42.

Ходячий щелкает полугнилыми зубами где-то в дюйме от его шеи за секунду до того, как Дэрил нехотя кладет руку ему на плечо и с силой швыряет в стену. Вытирает ладонь о жилетку, недовольно морщась. Молча, спокойно, почти лениво наблюдает, как гнилой кусок мяса отскакивает от пыльных кирпичей и снова ковыляет в его сторону.

Раз.

Он хрипит на удивление громко, и Дэрил думает о том, что сегодня лучше не растягивать удовольствие, если не хочется быть сожранным его дружками, пришедшими на шум. Он хрипит, приближаясь с каждой секундой, и те мгновения, которые остаются до самой крайности, растягиваются на целую вечность. Он хрипит, протягивая к Дэрилу изуродованные остатки правой руки - левая отсутствует вовсе - и скалится безгубым ртом, шевелит обвислой челюстью и хромает в его сторону, почти волоча одну из ног.

Это именно то, что нужно.

Это именно то, чего он и ждал.

Дэрил стоит прямо и прочно, словно врос в гребаную землю, и кажется, что даже многовековые горы сдвинуть было бы легче, чем его. Огрубевшие от избытка грязи и крови на них пальцы неторопливо крутят незажженную сигарету, а нога с умеренностью метронома отсчитывает то ли шаги мертвеца, то ли что-то еще. Все настолько обыденно, настолько привычно, что Дэрилу остается только кинуть в недо-разложившееся лицо недо-окурок и получать недо-удовольствие от его недо-вида. Шепнуть куда-то в сторону:

- Два.

Это не слабость, нет. Скорее, необходимость. Зависимость.

Долгожданная чашка кофе по утрам.

С самого какого-то-там-сраного-дня каждое утро он начинает день именно с этого. Уходит еще до рассвета в лес, ищет не опустевшиедома и испытывает.

Испытывает.

Снова и снова лезет на рожон, замирает у самой черты, бросает вызов не столько себе, сколько тому, что принято называть судьбой. Тому, что что-то вроде твоего личного сценария, только это нихрена не он. Тому, во что он не верит уже целую вечность - если вообще когда-то верил.

Это что-то вроде проверки. Что-то вроде.

Что-то вроде полной ее противоположности.

Три.

Дэрил отталкивает ходячего еще пару раз прежде чем, наигравшись, с характерным хрустом запускает нож ему в висок.

***

Мэрлу девять, когда он начинает понимать, что происходит с этим миром. У Мэрла кудрявые русые волосы и ясные голубые глаза, и если бы не вечная полуязвительная-полугадкая ухмылка, которую он зачем-то копирует у отца, и грязные потрепанные тряпки, когда-то напоминающие одежду, то, наверное, он казался бы ангелом.

Мэрлу девять, когда у него появляется не столько друг, сколькопотребность в друге, но соседних ребят-обдолбышей он считает слишком не подходящими на эту роль. В конце концов ему приходится завести разговор с одним из пацанов во время того, как они большой сворой скучающих придурков жгут мусорный бак. Затем еще с одним. И еще. Влиться в компанию ему не составляет труда, стать в ней предводителем - тем более, но с тех самых пор его не покидает ненавязчивое, ноющее в груди ощущение, что этого не достаточно. Он пытается задавить его в себе любыми способами, пропадает на улице, и ни одного раза не признает, что это действительно так.

Мэрлу девять, когда мать и отец начинают собачиться особо часто. Его не прельщает перспектива попасться под руку, поэтому, когда начинаются очередные пьяные хрипы, лишь отдаленно напоминающие крики, он сматывается из дома и весь день шатается во дворе. Мать выбегает к нему вечером, хватаясь за огромный живот, рыдая и истекая кровью и какой-то мерзкой жидкостью. Отец выходит следом и отправляется хрен знает куда, даже не посмотрев в их сторону, поэтому единственное, что Мэрлу остается - побежать за помощью к соседке, крикливой и глуховатой, но доброй старухе, которая хоть немного да смыслит в медицине.

Мэрл уже в достаточно осознанном возрасте, чтобы понять, что мерзкий сморщенный сверток с блестящими серо-голубыми глазами и до невозможности крохотными пальчиками, который мать назвала его братом - тот, кому в этом мире одному не выжить. Первые пять лет уж точно. Мэрл достаточно умен и эгоистичен, чтобы увидеть в воспитании мальца собственную выгоду - подрастая, пацан мог бы выполнять все, что он скажет.

Мэрл все еще не признает, что решает тратить время на существо-которое-вроде-бы-зовут-Дэрил не только поэтому.

Мэрл еще ребенок для того, чтобы быть слишком жестоким, но он уже достаточно дерьма повидал за свои года, чтобы понимать, что без этого им с Дэрилом не продержаться.

Когда Дэрилу пару-тройку месяцев как полгода, Мэрл начинает учить его ходить.

***

Раз.

Этот дом он уже находил месяц назад. До этого - пару недель назад. До этого - еще пару. Рано или поздно он всегда возвращается в исходную точку и начинает сначала - каждое утро от дома к дому, затем обратно, и так по кругу. Изо дня в день. Из года в год. Когда группе приходится перемещаться, появляется возможность исследовать другие места, и, черт возьми, ему это нравится, но обычно он довольствуется лесом и теми чахлыми домишками, которым повезло оказаться у него на пути.

У этого - облупленные, с потрескавшейся и местами почти полностью осыпавшейся красной краской стены, заколоченные окна, дырявая крыша и определенно один мертвый ублюдок внутри. Дэрил слышит, как он скребется по ту сторону деревянных досок, отделяющих их друг от друга, и хрипит с тихим влажным бульканием, и как мелодично звучит на ветру где-то у входа та-самая-хренотень. Он нашел ее еще давно, но уже после того, как начал выбираться в лес по утрам. Это что-то вроде трубочек, бубенцов и камушков, подвешанных на нитки и звенящих каждый раз, стоит только пройти мимо, не то что дунуть. Дэрил уверен, что у этого есть название, но он рос не в тех условиях, чтобы его знать.

Что-то вроде ловушки, только это нихрена не она. Не для них.

Скорее, для него самого.

Он просто оставляет дверь дома открытой и вешает у входа эту штуку. Шум привлекает ходячих, в поисках источника звуков они заходят внутрь, и к тому времени, как Дэрил делает еще один круг, длящийся до нескольких недель, его поджидает как минимум один гнилой. Дальше - отработанная схема. Если повезет - закрытое пространство, минимум мебели и один нож в руках. Не больше одного ходячего - пока что этого хватает. Дэрил знает, что скоро для получения нужной дозы адреналина нужно будет уже два или три, но он не хочет об этом думать.

Он не хочет казаться наркоманом.

Он не хочет признать, что это так.

Дэрил заходит внутрь, по пути специально задевая рукой ту-самую-штуку, и у него есть секунд десять на то, чтобы решить, какая из комнат лучше всего подходит для того, что должно здесь произойти. Он уже слышит, как ходячий шаркает в сторону входного проема. Он уже видит светлые длинные клочья волос и сжимающиеся-разжимающиеся синие пальцы, тянущиеся к нему и понимает, что на этот раз - ну, надо же - ему придется убить женщину. Точнее, существо, которое когда-то ей было.

Два.

Она движется через всю комнату прямо к нему, и, когда через щель в досках на мертвое лицо падает лучик света, Дэрил понимает, что послужило причиной того булькания.

У нее нет куска челюсти. На том месте, где должен быть рот - огромная уже-даже-не-кровоточащая рана. Видимо, эта хрень ее и убила.

Судя по тому, в каком состоянии ее одежда и оставшаяся часть лица, можно предположить, что не мертва она чуть больше нескольких месяцев. Розовая кофта, почти насквозь пропитанная кровью, висит на высохших плечах, словно на вешалке. Темные когда-то-обтягивающие брюки сейчас обтягивающими назвать трудно - Дэрила отчасти даже удивляет то, что они еще не спали с уже-не-женщины к чертям. Может быть, живой она была даже красивой. Ему почти жаль, что она не встретила их группу, когда была возможность, но думать об этом слишком долго у него нет времени.

Женщина хрипит, и наружу вываливается безвольный сине-буро-хрен-знает-какой язык. Женщина хрипит, и он снова слышит это чертово булькание.

Это было бы омерзительным, если бы он не привык к этому очень давно. Это уже настолько обычно, что не вызывает у него внутри ничего. Даже малейшего рвотного позыва.

Три.

Он дает ей дотронуться рукой до его груди, а затем резко поворачивает спиной к себе и сворачивает шею. Наблюдает какое-то время, как она падает на пыльный пол, и втыкает повидавший виды нож прямо ей в глаз.

***

Дэрилу четыре, когда Мэрл начинает брать его с собой зависать со своими дружками. Вообще, он крутился рядом с ними практически с самого рождения, но до этого брат объяснял укурышам-приятелям это тем, что вечно пьяные предки заставляют его следить за мальцом. Когда Дэрилу месяц как четыре, Мэрл приводит его в свою компанию и объявляет друзьям, что он тут только для развлекаловки и мелких поручений. И Дэрил сам верит в это.

А Мэрл просто не хочет признать, что не может оставить его одного.

Дэрилу полгода как четыре, когда Мэрл начинает учить его подворовывать в магазинах. У Дэрила светло-серые с голубым налетом глаза, темные спутанные волосы и вечно игрушечный лук в руках, который Мэрл смастерил ему в один из тех дней, когда был в хорошем расположении духа. Дэрил почти болезненно худой несмотря на то, что Мэрл постоянно пытается раздобыть еду, и старая поношенная майка и тысячу-лет-как-непригодные-даже-для-мытья-пола брюки висят на нем мешком. Дэрил берет привычку вытирать нос рукавом и ухмыляться почти в точности как брат. Дэрил напоминает падшего ангела еще больше, чем Мэрл, когда ему было девять.

Дэрилу полгода как четыре, когда Мэрл одним особенно дождливым вечером берет старое потрепанное одеяло и отводит его в хижинку возле дома. Усаживает на сто-гребаных-раз-дырявую раскладушку, укутывает потеплее и, выпытав у него обещание молчать об этом, достает из сумки новенький украденный букварь, старый карандаш и потрепанный блокнот.

Дэрилу полгода и неделя как четыре, когда он читает первое в своей жизни слово.

Дэрил уже недостаточно мал для того, чтобы Мэрл уделял ему внимание при дружках, поэтому в четыре с половиной года он уже привыкает к постоянным подколам, подзатыльникам и пинкам от брата - остальным его трогать Мэрл запрещал. Дэрил еще недостаточно вырос, чтобы отвечать, но уже недостаточно мал, чтобы показывать при ком-то свою обиду. Дэрилу полгода как четыре, и он уже научился прятать свою слабость внутри и практически разучился улыбаться и смеяться по пустякам. Дэрилу полгода как четыре, и еще никто из охранников в ближайшем супермаркете не догадался, что продукты таскает именно он.

Дэрилу пять, когда, случайно отойдя от компании Мэрла, он видит котенка. Котенку месяца два от роду, у него грязная свалявшаяся рыжая шерсть, огромные уши, колючие усы и почти потухшие зеленые глаза. Котенок дрожит, когда Дэрил берет его на руки, и эта дрожь не прекращается даже тогда, когда он осторожно гладит его кончиками пальцев. Никто никогда не учил его этому, но он точно знает, что все делает правильно. Один из дружков Мэрла замечает его и, подозвав к себе, обзывает сопливым молокососом, давится от ржача и с силой ударяет по спине. Дэрил падает на землю и приземляется так, чтобы существо в его руках не пострадало, а Мэрл подлетает к нему через пару секунд, рывком поднимает на ноги, забирает кота и, влепив очередной подзатыльник, куда-то уходит.

Дэрилу пять, и он, торопливо утирая нос рукавом куртки, не позволяет себе проронить ни звука.

Дэрил сидит на пороге у дома, когда Мэрл подходит к нему тем же вечером и отводит в старую добрую хижинку. Небрежно показывает на деревянный ящик в углу и разрешает пацану подойти поближе. Наблюдает, как загораются глаза Дэрила, когда он достает из ящика того самого треклятого кота и, черт возьми, пытается подавить улыбку.

Дэрил перестает дышать от восторга, усаживая котенка к себе на колени, и совершенно не подозревает о том, что у того говнюка-приятеля теперь в кашу разбитая рожа не потому, что он попался под руку отцу или дяде.

Кот получает собственное место в ящике, старую побитую миску, найденную в шкафу на кухне и собственную кличку - Рыжик. Дэрил еще достаточно мал, чтобы называть животное, основываясь на том, какого оно цвета.

Дэрилу пять, он недоумевает, почему Мэрл разрешил оставить котенка, рассказывает Рыжику какую-то белиберду и впервые в жизни чувствует себя счастливым.

А Мэрл видит в этом котенке Дэрила.

***

Деревья вокруг шуршат до настороженности спокойно. Облака над головой проплывают неспешно, умиротворенно, почти величаво, и Дэрил то и дело невольно поднимает голову и будто утопает в их густоте и мягкости. В лесу стоит практически абсолютная тишина - ни птиц, ни животных - поэтому его шаги кажутся ему слишком громкими, а собственное сердцебиение почти пульсирует в ушах.

Раз.

Дом, который у него по плану на сегодня, чуть больше, чем предыдущий. Его стены, вероятно, когда-то были окрашены в мятно-зеленый цвет, но сейчас, когда за домом уже тысячу лет как некому ухаживать, мятно-зелеными они не кажутся. Местами на них - куски грязи, паутины и пыли. Местами - резко контрастирующие с их светлым оттенком пятна крови - темные, с ало-буро-бордовыми подтеками. И, черт, каким-то уголком сознания он все еще не может привыкнуть к тому, что эти пятна - уже почти норма. Что они давно не вызывают ни в ком ужаса или недоумения - этот мир теперь видел вещи и похуже.

В душе уже рождается чувство азарта, губы непроизвольно растягиваются в предвкушающей полуулыбке, ладонь сжимает рукоять ножа, а ноги сами несут его к порогу. Он понимает, что получать от этого всего подобие удовлетворения - более чем ненормально, но, черт возьми.

Как иначе?

Он заходит внутрь, разглядывая по пути засмотренные-до-гребаных-дыр обои прихожей - пыльно-нежно-голубые, давно выцветшие, но все еще яркие, и размышляет над тем, кто бы это мог оказаться сегодня. Мысленно - слишком тихо, чтобы признать это самому - просит того ублюдка сверху, который уже сколько-то-там-сраных-лет смеется над этим миром, чтобы это был кто-то, кого не жалко убить. Чтобы ходячий напомнил любой деталью кого-то, кого он ненавидел.

Или хотел ненавидеть.

Или чтобы это был кто-то, кому действительно лучше умереть.

Дэрил смотрит на пыльно-голубые стены и просит, чтобы это был кто-то, кому не везло с самого рождения. Кто-то, кто мог бы стать чем-то большим, окажись он в другом окружении-семье-городе-стране-гребаном-мире. Кто-то, кто сделал слишком много ошибок, чтобы иметь права на прощение. Кто-то, кто получил шанс лишь тогда, когда остальные его лишились.

Дэрил просит, чтобы это был кто-то, кто слишком устал от этого мира. Чтобы это был тот, для кого смерть казалась бы избавлением.

Дэрилу хочется, чтобы это был он.

Дэрил идет осторожно, прислушиваясь к каждому скрипу и шороху, но до слуха не доходит ничего, и это даже вызывает внутри волну разочарования. Где-то снаружи ветер шевелит листву, мимо пролетает пара птиц - и все.

Это ничего длится ровно несколько секунд.

Наверху раздается звук выстрела.

Два.

Ему требуется какой-то миг, чтобы понять, из какой комнаты он прозвучал. Ему требуется несколько мгновений, чтобы рвануть в нужную сторону и, отперев дверь, влететь внутрь.

Ему требуется пара минут, чтобы понять увиденное.

Мальчик. Маленький, лет пяти от роду, болезненно тощий пацан с темными волнистыми волосами и огромными светло-серыми глазами. Грязные рваные тряпки, отдаленно напоминающие одежду, висят на нем мешком, и Дэрил, замечая это, неожиданно вспоминает, какой была на ощупь старая футболка Мэрла, в которой он ходил все свое детство. Пацан плачет, по-настоящему плачет - так, будто делает это в первый и последний раз в жизни, сжимает обеими ручонками ладонь женщины, которая лежит рядом без движения лицом вниз, и Дэрил, наблюдая за тем, как расползается лужа крови вокруг нее, неожиданно утопает в ней сам.

Он подходит ближе. Падает на колени рядом и смотрит прямо в огромные серые глаза мальца. Медленно, чтобы не напугать его еще больше, протягивает руку к плечу женщины. Переворачивает на спину. Стараясь не смотреть на ее лицо, перекошенное предсмертной гримасой боли и еще хрен-знает-чего, останавливает глаза на бордово-черно-алых пятнах в нижней части фиолетовой футболки.

Одного взгляда на воспаленную, опухшую, уже-не-кровоточащую рану у нее на животе достаточно, чтобы понять, каким образом она была получена. Одного взгляда на посиневшую, истекающую кровью руку чертовски не готового к этому миру малыша достаточно, чтобы задохнуться от осознания. Рваным движением приложить руку ко лбу пацана, который даже не успел испугаться, и тут же отдернуть ее, размазывая по внутренностям ошметки некогда вспыхнувшей надежды. У него жар.

Она использовала пулю на себя.

Она оставила его умирать.

И теперь этот маленький брошенный мальчуган - совсем один.

Дэрил смотрит на него, почти буравит его взглядом и почему-то думает о том, как несправедлива гребаная вселенная. Дэрил смотрит на лужу крови, на мертвую женщину, на какой-то рыжий сгусток в окне, и нутро разрывает от оглушающего мозг непонимания. Дэрил пытается сделать вдох и убеждает себя, что все еще не верит в то, что люди называют судьбой. Дэрил видит в этом потерянном малыше самого себя и осознает -

что это, если не она?

Этот мальчик, он ведь мог бы быть врачом. Или художником. Или учителем. Этот крохотный человек мог бы стать кем угодно. У него могла бы быть семья, собственный дом и та внутренняя заполненность, к которой обычно стремятся счастливые люди, но тот самый ублюдок сверху захотел, чтобы все было иначе. Этот мальчик мог не родиться вообще или оказаться брошенным в самом начале этого дерьма, но он здесь. Ему суждено умереть у Дэрила на руках.

Дэрил не знает, почему ему так больно.

Дэрил не знает, что сейчас для этого малыша было бы лучше.

Если бы он мог - он бы отдал свою жизнь ему. Но есть ли смысл в этой жизни?

Есть ли смысл жить в мире, в котором ты до самой смерти вынужден бежать? Есть ли смысл бороться, зная, что все равно уже ничего не изменить?

Дэрил уже и не помнит тех времен, когда люди были уверены в завтрашнем дне. Ему кажется, что он находится у самой черты всю свою жизнь. Все эти годы Дэрил следовал, следовал за тем, за кем просто не может не следовать, за тем, кто дает ему на это силы, и, видит тот засранец сверху, он шел бы за ним еще столько же, но сейчас, в этой запыленной, тесной, закрытой от мира комнатке ему вдруг захотелось остановиться.

Он вдруг перестал понимать, зачем.

Пацан смотрит прямо ему в глаза, сжимая остывающую руку матери и жалкие останки его уставшей души, и Дэрил вдруг понимает, что просто обязан прижать его к себе и - черт, черт, черт возьми! - качаться из стороны в сторону, закрывая это беззащитное существо от тягот и ужасов этой жизни, шептать ему: все когда-нибудь будет хорошо.

Шептать: просто закрой глаза.

Поглаживать по спине, дожидаясь, когда его дрожь утихнет хотя бы на пару секунд. Убаюкивать его хоть еще тысячу лет. Хотя бы попытаться успокоить. Достать нож так аккуратно и тихо, чтобы он этого даже не заметил.

И сделать то, что нужно. Максимально быстро и безболезненно.

Без единого звука.

Проходит еще пару бескоречностей минут, прежде чем Дэрил понимает, что по ту сторону окна, сидя на крыше, за ним наблюдает рыжий кот.

Три.

***

Дэрилу уже несколько лет как целая вечность, когда в один прекрасный день он становится старше еще ровно на столько же. У Дэрила вечно прищуренный уставший взгляд, отросшая, спадающая на глаза челка и куча пережитого дерьма за спиной. Он чувствует себя бесконечно старым и износившимся, повидавшим слишком многое и слишком малое одновременно, но при этом готов в любую минуту встать на защиту своей группы.

Дэрилу есть, ради кого жить, но с самого какого-то-там-сраного-дня, когда Мэрл, подняв голову, посмотрел на него подернутыми мертвой пеленой глазами, он перестает понимать, зачем это делает. Зачем пытается бороться против того, что уже не обратимо. И он не знает, нужно ли это кому-то вообще, но все еще борется.

С самого какого-то-там-сраного-дня, когда Дэрил на какой-то миг вдруг остается совсем одним, тем самым маленьким, потерянным, брошенным мальчиком, он начинает нуждаться в разрядке. С самого какого-то-там-сраного-дня Дэрил выбирается по утрам в лес и убивает не больше одного ходячего. Не больше одной чашки кофе.

Дерилу несколько лет как целая вечность, когда все, что связывало его с прошлой жизнью, с треском валится в пропасть. Дэрилу бесконечно-много-гребаных-лет как не пять, но это первый в его жизни раз, когда он позволяет себе дать волю своей слабости. Дэрил уже бесконечно-много-гребаных-лет как не ребенок, но тогда, когда Мэрл поднимается и, хрипя, ковыляет в его сторону -

он плачет.

***

Три.

Дэрил заходит в старый, скрипящий практически всем своим существом дом и без труда находит нужную комнату. Почти беззвучно протискивается в полуоткрытый проем и прочно запирает за собой дверь.

Два.

Двое ходячих, пошатываясь, медленно поворачиваются и хромают прямо к нему.

Дэрил достает нож, растягивая губы в привычной ухмылке.

Один.

С сегодняшнего дня одной чашки кофе недостаточно.