14.

На махровом ковре лежит средство для чистки окон.

В небоскребе напротив свалилась гнилая крыша.

А солнце пылает в своей небесной нише,

И жарко настолько, что, кажется, плавятся стекла.

Снизу слышен лишь хрип и шаркающий звук шагов.

И, кажется, валит дым прямо от асфальта,

Раскаленного до черноты. И былого гвалта

Уже нет и не будет в мире. Итог таков.

Были крики и слезы. Отчаянье, боль и паника.

Люди дохли, как скот. А потом оживали снова.

И не было больше в мозгу их мысли и слова.

Лишь инстинкт. Злая шутка Всевышнего - вечного странника.

У нее не осталось родных в этом затхлом мире.

Все они - мертвецы, завязжие в мерзкой копоти

Пустого существования и вечной жажды плоти.

Она каждый день проверяет замки в квартире.

Ходячие ломятся, почуяв запах живого.

И тогда она, в панике рот зажимая рукою,

Забивается в угол и молится об упокое

Души своей. Или, быть может, кого-то другого.

Она раз в неделю пытается вымыть окна.

Размазывает по стеклам остатки мыльного средства.

Дает высыхать и устало садится в кресло.

Что-то вяжет, порой разрывая случайно волокна.

Она экономит пищу - пьет только воду.

Все туже завязывает ремень на брюках.

Срывается. Наливает мартини в рюмку.

Размышляет о жизни. И вспоминает свободу.

Она знает, есть выжившие - видела их на улицах.

Делает ставки - кто больше всего протянет.

Мир безумно жесток. И он неизбежно вянет.

Она зажигает сигару, устало сутулится.

Она хочет уйти. Но не так, как все остальные,

Оставляющие куски плоти в зубах ходячих.

Она хочет уйти сама. Пусть больной и незрячей,

Но собой. Разлагаясь в квартирном быту и гнили.

Солнце палит нещадно, дурманя пустую голову.

В небоскребе напротив, хрипя, ковыляют мертвые.

Все в крови и останках их старые вещи потертые.

А она моет окна, повинуясь сознания зову.

Все, что движет ей - это не более, чем привычка.

От ходячих ее отличает лишь ясность мыслей.

Она летит вниз. Количество мертвецов - бесчисленно.

Она умерла сама. Конец.

В кавычках.