Все с начала

2017:ОРЕГОН(7 СЕНТЯБРЯ)

За большим окном на кухне мир тонет в мягком, рассеянном свете. Ночной туман еще не полностью рассеялся; он клубится над соседскими лужайками, превращая ели в темные, размытые силуэты. Воздух снаружи прохладный и влажный, и на траве блестит алмазная роса. Где-то вдалеке, за пеленой тумана, не спеша прокричала сорока.

Внутри дома пахнет свежесваренным кофе, теплым тостом и кленовым сиропом. Это уютные, обволакивающие запахи, которые сами по себе просят замедлиться. На кухне включен свет, создающий теплый желтый островок против серо-голубого утра. Столовая ложка тихо звякает о керамическую чашку.

Эмили, уже одетая, с аккуратной прической, но со следами озабоченности на лице, ставит перед пустым стулом тарелку с омлетом. Ее движения резкие, словно отбивающие ритм.

Эмили: (Голос похож на тревожный метроном, нарушающий утреннюю тишину) Оливер! Я уже в третий раз! Ты опоздаешь! Зубная щетка должна была встретиться с твоими зубами пять минут назад!

Ее слова повисают в воздухе, но за ними не сразу слышен ответ. Только скрип ступенек сверху.

Оливер: (Голос сонный, из-за пределов кухни) Я уже иду, мам... Всё успеем.

Эмили: (Подходя к окну и вглядываясь в туман) Автобус будет через двенадцать минут. Он уже где-то на Пайн-стрит. Быстро умывайся, быстро ешь. Если ты его пропустишь, мне придется отпрашиваться с работы. И мы оба этого не хотим.

Она говорит это, поправляя салфетницу на столе, но ее взгляд прикован к дороге, исчезающей в тумане.

Наверху, в ванной, мягко шумит вода. Оливер смотрит в зеркало на свое сонное отражение, в то время как за маленьким окошком ванной медленно проплывает клочок тумана, цепляясь за клен во дворе. Мир за стеклом дышит спокойно и глубоко, он не знает слов "спешка" и "автобус". Он знает только влажную прохладу, пение невидимой птицы и медленное движение света, пробивающегося сквозь облака.

Спокойствие утра обволакивает дом, как плед, но внутри него, в этом теплом свете кухни, тикают невидимые часы. И Эмили слушает их гораздо внимательнее, чем пение птиц.

Спускаясь по лестнице, Оливер пытается поймать это умиротворение снаружи. Он видит, как луч солнца, наконец, пробил туман и лег золотым прямоугольником на половицу в гостиной. На мгновение ему хочется остановиться и просто постоять в этом теплом свете.

Но островок кухни впереди излучает другое тепло — нервное, сбивчивое.

Оливер: (Входит на кухню, пытаясь на ходу натянуть свитер. Его волосы слегка влажные от умывания) Я готов. Видишь?

Эмили: (Не оборачиваясь, помешивая кофе) Сидеть. Есть. У тебя есть семь минут, чтобы сделать это одновременно. Сок в стакане.

Она наконец отходит от окна и садится напротив, ее взгляд прикован не к нему, а к маленьким кухонным часам над плитой. Ее пальцы бесшумно отстукивают ритм по столу.

Оливер подчиняется, накалывая вилкой пушистый омлет. Вкус домашний, теплый, но он ест его слишком быстро, почти не чувствуя. Тишина между ними наполнена не спокойствием, а напряженным ожиданием. Это тишина перед стартом.

Эмили: (Не выдерживая, снова встает) Рюкзак собран?Оливер:(Кивнув, с набитым ртом) М-м-м. И контурные карты тоже.Эмили:Хорошо. Ладно.

Она берет свою чашку, делает глоток, но кофе, кажется, уже не радует ее. Ее внимание полностью принадлежит дороге. Туман за окном редеет, превращаясь в легкую дымку, сквозь которую уже проступают контуры соседского почтового ящика и изгороди.

Оливер: Мам, дыши. Автобус еще даже не поворачивал на нашу улицу, я отсюда вижу.Эмили:(Слегка выдохнув) Ты меня извини, когда ты пропустишь его трижды за месяц, у тебя тоже разовьется шестое чувство к его опозданиям. И это чувство сейчас кричит.

Она правда выглядит уставшей. Утренний свет мягко ложится на ее лицо, и в нем, в этом спокойном свете Орегона, видны тени под глазами, которых не скрыть.

Внезапно из тумана, точно призрак, выплывает желтый силуэт. Он движется медленно, неспешно, словно плывет по серой воде.

Эмили: (Вся мгновенно напрягается) Вот он. Быстро. Пальто на вешалке в прихожей.

Оливер вскакивает, заглатывает последний глоток сока и хватает со стула рюкзак. На кухне воцарется суматоха на тридцать секунд — звук молнии, шуршание ткани, торопливые шаги.

Оливер: (В прихожей, натягивая кроссовки) Всё, я пошел!

Дверь открывается, выпуская внутрь порцию влажного, холодного воздуха, пахнущего хвоей и мокрым асфальтом. Оливер выскальзывает на крыльцо.

И тут происходит контраст. Горячая, спешащая энергия дома сменяется тихим, прохладным объятием орегонского утра. Воздух свеж и чист. Туман цепляется за его свитер мельчайшими бусинами. Автобус, мигая желтыми огнями, с мягким шипением гидравлики останавливается у тротуара.

Оливер оборачивается, чтобы помахать рукой. Эмили стоит в дверном проеме, обняв себя за плечи, но на ее лице уже не злость, а просто сосредоточенная забота. Она кивает ему, жест, означающий и «давай», и «будь осторожен».

Дверь закрывается. И снова тишина.

Эмили медленно возвращается на кухню. Теперь, когда адреналин спал, она замечает беспорядок: пустая тарелка, след от круга на столе от его стакана, крошки тоста. Она подходит к окну и смотрит, как желтый прямоугольник автобуса медленно растворяется в рассеивающемся тумане, увозя с собой часть ее утренней тревоги.

И только теперь она позволяет себе глубоко вдохнуть. Запах кофе. Тишину. И пение уже не одной, а двух птиц на ветке клена. Она наливает себе свежий кофе, берет чашку обеими руками, чувствуя ее тепло, и прислоняется к столешнице. Дом снова становится тем, чем он был в семь утра: тихим, уютным, наполненным мягким светом. Просто в нем теперь на одного человека меньше, а на столе лежит забытая Оливером зубная щетка, которую он, в конце концов, так и не взял наверх. Уголки ее губ дрогнули. Завтра. Завтра она напомнит ему об этом снова.

А снаружи туман почти рассеялся, открывая сырую, изумрудную лужайку, и новый день в Орегоне начался по-настоящему.

Внутри автобуса пахнет старым винилом сидений, влажной одеждой и сладким йогуртом из чьего-то ланч-бокса. Двигатель урчит низким, монотонным гулом, убаюкивающим, как шум моря. За окнами проплывают теперь уже четкие очертания домов, залитые мягким утренним солнцем. Тишина внутри обманчива — она наполнена шепотом, шелестом страниц, тихими щелчками телефонов. Оливер нашел место сзади у окна, откинул голову на прохладное стекло и попытался отдышаться после утреннего спринта.

И тут он увидел Ее.

Она сидела двумя рядами впереди, по диагонали, так что он видел ее в профиль. И все его внимание, все его мысли, еще секунду назад занятые маминой тревогой и геометрией, уперлись в одну точку: ее волосы.

Он не мог определить цвет. Это было невозможно.

При одном повороте головы, когда свет из окна падал прямо, они казались пепельно-серебристыми, как туман, что только что рассеялся над лужайками. Чистыми, холодными, почти белыми.

Но затем автобус сделал плавный поворот, и тень от козырька упала на нее. И в этой тени волосы... загорелись. Неярко, изнутри, как будто сквозь пепел пробились угольки. Оттенок стал теплым, розовато-лиловым, как небо за минуту до рассвета.

«Это игра света», — подумал Оливер. Он прищурился, пытаясь поймать истинный цвет.

Девочка (а она выглядела на его возраст, может, чуть старше) откинула голову, чтобы посмотреть в окно наверху, и прядь волос упала ей на плечо. И тут Оливер заметил полосы. Тончайшие, едва уловимые. Не искусственные мелированные пряди, а будто сами волосы были слоями: слой того самого туманного серебра, под ним — слой лавандового, а у самых корней — какой-то глубокий, приглушенный сиреневый, как лепестки увядающей фиалки.

Он никогда ничего подобного не видел. Это было волшебно и слегка сюрреалистично, как если бы кто-то раскрасил реальность акварелью там, где она должна быть обычной.

Она повернула голову, разговаривая с кем-то спереди, и на секунду Оливер встретился с ней взглядом. Ее глаза были такого светлого серо-зеленого оттенка, как мох на старой сосне. Взгляд был спокойным, немного отстраненным, будто она видела не только интерьер автобуса, но и что-то еще за его пределами. Она не улыбнулась, просто заметила его. И Оливер почувствовал, как его уши покраснели. Он быстро отвел глаза, уставившись на свою рюкзак.

«Лаванда? Нет, серебро. Или сирень? Может, она просто... больна? Нет, это не выглядит болезненно. Это выглядит... нарочно? Но как?»

Он украдкой снова посмотрел на нее. Теперь солнце светило ей в затылок, и волосы вдруг стали цвета утреннего неба — того бледного, выцветшего голубого, который бывает за час до полного восхода. В них, казалось, не было ни единого пигмента из привычного мира.

Автобус мягко затормозил на остановке. Девочка встала, накинула на плечи рюкзак цвета хаки, и ее волосы, двигаясь, сыграли целую симфонию оттенков: пепел, лаванда, дымка, лед. Она прошла к выходу, не глядя на него. Когда она сошла на тротуар и автобус тронулся, Оливер прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть ее в окошко.

Она шла по тротуару, и ветерок шевелил эти невероятные волосы. В полном дневном свете они наконец обрели что-то вроде постоянства — цвет пыльной, высохшей лаванды, брошенной на старую серебряную подложку.

Но Оливер уже не был уверен. Может, это был просто обман зрения. Может, это был туман, застрявший в ее прядях с самого утра и не желающий уходить. А может... может, в этом сонном орегонском городке жили люди, чьи волосы меняли цвет в зависимости от времени сутка, погоды или их собственного настроения.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза. Перед внутренним взором все еще плавали призрачные отблески серебра и сирени. Геометрию он сейчас не вспомнит точно. А вот вопрос «Какого цвета?» будет преследовать его весь оставшийся день, как самая тихая и навязчивая мелодия.