24. Шаг сделан

Было очень спокойно возле речки, сплошная тишина. Мы с Сашей очень медленно идем. Все так безмятежно. И было бы так, если бы не неожиданно выпрыгнувшая лягушка, заставившая меня отскочить в его сторону и схватить парня за руку. Он лишь рассмеялся.

— Да она тебя больше боится, чем ты ее, — говорит Саша, щипая меня за бок. Теперь я отхожу (точнее, отлетаю) от него.— Эй, никого я не боюсь, — я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, куда ускакала лягушка.— Давай присядем, — предлагает парень и размещается на первой попавшейся скамейке.

Присаживаюсь рядом, и мы начинаем разговаривать о самом разном. Понимаю, что мне комфортно с Сашей, и я бы ничего не стала менять сейчас. Да даже прошлое не стала бы. Меня радует, что парень стал более открытым. Чувствуется разница между его многозначным взглядом, скрывающим все, что у него накопилось, и взглядом сейчас — никакого лукавства. Ты можешь сказать какую-нибудь фигню, он лишь улыбнется и ответит подобной же фигней. А если не ответит, то мне стоит просто рассмеяться самой, чтобы он понял, что это сказано от балды.

— Ты тоже считаешь, что секс важнее всего? — Ударяет мне в голову спросить это, и я прикусываю губу.— В смысле тоже? — Саша поднимает уголки губ, сдвигая брови.— Ну неважно, — отмахиваюсь я, но он еще больше не понимает. Издаю смешок. — Нет, это не про меня, если что. Ну так, твой ответ?— Нет, наверное, не важнее всего.— Ну вот и почему тогда ты против отношений? Нет, я не уговариваю изменить свою точку зрения, мне лишь интересно, почему так, — настаиваю я.— Какая ты любопытная, — тяжело вздыхает парень.— Ну, Саш, чисто научный интерес.— Я тебе подопытный кролик, что ли? — Усмехается он. Умоляюще смотрю, наигранно надув губки и заставляя его переключает взгляд куда-то перед собой ненадолго. — Ну, как бы цензурно выразиться... не существует никаких долго и счастливо. Любовь — это иллюзия. Ее не бывает.— Вообще?— Вообще.— А как же Полина и Никита? — Он замолкает, похоже, вопрос застал его врасплох.— Без понятия, что у них, я в чужие дела не лезу, — он проводит рукой по шее, особенно выделяя крайнее слово.— То есть любви нет? Вообще никакой?— Да.— А как же, например, родительская любовь? Или любовь к животным?— Ну животных любят, словно они живые игрушки. А родители... на уровне инстинкта.— Не поняла.— Всеми людьми движет эгоизм. Кто-то реализует свои эгоистические намерения, воспитывая детей так, чтобы они гордо несли свою фамилию, помогали родителям (в том числе в преодолении одиночества), не совершали их ошибки (опять же: решение своих проблем через детей). А кто-то реализует это по-другому, без детей.

Молчу около минуты. Эгоизм? Да, неизбежное явление, но чтобы заменять понятие любви родителей к свои детям на простой инстинкт и эгоизм, это я не знаю, как нужно заблуждаться. Неужели Саша считает, что и покойный отец не любил его, а реализовывал свои намерения?

— Я с тобой не соглашусь, — мотаю я головой. Парень пожимает плечами и смотрит мне прямо в глаза.— Тем не менее, существуют детские дома, ты же знаешь, — я сдвигаю брови от его слов. Веское доказательство в пользу его теории.— Но не все дети попадают туда из-за отказа от них родителей. Тем более, что не все там оказываются, к счастью.— Но, к сожалению, их там очень много.

Да, я прекрасно это знаю. Если б это не было проблемой нашего общества, у меня не было бы моей работы, но это не значит, что родительской любви нет. Просто у одних не хватило ума позаботиться о ребенке или справиться со своими вредными привычками, а другие — люди нравственные.

— А я все равно верю в любовь. В любую, — говорю я, положив одну ногу на другую. — Она есть.

Может, не у каждого в жизни она есть, а это зависит лишь от человека — замечает он ее или нет. Вот живешь всю жизнь и думаешь: «Нет, меня никто не любил, и я никого не любил». А на самом деле, это не так. Все от простого отсутствия веры в нее. Ведь мир меняется не сам по себе, а от изменения нашего собственного мышления и мировоззрения. Как посмотришь на вещи, такими они тебе и кажутся, что в голове у тебя запрограммировано, то ты и видишь.

И пока ты считаешь, что любви нет, ее и, правда, нет. И нет ее только для тебя в твоей жизни или в определенный ее отрезок. Но это абсолютно не значит, что ее нет как явления. Она есть! Есть! И существуют она лишь в координатах тех людей, кто верит в нее и замечает, видит, чувствует ее.

Саша проводит руками по ногам, немного задумавшись, а я недолго наблюдаю за тем, как птицы летят над водой.

— Может, оно и к лучшему, — наконец говорит парень. Я непонимающе смотрю на него, и он приподнимает уголки губ. — Каждому нужно что-то, чтобы в случае чего идти дальше. Что-то, ради чего ты встаешь каждый день по утрам.

«А ради чего ты встаешь по утрам? Что заставляет тебя не падать духом в сложной ситуации?», — хотелось бы мне спросить это у Саши, но не знаю, стоит ли. Его взгляды на некоторые вещи так разнятся с моими, что я боюсь с ним поссориться или зайти в тупик, поставив под вопрос наше общение.

— Почему ты решила заниматься благотворительностью? — Вдруг спрашивает парень. — Именно детских домов, — я убираю себе выпавшую прядь за ухо.— Просто, — скидываю ногу с другой, упираясь руками в скамейку и уставившись на свои кроссовки. — Просто однажды я с папой ходила в один из таких детских домов. Не помню уже зачем, так за компанию по его делам. Ну, дети как дети. Но один мальчик подошел ко мне и спросил, не видела ли я его маму. Сначала я опешила, мол, почему он спрашивает, и ответила, что не видела. А он расстроился и сказал, что... весь день ждет ее и... — снова вспомнив ту ситуацию, голос как-то стал тише, а нос слегка загудел. Поднимаю голову, устремившись глазами вдаль, — сказал, что ждет ее, потому что она приснилась ему и обещала прийти, — поправляю волосы назад, зачесывая их ото лба к затылку. — Я не знала, что ответить, понимаешь, — мотаю головой, снова смотря на него и поджимая губы. — Я пытаюсь хоть как-то обустроить их жизнь, чтобы они не нуждались ни в чем, — Саша касается моей спины, проводит по ней рукой, подсаживаясь ближе, и приобнимает меня. — Но я все равно не могу им ничем помочь, ведь ничто не заменит настоящей семьи.— Ты же не можешь их всех усыновить.— Я знаю, — опускаю я взгляд, тяжело вздохнув. — Поэтому делаю все, что в моих силах. Какая разница сколько у тебя денег, и какую по счету покупаешь дорогую машину, если у тебя нет семьи, родных и близких людей.

Нет, плакать мне не хочется, но стало грустно. Моя совесть, излишняя ответственность за все, что есть в моей жизни (даже за то, что от меня мало зависит) всегда тяжким грузом напоминают о себе. И это желание угодить всем, сделать все так, чтобы всем было хорошо. Как жаль, что неосуществимо.

Вдруг Саша, придерживая меня за шею другой рукой, поворачивает мое лицо к себе и целует меня. Целует! Успеваю заметить это намерение за секунду до соприкосновения с его губами, но не отказываю, закрыв глаза и нахмурившись. После непродолжительного поцелуя отстраняемся, удивленно смотря друг на друга. Прямо сейчас я в деталях вспомнила тот поцелуй в лифте, кода была в стельку пьяная. Черт, я ведь так и знала, что что-то вылетело у меня из головы. Почему-то я помнила, как он поцеловал меня, но то, что инициатором была я, как-то это стерлось из моей памяти и теперь вернулось.

Его зрачки бегают из стороны в сторону, а рот слегка приоткрыт. Тут Саша сглатывает и вытягивает шею, убирая свои руки от меня.

— Я... просто хотел проверить, — говорит он. Я сдвигаю брови, все еще не понимая. — Это ты только по пьяни плохо целуешься или всегда.

Еще больше удивляюсь тому, что он сказал. Серьезно? Мы тут о детских домах, о детях, о семье, а он хотел проверить, надо же. Вот человек — дурак или нет?

— Ты соображаешь... так, стоп. Плохо целуюсь?

Саша становится каким-то растерянным, облизывая губы, и кротко кивает, натягивая тупую улыбочку.

— Да.— Оу, — фыркаю я, недоумевая. — Раз ты такой профессионал, то чего ж до сих пор не научил? — Парень резко вскидывает брови, а я усмехаюсь, приподнимая один уголок губ. — Да, где же твои мастер-классы?

Кажется, я не только в пьяном состоянии могу молоть чушь. Хотя думаю, это давно понятно, в особенности ему. И, видимо, эта способность передается воздушно-капельным путем, потому что Саша, зачесывая волосы назад, говорит:— Ладно, хорошо.

Спустя пару секунд тишины мы подаемся вперед друг к другу. Я направляюсь навстречу его губам, положив одну руку ему на ногу, а другую на шею. В животе все наполняется приятным покалыванием, охватывая и область ниже его, когда поцелуй, уже более страстный и чувственный, повторяется. Саша придерживает мое лицо, углубляя поцелуй и стараясь засунуть язык как можно дальше, но я этого не принимаю и пытаюсь отстраниться, наклоняясь назад. Парень следует за мной, не прерывая контакт, и, когда пути назад уже нет, я сама отталкиваю его. Он недоумевает и выпрямляется, перемещая руки на мою талию.

— Ты чего так напираешь? — Произношу я, удивляя Сашу. Я усаживаюсь поудобнее, разворачивая к нему корпус. — Попробуй понежнее, — откидываю волосы назад, кладя руки ему на плечи. — Смакуй и наслаждайся процессом.

Снова подаюсь к Саше: он отвечает взаимностью и уже плавно, но все с той же пылкостью соприкасается с моими губами. Закрываю глаза, а сердце бешено стучит, причем уже давно, просто только сейчас замечаю. Сейчас все пошло настолько гладко, когда наш общий темп совпал. И он настолько нежный, ласковый и властный одновременно, что в его объятиях я так глубоко утонула и совершенно забыла вообще, который час.

Нехотя прервав поцелуй, я провожу руками вдоль его предплечий, не отрывая взгляда от его небесно-голубых глаз.

— Что скажешь теперь? — Спрашиваю я, и, кажется, будто вся умиротворенная тишина разрывается от моих слов, и так сказанных довольно тихо.— Как бы ученица не превзошла своего учителя, — отвечает он, также стараясь сохранить витающую вокруг атмосферу.— Тогда, — краснею я, — урок окончен? — Мы убираем друг от друга руки, и он говорит, что да.

На сегодня хватит, в смысле, вообще хватит. И я, и он трезвые, а нас так понесло. Три поцелуя с ним за день — это рекорд. Три хорошее число, Бог любит троицу. На этом и остановимся.

Об этом мы решили об этом не разговаривать; не в письменной и не в устной форме решили, конечно, а в мысленной. Только все наладилось, поэтому не собираюсь насчет этого что-либо выяснять. Думаю, он тоже. Будем считать это, действительно, небольшим уроком или проверкой способностей в поцелуях. Все-таки не одно и то же: целоваться под градусом и целоваться осознанно.

И все равно что-то поменялось. Мы посидели еще минут пятнадцать, и он отправил меня домой на такси, но мне хотелось порхать. Надеть самое красивое и пышное платье, кружиться в нем, много улыбаться, смеясь на всю улицу, чтобы волосы развевались на ветру. И танцевать, хотелось танцевать. Не спать до утра, прокручивая в голове каждую секунду этого вечера, каждого прикосновения, которые провоцируют появление мурашек, бегающих вдоль рук, спины и по ногам. Вспоминать каждый сантиметр его лица.

Это неразумно, безумие. Вряд ли Саша сам сможет назвать это чем-то таким же, как и я. Думаю, может, он назвал бы это поцелуями без обязательств и был бы прав. А я была бы не против, наверное. Все мои прежние взгляды на отношения с парнями были о том, что нужно делать все постепенно, следовать разумному, но прислушиваться к чувствам; о том, что все должно быть определено: есть что-то или нет; что если уж целуешь, то все — шаг сделан. Поцелуи — это серьезно, отношения — это серьезно и обдуманно. Возможно, все эти мои взгляды до сих пор остались возле его кровати.

Сейчас я не хочу думать. Мне без разницы, к чему это приведет, мне все равно до тех пор, пока утро не наступит. А сейчас мне так легко, и в душе моей загорелась какая-то надежда. Вера в то, что я снова ошибаюсь насчет парня. Как бы мне хотелось ошибиться в том, что он другой, и узнать, что для него близкие и очень близкие отношения с девушкой — не пустой звук. Так хочется оказаться неправой, чтобы для Саши наш поцелуй значил хоть что-то.

Я не знаю, будет ли мне когда-то известно о том, что важнее всего для него; о том, что спасает его в трудные дни, и ради чего он живет, о чем его сны. Мне известно то, что я вижу в нем, когда просто смотрю ему в глаза или когда слушаю его речь. Я фиксирую то, как он проявляет себя, как реагирует, как меняется его лицо, когда я говорю ему о том, что важно для меня. Возможно, Саша сам не знает и не подозревает об этом. И если для него любовь — это иллюзия, то у меня все иллюзия, мне лишь кажется. Странно, но я согласна утонуть в его иллюзии.

Надежда и вера поселились в моей душе, несмотря на все слова парня. Вместе с ними я радуюсь крайним часам этого дня, крайним минутам перед тем, как лягу спать. Завтра будет уже не так. Мы, может, никогда к этому не вернемся, но сейчас глубоко внутри я верю и надеюсь. Как бы безумны не были мысли в моем подсознании, я их, наверное, не озвучу. Ни мысленно, ни вслух.