30. Моя история

И почему Вике так захотелось вспомнить это сейчас? Эти воспоминания никак не помогают, только тяжелее стало на душе. Вид на город немного успокаивает, забирая лишь малую часть раздражения.

— Саш, — девушка неожиданно подходит со спины и кладет руку мне на плечо, пока я стою у края, скрестив руки на груди.

Оборачиваюсь к ней, раздраженный ее предыдущими словами. Она молчит, ее брови сведены, губы поджаты. Убираю руки в карманы. Я дал ей ключ, как она хотела, можно теперь осуществить мое желание и не продолжать затронутую тему?

Вика подходит еще ближе и кладет голову мне на грудь, обнимая меня. Глубоко вздыхаю, потому что не чувствую удовлетворения от того, что так долго ждал. Ее положительная обратная связь выглядит как жалость, а я не хочу, чтобы она жалела меня. Но я не могу и обижаться на нее за это, поэтому я обнимаю в ответ. Напряжение медленно уходит.

— Ты же понимаешь, что я не отстану, — говорит Вика. Я надеялся, но, к сожалению, не удивлен.— Я здесь не для того, чтобы ...— Я знаю, но теперь послушаешь меня ты. Именно послушаешь, а не пропустишь мимо ушей, — она поднимает голову и серьезно смотрит мне в глаза. — Понял? — Убираю от нее руки.— Слушай, — но она подносит к моим губам палец.— Тс! — Глубоко вздыхаю, понимая, что ее упрямство сильнее моих просьб.

Эту девушку и танком не остановить. Она поочередно хватает меня за руки, не отрывая взгляда.

— Тебе было тяжело, — начинает она, гладя своими большими пальцами костяшки моих рук. — Я понимаю, но чем больше ты пытаешься забыть все и выкинуть это из головы, тем больше ты вязнешь в этом болоте. Я имею в виду, что, может, ты и скрыл ото всех эту рану, надеешься, что все само пройдет. Но ты не можешь вечно избегать близости из-за неудачи прошлого. — Может, это мой осознанный выбор. С чего бы вдруг из-за кого-то там я бы менял свои убеждения?— Но у вас были нормальные отношения.— Совсем нет, — мой отрицательный ответ заставляет ее задуматься. Вика отпускает мои руки, пока я наблюдаю за ней, зная, что будет еще попытка.— В любом случае нельзя отрицать влияние близкого тебе человека. А она была для тебя таковой, я ни за что не поверю, что это не так, — тут Вика права, и мне бы очень хотелось соврать во второй раз, но я не стану.— Допустим, но сейчас это не имеет смысла, — ухмыляюсь я. В глазах девушки появляется понимание и спокойствие.— Зато тогда это повлияло на твой якобы осознанный выбор. Ты был обижен. Все было разрушено, и ты испугался, что это может случиться снова, если вдруг...— Ничего я не испугался, что за бред? — Хмурюсь я.— Боже, какой же ты упрямец, — вздыхает Вика. И это я упрямец?— У меня были отношения, девушка мне изменила, я начал новую жизнь. К чему сейчас этот пересказ моего прошлого?— Короче, забей, — она набирает воздуха и резко выдыхает, прислоняя ладонь ко лбу. — Просто я не понимаю, что ты делаешь здесь с этим осознанным выбором. Ты выбрал побег, что и следовало от тебя ожидать, но зачем тогда возвращаться, если ты снова его выберешь?

Взгляд Вики становится грустным, а меня внутри разрывает на части. Разговор о моей бывшей был явно ни к чему, он привел нас только в тупик. И прямо сейчас он только поставил меня перед новым выбором и перепутьем дорог, где очень высокое напряжение.

Я сглатываю, напрягая челюсть. Тишина начинает давить еще сильнее, и я смотрю в глаза Вики, пытаясь отыскать ответ. Я уже было хотел подтвердить ее слова, сказать, что не смогу ей дать ничего хорошего, что лучше не мучить ее собой, ведь у меня нет твердой уверенности ни в чем.

Тут меня словно ударяют по затылку, расширяя обзор на все, что я вижу. Вика — девушка, которая в очередной раз идет мне навстречу, а я, идиот, не способен этого заметить, так как зациклился на себе и своих способностях. Даже сейчас она стоит с ключом в руках и не спешит уходить. Даже сейчас после моего безмолвного ухода она готова меня выслушать, несмотря на все, что я сделал. Даже сейчас, когда я не даю ей быстрого и четкого ответа, она готова ждать. И если я хочу, чтобы она была счастлива, тогда почему бы мне не постараться? Почему бы мне не сделать новый осознанный выбор?

— Мне правда жаль, что я причинил тебе боль, — говорю я, и ее брови содрогаются. — И это было бы легкомысленно с моей стороны обещать, что я больше никогда не сделаю тебе больно. Но, знаешь, я беру свои слова обратно, — Вика удивляется. Мне становится все тяжелее говорить, поэтому я беру ее за руку. — Черт возьми, мне плевать на твое окружение и плевать, что я в него не вписываюсь, потому что мне важно, чтобы у тебя все было хорошо, а не у них. И, Вик, я хочу быть причастным к этому, к тому, чтобы у тебя все было хорошо, и я буду стараться ради этого. Я... — я заминаюсь, потому что очень тяжело признаться в своих намерениях до конца.

Вика вздыхает и поднимается на носочках, сильнее сжимая мои руки, и целует в губы. Я немного шокирован, хотя она легко может сделать что угодно, даже если минут десять назад она была готова убить меня.

— Я забыл, что хотел сказать, — усмехаюсь я, видя ее скромную улыбку.— Ты хотел сказать, для чего ты здесь.

Я крепко обхватываю Вику за талию, притягивая ее голову себе на грудь и целуя девушку в висок. Некоторое время мы стоим неподвижно. Атмосфера вокруг уже гораздо легче, несмотря на то, что мне становится не по себе от нахлынувших воспоминаний прошлых отношений. Мне действительно становится страшно.

— Прости, что затронула тему о твоей бывшей, — словно услышав мои мысли, говорит Вика.— Пустяки, — морщусь я. — Тебе не за что извиняться.— Я не святая, Саш, — (кому, как не мне, знать об этом).— Может, в чем-то ты и права, — Вика отстраняется от моей груди и непонимающе смотрит. — Ничего хорошего я не получил от тех отношений, — не знаю, зачем я вдруг решил продолжить эту тему. Я успеваю пожалеть об этом.— Поверь, эта сучка уже не раз пожалела об этом, — ухмыляется она, и я издаю удивленный смешок. Внутренне я благодарен Вике, что она не стала развивать это дальше.

Кажется, все налаживается, мы расслабились. Вика спокойно улыбается, и я не могу оторваться от ее глаз, пока она проводит пальцами по моей нижней челюсти.

— А ты не должен быть сейчас на работе? — Спрашивает девушка.— Нет.— Ты в отпуске?— Типа того, — пожимаю плечами я.

Беру Вику за руку, которую аккуратно убираю со своей шеи, и веду обратно к скамейке. Мы присаживаемся, и я не отпускаю ее, нежно поглаживая костяшки ее пальцев. Вика кладет сверху вторую руку, отчего я поднимаю на нее свой взгляд. Она смотрит с теплотой, но все равно в этой теплоте я вижу грусть, странную и непрекращающуюся грусть.

— Знаю, Вик, я дурак. Я не надеюсь, что ты простишь меня, — (во всяком случае, так быстро). — Но ты нужна мне, — она поджимает губы так, что тоска в ее глазах выходит наружу.— И что дальше, Саш? Я имею в виду, к чему это все идет? — Я уже задавался этим вопросом, и мне хотелось бы верить, что дальше будет только лучше. — Теперь мне нужны, черт, мне нужны гарантии, как бы это слово не звучало.— Я понимаю, — говорю я без всякого раздражения и с полной уверенностью. — Пожалуйста, доверься мне. Знаю, это непросто, но я очень постараюсь не быть идиотом, чтобы ты не стала снова думать, что я извращенец, который готов на все ради секса.— Не говори так, ты лучше выглядишь в моих глазах, чем ты думаешь, — она усмехается, приподняв уголки губ. Я вздыхаю, поправляя ей волосы.— Ты не представляешь, насколько ты прекрасна в моих, — проговариваю я немного тише.

Вика притягивает меня за шею к себе, наклоняется, обнимая и кладя голову мне на плечо. Поглаживаю ее по спине, положив другую руку ей на бедро, и вдыхаю запах с ее шеи, который опьяняет меня. В сердце неприятно колит от понимания того, что я мог все это потерять из-за собственных страхов.

Она всегда была добра ко мне, бесспорно. Я был интересен ей, в первую очередь, как человек со своим опытом и жизненной историей. И я вообще понятия не имею, чем я такое заслужил.

Каждый раз, когда Вика плакала и расстраивалась, я все больше привязывался к ней. В первый раз я не понял себя, когда разозлился на Тимура за то, что он откровенно лапал ее. Да, на тот момент я мог подумать, что мне не нравится, что он может себе это позволить, а я нет (дал слово как-никак). Сейчас смотрится эта ситуация немного с другим подтекстом, неизвестно присутствующим ли тогда на самом деле (или пребывающим в спящем режиме).

Кульминацией стал ее поцелуй в лифте. Меня словно все это время держали вверх ногами и тут наконец-то перевернули. Наверное, именно тогда мое подсознание подчеркнуло, что Вика — девушка, готовая стоять на своем, не жалея ни ключей, ни мою психику, ни себя (в любую погоду и даже почти без одежды), легко оставляет после встречи с собой необъяснимое волнение и внутреннее возбуждение. И мелким шрифтом в самом низу к этой подписи: заставляет всеми фибрами души стремиться к ней.

Может быть, поэтому-то я и поцеловал ее во время ее рассказа о детях из детских домов. Тогда, конечно, я думал, что все от несправедливости: почему она может меня целовать, когда ей вздумается, а я нет? Но я четко осознал всю трагичность происходящего. Что бы ты ни думал, как бы ты не формулировал свои мысли и не расшифровывал значения своих действий, подсознанию виднее.

— Почему ты не пришел раньше? — Тихо всхлипывает Вика, и я замечаю, что она снова вздрагивает.

Я прижимаю ее сильнее к себе, поцеловав в плечо. Тугодум я, у которого не было смелости признаться самому себе в том, что она мне небезразлична.

— Прости, — произношу я, отчего зажмуриваюсь. — Давай начнем все сначала?

Девушка на мгновение затихает и отстраняется, не размыкая объятий. Вытираю ей слезы в который раз, а лучше мне вообще бы не приходилось этого делать. Не очень верится, что это слезы счастья, потому что в ее мокрых глазах я радости не нахожу.

— Меня Саша зовут, — осторожно улыбаюсь я, наблюдая за реакцией Вики. — А тебя?— Как-то не очень знакомиться с таким лицом, — она издает смешок, шмыгая носом и потирая глаза руками.— Хорошее лицо, очень даже милое, — она усмехается, а я улыбаюсь как дурак, потому что дождался ее смеха, пускай короткого и перебиваемого дрожью из-за недавних слез.— Можно я дам ответ завтра?— Конечно.

Я киваю, а сам думаю: «Почему завтра? Она будет целые сутки взвешивать все за и против?» Хотя чего я жалуюсь, мне потребовалось около полутора недель (вместе с пинком под зад от Никиты), чтобы сообразить, как мне ее не хватает. Я готов подождать какие-то сутки.

— Ну и мы все-таки первый раз встретились, тебе полезно будет знать, что я живу, может, и скромно, но не жалуюсь, — продолжаю я наше третье по счету знакомство. — Машина есть, квартира есть, работа есть. И я холост.— Дурак, — смеется она и упирается руками в скамейку, не прекращая улыбаться. А мне становится действительно хорошо, именно ради ее улыбки я и говорю такую чушь.

Мне легко общаться с девушками, но если копнуть поглубже, то можно столкнуться с нюансами. Поверхностные отношения, знакомства, секс — да, пожалуйста; здесь многого не нужно. Этого опыта у меня навалом. А дальше я уже давно перестал заходить и много раз всем говорил: никакой близости, адьос, малышка.

Серьезные отношения у меня были дважды: первая школьная любовь и типа первая осознанная любовь. «Типа», потому что не могу сказать, что это была любовь, скорее, просто очень сильная влюбленность.

Если говорить о женской половине семьи, то она невелика. Тем более, когда я покинул родной город, теперь с ними не пересекаюсь вообще, только с бабушкой. Теть или сестер у меня нет, а те, что есть либо слишком далекие родственники по семейному древу, либо давно уехали в другие крупные города, подальше отсюда.

Мать — это вообще отдельная история. Наши отношения похожи на небольшую лодку, которая в открытом океане, где постоянно штормит. У нас трудные отношения, построенные на непонимании. Мы будто отгорожены друг от друга стеной, поэтому, когда разговариваем и пытаемся что-то донести, наши слова не долетают и рикошетят об эту стену. Было бы странно обвинить во всем этом мать, но в этой ситуации я абсолютно не имею представления, что творится в ее голове и почему она так поступает.

Все, что я чувствую со стороны матери — это какие-то негативные эмоции. Честно говоря, мне вообще кажется, что ее любимый сын — это Миша. Словно после смерти отца я перестал быть ей нужным, возможно, потому что мы с Мишей не являемся полнокровными братьями. У нас разные отцы, и иногда мать смотрит на меня абсолютно по-другому. Не знаю, как объяснить это чувство. Она сразу отворачивается, а мне становится неуютно, но я подозреваю, почему это так, что бы она мне не говорила.

Мое детство было прекрасным, если бы не начавшиеся ссоры между родителями, продолжавшиеся около года, было бы идеальным. И если бы не смерть отца. Когда мой отец умер, в семье произошел конкретный сбой. Нас с Мишей отправили к моей бабушке, а мать куда-то исчезла. Мы виделись с ней только на похоронах. Она была бледной, потерянной, словно неживой. Держалась за нас, но никак не делала ничего больше (не обнимала, например). Я думал, что раз и Миша стоит без возражений, то и я не должен. Уже тогда я знал, что мой отец — не его отец. И мне хотелось быть мужчиной, чтобы мама чувствовала мою поддержку, хотя самого разрывало изнутри и так хотелось разрыдаться в маминых руках.

Тот день я запомнил навсегда. Мать ушла, даже не попрощавшись. Я знал, что ей тяжело и хотел идти за ней, но мне не дали. Меня утащили другие родственники, а мне оставалось только лицезреть, как мать провожает меня пустым взглядом, не пытаясь забрать меня. Я обиделся на всех.

Так мы и продолжали жить у бабушки. Я тайно ходил с братом к нашему дому, но там всегда было закрыто, и никто не открывал. Мать пришла к нам только через месяц после похорон. Этого момента я ждал дольше всех, поэтому сбежал с уроков домой (моим домом на тот момент стал дом бабушки), упав в объятия к матери. Тем не менее, я чувствовал только какой-то барьер от нее и странный холод. Она разговаривала и смотрела на меня, но в ней что-то изменилось. Нашу семейную идиллию с отцом или без было уже не вернуть.

Мама начала изредка навещать нас с братом и бабушкой, но не забирала. Это был самый ужасный год моего детства, который сопровождался вечным ожиданием матери и разочарованием. Я отдалялся от нее и уже не радовался ее приходу. Думал, хуже быть не может. В школе я стал задираться, получая много замечаний.

Когда мне было уже десять, мать объявила: «Я возвращаюсь к своему бывшему мужу, и вы, дети мои, переезжаете со мной». Мне было все равно, хотя в душе поселилась надежда на воссоединение семьи. Но бывшего, ставшего настоящим, мужа, по совместительству отца Миши, я сразу невзлюбил. Особенно когда у меня начался переходный возраст, года через два.

Все это время я видел, что мать не счастлива. Пытался ее подбодрить, но она лишь натянуто улыбалась и говорила, чтобы я ей не мешал. И тут все изменилось, когда я начал ссориться с отчимом. Скандалы на весь дом, его бесполезные попытки наказать меня за неодобрительное поведение (это не останавливало меня ничуть).

Единственным вариантом было загрузить себя по полной, чтобы реже бывать дома, но и это не помогло. Все равно что-нибудь было разбито (ваза, посуда, телефон). Я хотел защитить свою маму, потому что замечал, как отчим с ней обращается. И я часто напоминал ему, что если бы мой отец был жив, его бы тут не было. Ему это очень не нравилось.

Что касается Миши, он всегда был спокоен, уравновешен и держал дистанцию. Хотя откровенно признался мне, что лучше бы они не сходились: «От них больше негатива, чем позитива. Но ты, Саш, перестань так заводиться, лучше не станет». А я не мог не заводиться.

Между тем, мать и отчим не ладили. Часто видел, как она плачет, когда думает, что ее никто не видит. Но я видел и не решался подойти, потому что не хотел, чтобы она снова меня отталкивала.

История с отчимом закончилась ужасным образом. Однажды я подслушал, как он кроет мою мать трехэтажным матом. Я не выдержал и ударил его, как мог (я был в то время хиленьким, но опыт в драках был с соседскими и школьными пацанами). В итоге отчим сам отвесил мне такую оплеуху, затем так заехал по лицу, что мать опешила. Исход оказался несправедливым: я поехал к бабушке на перевоспитание. Я, мягко говоря, был шокирован и сильно обиделся на мать. Даже когда она приходила дважды в неделю, я ее игнорировал или закрывался в ванной.

Бабушка стала мне второй матерью. Только она давала утешение, когда отец умер, хотя ей самой было тяжело, но вместе мы чувствовали себя лучше. Только она была очень добра ко мне, когда я остался практически один в этой ссылке. По ощущениям я больше чувствовал себя дома у бабушки, чем там, в квартире отчима.

Когда мать развелась через три месяца с этим дебилом во второй раз, она попросила меня вернуться, но я был непреклонен. Юношеский максимализм все еще играл, да и гордость у меня была не маленькая.

Тогда мама сказала мне: «Весь в отца: такой же упрямый». Я очень разозлился, наговорил много чего лишнего. Естественно, между нами произошел сильнейший раскол. Мне очень не понравилось то, как мама сказала — «весь в отца». Словно она никогда его не любила, словно ей было жаль, что я похож на него. А я ведь очень хотел быть на него похожим, я был именно папиным.

Наша обида затянулась. Мне уже было шестнадцать, и я решил не идти до одиннадцатого класса (и оценки были у меня отстойными, учителя точно бы не обрадовались, если бы остался). Бабушка уговаривала меня помириться с матерью, и через полгода учебы в колледже я все-таки решился. Пришел к ней, а она уже с другим, но замуж за него не выскочила, его ненадолго хватило. А вот наша встреча опять была на повышенных тонах. Я обвинял ее в том, что она наплевательски относится к моему усопшему отцу, а она — в том, что я эгоист. И новая ссора растянулась еще на полтора года, видимо, упрямство было семейным, а не отцовским.

Потом я встретил девушку, Марину, которая перевернула мою жизнь с ног на голову. Я стал мягче, теплее и избавился от привычки курить. Теперь она стала просить меня поговорить с Элен — с мамой. Так я называл ее, потому что имя Лена казалось слишком не подходящим для ее натуры, а матерью назвать было сложно. До сих пор не сменил ее в телефонных контактах с «Элен» на простое «Мама». Не знаю, почему.

Все-таки мы помирились. Мама призналась мне, что я действительно напоминаю отца и не только по характеру, но и все больше внешне, поэтому ей всегда трудно и тяжело. В первый год, как его не стало, она места себе не находила и боялась смотреть мне в глаза. Собственно, такое ощущение у нее не исчезло, но убавилось. Она по сей день слишком скучает по нему.

От этого диалога мне не стало сильно легче, но я был окрылен любовью, и мне было все равно. Я простил мать, но теплых отношений, которые должны быть между сыном и матерью, не было.

Счастье продлилось относительно недолго: измена, шок, расставание. Я был настолько серьезно настроен, что будущее казалось мне неизбежно прекрасным. Но такие мысли были большой ошибкой. Ослепнув от мнимой любви, я не замечал в упор всей правды. И только через такой удар под дых я разглядел всю фальшь и лживость девушки, которые она так легко скрывала.

Я был разочарован и не знал, что делать дальше. Ради чего все это было? Мне захотелось увидеть мать впервые после окончания детства, но ее не оказалось дома. Причина отсутствия: «Прости, я улетела на отдых вместе с Данилом, все произошло слишком внезапно, хотела позвонить, но...», и бла-бла-бла. Данил — мамин хахаль на то время (или не Данил, без разницы). Теперь меня точно ничего не держало, и я свалил из города, переехав сюда. Что касается бабушки, я обещал ее навещать и до сих пор делаю это. Но оставаться мне точно не хотелось, было слишком много плохих воспоминаний и не тех людей.

Я много пил в выходные, лениво дорабатывая в будни. Занял себя курсами по менеджменту, потому что одним средним профессиональным образованием по специальности «механик» не прокормишься. А мне точно уже разонравилась идея работать механиком, потому что я поступил, желая идти по стопам отца. Тогда же мне хотелось сбежать от любого напоминания о прошлом.

На одной из пьянок познакомился с Никитой. С матерью отношения так и не наладились, и, хоть мы снова сошлись (в который раз за эти года), но ссоры стали рутиной. Честно, мне это уже надоело. Я метаюсь от одного к другому: то ли улыбаться с матерью, словно ничего не было, то ли снова ссориться. Я устал и иногда подумываю о том, чтобы окончательно расставить все точки над «i».

Но я не спешу с выводами и стараюсь наслаждаться настоящим. В настоящий момент я сижу с необыкновенной девушкой на крыше. И этой девушке я за все хочу сказать «спасибо». С ней я чувствую спокойствие и уверенность, что все наладится.

Но Вика не выглядит веселой. Да хотя бы просто не смотрит на меня: она погружена в себя, на ее лице уже нет улыбки. А мне, пускай сам тоже ненадолго ушел в себя, абсолютно не нравится ее грусть. Может, ей все еще неприятно находиться со мной?

— Эй, — говорю я нежно, положив руку ей на спину, заставляя Вику поднять взгляд. — Все в порядке? — Она кивает, натянуто улыбнувшись. — Если ты все еще зла на меня, ...— Оу, нет, — она легонько сжимает мое колено. — Все в порядке, просто... — прикусывает губу, отводя взгляд, — неважно.

Снова вижу какую-то грусть. Неужели я и вправду так больно ей сделал, что она даже не хочет снова поднимать эту тему?

— Договаривай, — прошу я. — Просто что? — Вика опускает взгляд и слегка трясет головой, почесывая запястье.— Благотворительный бал, просто переживаю, — нервно усмехается она. Опять эти балы, принцы, принцессы, детские дома. Приобнимаю ее за плечо, зарывшись в ее волосы. Она немного расслабляется, повернув голову ко мне так, что наши лбы соприкоснулись.— Все будет хорошо. Вот увидишь, — (я тебе обещаю).