцена, украшенная гербами пяти магических направлений. Повсюду — радужные штандарты, ткани в цветах школ, смех, звон бокалов, струнная музыка.

Когда в арке западного перехода показались вельможи в синих и серебряных плащах, толпа замерла. За ними — стройная фигура в чёрном камзоле без лишних украшений, только тонкая золотая кайма вдоль воротника и рукавов, и перстень дома Веларис на пальце.

Принц Эрвин шёл неторопливо, но уверенно, как человек, которому не нужно было завоёвывать внимание. Он улыбался каждому, кто кланялся. Кивал в ответ на приветствия. Молодые студентки первокурсницы краснели, а второкурсники вытягивались в струнку.

Навстречу принцу спустился архимаг Тарем Вольгар, в парадной мантии. Он кивнул с уважением.

— Ваше Высочество, академия приветствует вас.

— И я рад быть здесь, — мягко ответил Эрвин. — Сегодняшний день — это напоминание, что знания и стремление к истине — не меньшее богатство, чем титулы и земли.

Тарем чуть усмехнулся, как человек, знающий цену пафосу, но признающий силу слов.

— Прошу, вы займёте место рядом со мной?

— С радостью, — кивнул Эрвин.

На площади начали собираться преподаватели, приглашённые гости, делегации от каждого круга. Звучала лёгкая музыка — студенческий ансамбль, не без волнения, но с талантом.

Архимаг Вольгар вышел на сцену первым и произнёс короткую речь — чёткую, с точными намёками на славу академии и честь её выпускников.

Когда вышел Эрвин — зал, казалось, затаил дыхание.

— Сегодня магическая академия отмечает не только годы — но и тех, кто наполняет их смыслом: преподаватели, наставники, архимаги передающие знания и ученики, ищущие истину. Хранители магии. И те, кто однажды выйдет за стены этих залов, чтобы нести этот свет дальше.

Он говорил просто, без излишнего величия — но в его голосе звучало ровное, уверенное тепло. Он умел говорить так, будто обращался к каждому в отдельности.

— Магия — это диалог с миром. Я горжусь тем, что академия остаётся местом, где этот диалог не прерывается. И, надеюсь, он будет звучать и через сто, и через тысячу лет!

***

После церемонии принц Эрвин неспешно прогуливался по внутреннему двору академии. Его сопровождали преподаватели, несколько магистров и группа старшекурсников, отобранных для почётной встречи. Он задавал вопросы об исследованиях, интересовался новыми дисциплинами, шутил, но при этом не терял ни достоинства, ни внимательности. Один из студентов, слишком торопясь наполнить кубок с вином, неловко споткнулся и пролил часть напитка прямо на рукав камзола принца.

— Простите меня, Ваше Высочество! Я... я не нарочно! — молодой человек побледнел и резко склонил голову, ожидая, пожалуй, худшего.

Эрвин опустил взгляд на свой запятнанный рукав, потом снова — на студента. Помолчал долю секунды, а затем чуть склонил голову и мягко улыбнулся.

— Ну что ж. Наука требует жертв. Сегодня — камзол, завтра — теория магического равновесия.

Студент растерянно вскинул глаза. Принц, не убирая улыбки, добавил чуть тише:

— Однажды я сам разлил флакон с чернилами на карте дипломатических маршрутов. Последствия были куда ярче, чем я ожидал. — Он чуть наклонился, будто доверяя секрет. — Отец был ужасен в гневе. В тот день я очень хорошо запомнил географию.

Вокруг раздался сдержанный смех. Студент наконец осмелился улыбнуться.

— Осторожность — полезна, — мягко заметил Эрвин. — Но маленькие ошибки — не всегда зло. Продолжайте учиться. Возможно, в вас уже зарождается кто-то весьма опасный... в хорошем смысле. Только не наливайте мне больше, ладно?

— Да, Ваше Высочество...

Принц шагнул дальше, оставив лёгкий след одобрения — и облегчения — после себя.

***

Академический сад был освещён сотнями магических огней. Над фонтанами парили светящиеся гирлянды, заклинания рассыпали в воздухе мерцающие фигуры — то птицу, то вращающийся герб академии. Музыка звучала плавно, без нажима — элегантные мелодии, какие полагается на приёмах: достаточно торжественные, чтобы подчёркивать значимость момента, и достаточно нейтральные, чтобы не мешать разговорам.

Сиана стояла у дальнего края площадки, с бокалом розового вина, и не могла заставить себя отвести взгляд от принца.

Платье её было выдержано в глубоких сапфировых тонах, чуть темнее, чем принято на праздниках, но ткань — лёгкая, струящаяся, будто тень на водной глади. Вышивка — серебром и чёрным бисером — напоминала созвездия на зимнем небе. Она знала, что эффект производит тонкий, но сильный — и этого было достаточно.

Сиана не подходила к принцу первой. Не торопилась. И потому — когда он обернулся и сам направился к ней — это выглядело как заслуженный жест, а не снисхождение.

— Леди Сиана Вейр, — сказал Эрвин, склонив голову. — Мне сказали, что вы сегодня — самое прекрасное украшение академии. Но я вижу, это было лишь половиной правды.

— Ваше Высочество, — кивнула она, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Вы льстите мне.

— Совсем нет, — сказал он. — Лесть — это, когда слова расходятся с мыслями, а мои слова кристально их отражают.

Сиана с трудом удержалась от улыбки — не той, которую можно подарить, а той, которая вырывается от глубинного удовольствия быть замеченной стой важной персоной.

— Благодарю вас, — Сиана сделала реверанс. — Вам, как всегда, удаётся видеть чуть больше, чем положено.

— Привилегия положения, — ответил Эрвин. — А иногда — личного интереса.

Она не знала, что на это сказать. Сердце стучало слишком близко к горлу.

— Музыка вполне располагает к тому, чтобы хотя бы на миг притвориться, что в мире нет политик, магических кризисов и дурных прогнозов, — заметил он и протянул руку. — Позволите?

Она вложила свою — и на миг почувствовала, как хрупка реальность.

Они вышли на центр, и все взгляды будто бы исчезли. Лёгкое прикосновение ладони, его рука — не крепкая, нет, скорее уверенная и мягкая. Он вёл её в танце так, будто ничего не было случайным — и всё позволительно.

— Знаете, — проговорил он негромко, — я всегда любил праздники.

Сиана чуть вскинула брови, удивлённо:

— Правда? Простите, но вы не производите впечатление человека, который обожает фонарики, пирожные и танцы с юными леди.

Принц рассмеялся коротко, но искренне:

— Только если пирожные в меру, фонарики не мигают слишком раздражающе, а юные леди не наступают на ноги.

Он чуть склонился, заглядывая ей в глаза:

— Пока всё идеально.

Сиана покраснела до кончиков ушей.

— Тогда я постараюсь не разрушить вашу идиллию.

— О, не беспокойтесь, — успокоил он, мягко ведя её в следующем шаге танца. — Я в юности пережил бал, где мне пришлось танцевать с дочерью торгового министра. Она сочла уместным говорить о цене на зерно каждую восьмую долю такта. После этого я могу выдержать всё.

Сиана хихикнула, прикрыв рот.

— Боюсь, я не могу предложить разговор о зерне... только если вы не хотите обсудить экспорт лечебных трав.

— Даже травы звучат лучше, чем теневая цена на пшеницу, — заявил Эрвин. — Хотя, признаюсь, я был бы рад обсудить с вами что угодно. Особенно — под музыку.

Она с трудом скрывала улыбку. Голос принца, манера говорить, лёгкая самоирония — всё это накрывало её будто тёплой волной.

— Вы умеете делать так, чтобы всё казалось... легко, — сказала она, стараясь звучать непринуждённо.

— Иногда люди нуждаются в ком-то, кто даст им отдохнуть даже от самих себя. Хотя бы на один танец.

— А вы... отдыхаете, Ваше Высочество?

Он усмехнулся, взгляд на миг стал чуть печальнее, но быстро вернулся в привычное, почти безупречное спокойствие.

— Я? Я пытаюсь, но, признаюсь, моя работа без выходных.

Сиана рассмеялась. В этот миг она вдруг почувствовала себя очень живой. Очень юной. И, возможно, на один танец — самой важной девушкой на свете.

Когда музыка стихла, он склонился чуть ближе.

— Благодарю за танец, леди Сиана. И за то, что напомнили: грация — это не то, что носишь, а то, что излучаешь.

— Тогда я благодарю вас за то, что сделали вечер... важным.

Он легко поцеловал и отпустил её руку с тем же вниманием, с каким держал.

***

Прошло не меньше четверти часа. Эрвин успел поблагодарить старшего мага-архивариуса за блестящую речь, и даже выслушать пару восторженных комплиментов от представителей академического совета.

Но, подходя к столику с фруктами, он заметил, как в сад вновь вернулся его помощник.

— Мейсон, — негромко окликнул он.

Юноша мгновенно подошёл ближе, склонился в полупоклоне. Лицо — безмятежное, но взгляд — слегка смещённый, как у человека, не желающего подать беспокойство, но вынужденного говорить неприятное.

— Простите, Ваше Высочество. Я обошёл залы и проверил верхнюю галерею. Леди Лиры Алар среди гостей нет.

Эрвин чуть нахмурился. Совсем слегка. Не от досады, не от удивления — от несостыковки. Он отложил бокал, посмотрел на помощника пристальнее:

— Возможно, она в библиотеке или в своей комнате в общежитии?

— Я осведомился у пары преподавателей, — тихо сказал Вестон. — Один из них упомянул, что не видел леди Лиру уже несколько дней.

Наступила короткая пауза.

— Благодарю, — произнёс принц ровно. — В таком случае больше не ищи. Если она вернётся — пусть кто-нибудь из стражников сообщит.

— Да, Ваше Высочество.

— И Мейсон, — добавил Эрвин чуть тише, уже отворачиваясь. — Без вопросов.

— Разумеется.

Праздник длился до позднего вечера. Последний танец завершился, и свет в хрустальных гирляндах начал мерцать тусклее. Эрвин выслушал заключительное слово ректора, обменялся рукопожатиями с преподавателями, уделил внимание даже младшим студентам, будто каждый из них мог однажды решить судьбу королевства.

***

Покои встретили его глухой тишиной. Слуги давно знали: не нужно встречать принца, если он возвращается поздно. Он прошёл в гардеробную, снял камзол и, не торопясь, положил перстень дома Веларис в шкатулку с чёрной эмалью.

Эрвин остановился у зеркала и долго смотрел на себя, будто что-то искал в собственных чертах.

Затем молча прошёл к креслу у окна, опустился в него и закрыл глаза.

Дверь позади открылась почти неслышно. Только запах лаванды и мирры, лёгкий шелест ткани пышного платья — и вот она уже была в комнате.

— Поздно, Ваше Высочество, — тихо сказала девушка.

— Я не заметил времени, — отозвался он, не открывая глаз.

Аделин Кембрет — дворянка с тонкими пальцами и пронзительным умом, который она умела прятать под улыбкой. Её имя редко звучало в залах дворца, но её присутствие в жизни Эрвина было постоянным, как вечерний час, когда он наконец позволял себе быть живым.

Она подошла ближе, встала за его спиной и мягко коснулась плеч. Не спросила разрешения. Не предлагала утешения. Просто начала медленно, терпеливо растирать напряжённые мышцы, словно знала — за словами сегодня смысла не будет.

— Праздник прошёл хорошо, — сказал он спустя пару минут. — Академия сияла. Я даже танцевал.

— И все остались довольны? — спросила она, не останавливаясь.

— Все, кроме меня, — прошептал он.

Она ничего не сказала. Только села на подлокотник и обняла его за плечи, прижавшись щекой к его голове.

— Я вспомнил мать... — начал Эрвин, — она пахла дорогим вином и жасмином. Утром — всегда горько. Вечером — слишком сладко. Иногда я просыпался от того, как она кричала. Иногда — от того, как плакала. Никогда — от того, как звала меня.

— Она ведь... была красивой, — прошептала Аделин.

— Красивой, да. Праздничной, но для других. Для отца — яркая кукла. Для гостей — женщина, которую можно разглядывать и обсуждать. Для меня... она была закрытой дверью. Иногда приоткрытой, но никогда — открытой по-настоящему.

Он поднял руку, коснулся запястья Аделин, задержал пальцы — не для того, чтобы остановить, а чтобы просто быть увереннее, что она рядом.

— Я часто думаю... — медленно проговорил он, — каково это было — когда они... зачинали меня. Была ли там страсть? Желание? Или просто необходимость, как в договоре?

Адалин тихо перевела его руку на свою грудь, словно предлагая забвение.

— Ты ведь знаешь, что это не имеет значения, — прошептала она.

— Для королевства — нет. Для меня — имеет. Потому что иногда я думаю: если меня создали из отвращения и равнодушия, не стану ли я таким же?

Эрвин позволил ей притянуться — не резко, не с жаждой, а как признающий потребность, давно разрешённую. Поцелуй был не страстным, но долгим. Он искал в ней тепло, в котором мог раствориться, хотя бы на ночь. Как будто, касаясь её кожи, он искал ответ на старый вопрос: способен ли он вообще быть любимым?

Принц поднял девушку на руки и унёс за шёлковый полог кровати, туда, где не было света, но оставалась тишина. Всё происходящее дальше было не про удовольствие, не про власть, не про страсть. Это был почти ритуал: попытка поверить, что он всё ещё человек, а не фигура в игре, начавшейся до его рождения.

Эрвин склонился над Адалин, обводя ладонью контуры её лица, хрупкую линию ключицы, изгибы тела, принявшего его без вопросов и упрёков. Он вошел в нее с яростью, с отчаянием, словно пытаясь вырвать из себя ту боль, что терзала его годами. Каждое движение было пропитано ненавистью к себе и к той женщине, что породила, но никогда не любила его. Каждый толчок отдавался эхом в его голове, переплетаясь с детскими воспоминаниями.

— У тебя мои глаза, — когда-то говорила ему мать, смеясь не от радости, а от вина. — Всё остальное — его. Не повезло.

Пальцы Адалин скользнули по его плечам, пытаясь притянуть ближе, но Эрвин ощущал не её тепло, а то самое прикосновение матери — холодное, отстранённое, словно случайное. Аромат лаванды, исходивший от кожи девушки, странным образом переплетался с запахом вина, въевшимся в память с ранних лет.

Когда Аделин выгнулась под ним, его движения на мгновение сбились с ритма. Он закрыл глаза не для того, чтобы глубже погрузиться в ощущения, а чтобы забыть. Вытеснить из памяти ядовитые слова, что эхом звучали в его сознании:

— Эри, ты совсем не любишь сказки. Это так плохо! Ты будешь ужасным мужчиной. Ни один поэт тебя не воспоёт.

Эти слова, произнесённые с лёгким презрением в голосе, до сих пор отзывались острой болью в его душе. Они были словно клеймо, которое она поставила на нём ещё в детстве.

Эрвин попытался сосредоточиться на настоящем моменте — на тепле женского тела под собой, на нежных прикосновениях, на поцелуях. Но прошлое неумолимо вторгалось в его сознание, напоминая о том, что некоторые раны никогда не заживают.

Мать мечтала о мальчике, который бы разделял её страсть к искусству и понимал её тонкую натуру. Но вместо этого она получила сына, что уже в тринадцать лет погружался в изучение древних свитков о законах, с усердием исправлял служебные документы и больше интересовался государственными делами, чем светскими беседами.

Когда она заставала его за этими занятиями, её лицо искажала гримаса разочарования:

— Неужели тебе не интересно ничего, кроме этих сухих бумаг?! — спрашивала она с надрывом в голосе. Рядом с ней он чувствовал только неловкость и вину, понимая, что никогда не сможет стать тем, кем она хочет его видеть.

В отличие от матери, отец относился к нему с холодным равнодушием, но, когда речь заходила о государственных делах — неизменно отмечал успехи сына. Когда Эрвин впервые принёс исправленный документ, король не только похвалил его за точность, но и предложил работать вместе над некоторыми государственными бумагами. Это вызывало у матери приступ ярости — не столько из-за близости отца и сына, сколько из-за того, что её собственный сын находил одобрение там, где она никогда не находила любви.

— Ты ведь не станешь таким, как он, — однажды прошептала она ему ночью, вцепившись в его запястье мертвой хваткой. — Не станешь, правда?

Эрвин открыл глаза и стал двигался быстрее. Глухо, почти гневно, вбиваясь в податливое нутро. Внутри него всё кипело — злость перемешивалась с обидой и ненавистью.

Ногти Адалин оставили на его спине багровые полосы – он не заметил. Она прошептала его имя, словно мольбу – он не ответил.

И в кульминационный миг Эрвин вдруг ощутил не разрядку, не облегчение, а глухую, липкую тишину. Как будто что-то внутри него не раскрылось, а наоборот — сомкнулось плотнее. Пустота, знакомая с детства. Та, что ждала его в конце каждого разговора с матерью, после каждого её упрёка или равнодушного взгляда.

Он замер, не двигаясь. Адалин лежала под ним, разгорячённая и обессиленная. Но он не чувствовал близости, не ощущал никакой связи между ними.

Секс стал актом мести, извращенным способом наказать ту, что так и не смогла полюбить его.

— Всё хорошо, мой принц? — прошептала она, дотронувшись до его щеки.

Эрвин медленно отстранился и лёг рядом, глядя в тёмный полог над кроватью, словно пытаясь разглядеть там ответ на свои мучительные вопросы. Пальцы Адалин неуверенно коснулись его руки. Он позволил ей прикоснуться к его ладони, но не сжал её в ответ, не ответил на её немой призыв.

— Я просто устал, — сказал он негромко.

Эрвин повернулся к Адалин, провёл пальцами по её плечу, по изгибу спины — не с желанием, а с благодарностью. Она была его убежищем, но не его домом.

— Спи, — сказал он. — Сегодня всё слишком громко, хочу, чтобы ночь была тише.